Сладкий постыдный дым

Басы ударяют по ушам, отдают где-то в груди. Алекс купается в свете прожекторов, наслаждается выкриками из толпы, перекрывающими его собственный голос. Его голос трещал на верхах, но всё равно звучал чётко. Каждая строчка песни была проглочена зрителями, возвращена эхом, усилена вспышками телефонов и поднятыми руками. Алекс отдавал сцене всего себя. Он начинал заново дышать каждый раз, когда выходил, каждый раз, когда музыка начинала оглушать, Алекс чувствовал себя по-настоящему живым. Когда музыка стихает, словно весь замолкает, чтобы громко прокричать и радостно зааплодировать. Это тот момент, когда сердце Алекса замирает, на глазах выступают слёзы от переизбытка чувств. Каждый концерт он умирал, и перерождался снова. Их группа состоит из четырёх человек. Они прощаются и спускаются со сцены, тут же попав в лапы фанатов и фанаток. Это было неизбежно. Они тянули руки и говорили наперебой, протягивали подарки. По Алексу прошлось несколько десятков пар рук, потрогав везде, где только можно, но это стало... Привычным? Он научился не обращать внимания на подобное. Алекс быстро собирает свои вещи в гримёрке и отмахивается, что поедет один. Парень постоянно оглядывается. Он натягивает капюшон на голову и почти бежит к чёрному ходу. Тишина звенит в ушах. Алекс почти набрасывается на него, обнимая за шею. От Шлатта пахнет перегаром и табаком. Он чуть сгибается, чтобы Алексу не пришлось висеть на нём. Тихая, хриплая усмешка. — Ты отлично справился, утёнок, — Шлатт целует его в висок, всё ещё мокрый. От Алекса пахнет потом и сценическим гримом. — Хочешь выпить? — С удовольствием. У Шлатта в машине всегда есть бутылка какого-нибудь алкоголя. Или банка дешёвого пива. Она стоит впритык к стене, будто прячется от камер и людей. Грязная, с треснувшим зеркалом, стёртыми номерами и жёлтой наклейкой: "WARNING: No Airbags. We Die Like Men." на заднем стекле. Это был старый Chevrolet Caprice, цвета дождливого асфальта, с вечно скрипящими дверьми, сломанной ручкой с пассажирской стороны и сиденьем, которое не регулировалось уже лет пять. Когда двигатель заводился, он кашлял, как уставший курильщик, но ехал уверенно. На заднем сиденье покоились одеяла, подушки, какая-то одежда, будто кто-то недавно там спал. Кожаная обивка была вся в трещинах, пахло дешёвым дезодорантом, бензином и чем-то упрямо личным. Шлатт почти жил в этой машине. Иногда буквально. Алекс ныряет внутрь, как домой. Он устраивается на переднем сиденье и тут же подбирает под себя ноги, уже зная, что ему никто ничего не скажет. Шлатту даже нравится то, как компактно Алекс устраивается, словно очень красивое украшение для его девочки. Он так не вписывается в общее окружение, что даже привлекает. Его небольшой чемодан покоится среди подушек. Алекс быстро называет адрес, открывая бардачок со второго раза. Он достаёт пачку дорогих сигарет, которые специально оставил тут сам, ведь Шлатт курит какую-то дешёвую крепкую хрень. — Отель? — спрашивает Шлатт, проворачивая ключи. — Блять, клянусь, если это очередная вычурная хрень... — Ой, завались, — Алекс закуривает прямо в салоне. Сладкий дым обволакивает, оседает в лёгких и помогает расслабиться. Он редко курил, только если садился в его машину и после секса. — Я устал трахаться на скрипучем диване. У меня синяки на боках от пружин. Они наконец-то выезжают с парковки. Квакити приоткрывает окно, чтобы выпускать дым и не слушать бурчание Шлатта о том, какое же дерьмо он курит. — Я ненавижу отели. — бросает Шлатт, протягивая Алексу открытую банку пива. — На меня там смотрят, как на прокажённого. Алекс прыскает. Шлатт одевается так, будто досталв вещи из корзины для благотворительности. Пока Алекс, зачастую, носит брендовые вещи, вечно выглаженные и за огромные деньги, Шлатт надевает футболку с выцветшим принтом, поверх старая кожаная куртка, штаны с грязным коленями, а на ногах армейские ботинки. Он выглядел как олицетворение уличного и бунтарского. И Алекса это невероятно заводило. — Не дуйся. Иногда ведь можно себе позволить, — Алекс улыбается, берёт пиво и отпивает. Крепкое, он кривится, но всё равно пьёт. — Пусть смотрят на тебя и понимают, насколько их жизнь никчёмна. — Боже, ты отвратителен, — несмотря на сказанное, Шлатт хрипло посмеивается. Он одной рукой достаёт сигарету из пачки, зажимает между зубов, зажигает и бросает зажигалку к паре монет и пачкам презервативов. — Не делай вид, будто защищаешь их. — Алекс нагибается, тянет руки вниз, развязывая шнурки на кроссовках. — Эти придурки даже на меня смотрят как на последнее говно. Помнишь девчонку из "The Grand Belvoir"? — Ту рыжеволосую шваль? Такое сложно забыть. — Шлатт злобно смеётся. — У неё на утро так лицо скривилось, будто она вот-вот сблюет на свою дорогущую рубашку. — Ну, может, она начала бы лучше смотреться. — они смеются в унисон. Алекс давит носком на пятку, стягивает кроссовки и закидывает обе ноги Шлатту на колени. — Принцесса, я за рулём. — его плечи напрягаются, приподнимаются и он выпрямляется. Алекс только хихикает, задумав что-то нехорошее. Несмотря на свои слова, Шлатт кладёт руку ему на икру, гладит, будто это его расслабляет. Алекс давит ножкой на его пах, гладит ступнёй. Шлатт напрягался. Это было видно по тому, как крепко он сжимает руль. Настолько, что костяшки пальцев белеют. У него сводит челюсть от того, как сильно он сжимает зубы. — Ты сволочь. — хрипит он. — Зато гибкая, — мурлычет Алекс, чуть ударив его в бедро. — Хочешь, я и в отеле так сделаю? Шлатт не отвечает. Только кидает на Алекса испепеляющий взгляд, тут же вернув всё внимание к дороге. Алекс уже знает этот тон: обиделся. Ну или хочет немного поиграть. Принцесса притягивает к себе сначала одну ногу, ловко стягивает носок, будто делает это не в маленьком салоне старенькой машины. Потом то же самое со второй. Носки, скомканные, летят на заднее сиденье. Это не первые носки, которые Алекс оставляет в этой машине, уже зная, что ему их не вернут, и ему лучше их не искать. Алекс давит уже босыми ногами на его бёдра, раздвигая их в стороны. Пятка круговыми движениями ласкает пах, и его возбуждение можно почувствовать даже через два слоя ткани. — Ты серьёзно? — Шлатт не отрывает глаз от дороги, но в его голосе слышится трещина. — Что, не можешь сосредоточиться, пока я рядом? — Алекс царапает ногтем большого пальца ширинку. — Если ты будешь вести себя так, — Шлатт хватается за его икру, предупреждая. — Я врежусь в столб. Или в другую машину. И мы оба сдохнем. — Мне ещё нет двадцати семи. Шлатт резко сворачивает. Резко настолько, что машина взвизгивает покрышками на повороте, и Алекс чуть отлетает вбок, смеясь от восторга. — Мы приехали. — слащаво-любезно сообщает Шлатт, улыбаясь до ушей. Алекс радостно хлопает в ладошки. Он скидывает кофту и её тоже кидает на заднее сиденье. Подарок, если Шлатту станет тоскливо без него. The Grand Belvoir возвышался над улицей, как надгробие. Фасад из стекла и золота. Гигантские колонны, мягко подсвеченные, паркет в холле отполирован до абсурда, пахнет свежесрезанными лилиями и дорогим освежителем, который пытается задушить запах человеческой жизни. — Ты издеваешься? — Шлатт щипает его за бок, шипит. Алекс может только самодовольно улыбнуться, обняв его за руку и прильнув. — Один раз. — мурлычет он, потянув Шлатта за руку. — Всё за мой счёт. Бар тоже. Удивительно, как это помогло смягчить ситуацию. Алекс шлёпает босыми ногами по полу, не особо переживая о взглядах в их сторону. В каком-то смысле он тоже был богатым избалованным ублюдком, но в то же время не боялся замарать свои золотые крылышки в той грязи, в какой варится Шлатт всю жизнь. Шлатт был пятном на их красивой вылизанной картинке. Наверное, это единственная причина, по которой он хотел бы возвращаться. С трудом можно сдержать ядовитую ухмылку, когда они пялятся и считают тебя грязью под ногтями, но вынуждены потакать. Должно быть, он злорадствует, но Шлатту это нравится. — Спорим, они уже вызвали охрану? — шепчет Шлатт на ухо, пока они стоят на стойке регистрации и ждут свой номерок. — Отлично, помогут с чемоданом. — шепчет Алекс, ущипнув того за руку. Номер был слишком большим. Настолько большим, что даже тишина в нём звучала неуютно. Ступни Алекса дрожали, когда он касался ими холодного мраморного пола. Он практически сразу падает на гигансткую кровать с белоснежным бельём, сделанном из ткани, на которой даже пыль умирала от стыда. Подушки аккуратно взбитые, натянутые с армейской точностью покрывала проминаются под маленькой фигуркой Алекса. Шлатту тут не нравилось. Слишком дорого. Этот номер будто пытался вытеснить его обратно на улицу, в подворотню, где наблёвано и догнивает труп какой-то крысы, где ему и место. — Тебе действительно было важно притащить меня сюда? — Шлатт говорит так, будто его заставили шесть часов таскать камни под палящим солнцем. — Почему тебя это так отталкивает? — Алекс садится и смотрит на него снизу вверх оленьими глазками. — Я ведь сам всё оплачиваю. Шлатт сжимает губы в тонкую полоску. Это были его принципы, которыми он вообще не хотел пренебрегать, даже для такого звёздного мальчика. Шлатт определённо выиграл какую-то лотерею, встретив Алекса и став его лучшим любовником, и многие, кто находятся в положении Шлатта, были бы благодарны Господу за такое. Но Шлатту это не нравится. Алекс, не дождавшись ответа, падает обратно на спину. Он поднимает тонкую ножку и упирается ступнёй ему в грудь, слегка надавливая и улыбаясь. — Ну, не будь таким занудой. — он ведёт ножкой выше, — Разве тебя не возбуждает мысль о том, чтобы испортить эти самые простыни? — Алекс проводит рукой по хлопковым простыням и пышным одеялам. — Запачкать их своей спермой? Чтобы утром тётенька убирала их, делая вид, что ничего не замечает? Алекс задирает помятую футболку, оглаживая ладошкой впалый живот и грудь. Он улыбается, томно вздыхает, зная, как сексуально выглядит. Огонёк блестит в тёмных глазах, оставляющий на коже Алекса ожоги. Шлатт хватает его за щиколотку — она настолько тонкая, что ладонь обхватывает её кольцом — и легко отводит в сторону. — Я ненавижу этих богатых ублюдков. — хрипит Шлатт, подходя ближе к кровати. — Поэтому постоянно трахаешься со мной? Чтобы подтвердить своё превосходство? — второй ногой Алекс упирается прямо в лицо Шлатта, тихо хихикая, продолжая мять свою грудь. — Ты чертовски прав. — Шлатт забирается на кровать, и матрац тут же меняет свою форму, как по волшебству. — Но я бы с бо́льшим удовольствием отрезал им яйца. — И ты ещё меня называл отвратительным? — хихикает Алекс, обвивая его шею своими ручками, прижимая к его уху. — Хотя, твоё предложение звучит интереснее. Ты бы правда хотел делать это? — Ага, — кивает Шлатт, сжимая талию Алекса в руках. Он обхватывает его двумя руками, может удерживать на весу ари желании. Алекс полностью под ним, маленький и очаровательный. — Я бы заклеил стены своей старой тухлой спальни плёнкой, укладывал их на старый мат и медленно отрезал их huevos. Алекс затупил на секунду, прежде чем прыснуть и спрятать красное от смеха лицо в чужой шее. — Напомни, почему я всё ещё с тобой трахаюсь? — Потому что я отличный любовник? — не без зазнайства предполагает Шлатт, улыбаясь. — Потому что я трахаю тебя? Все эти богатые ублюдки трахают, скорее, своё отражение? — Вау, у тебя удивительно глубокие познания, — Алекс кусает его за мочку уха и оттягивает. Он с удовольствием подставяет чувствительную шейку под влажные поцелуи. — Уверен, ты хоть раз отдавался за пиво. — Ты так низко меня оцениваешь? — будто с обидой спрашивает Шлатт, не упуская возможности ответить, и смыкает зубы на чужой нежной шее, выбивая первый сладкий стон. — Нет, я просто реалист, — выдыхает Алекс, выгибаясь под его горячими руками и поцелуями. — Видел бы ты себя. Итак одеваешься, как педик, с этими тупыми вырезами на груди и узкими джинсами... Не пизди, что к тебе ни разу не подъезжали с предложением. Я тебе не поверю. — Даже так, ты всё равно трахаешься со мной. — Шлатт приближается к его лицу, опаляя горячим дыханием его лицо. — Ты тоже маленькая шлюшка. Сам мне пьяный рассказывал о том, как отсасывал какому-то продюсеру. — И где я теперь, — Алекс обводит руками номер. — И делюсь с тобой этим совершенно бесплатно. — Ты бы лёг ещё под кого-то, если бы это было выгодно? — Шлатт подозрительно прищуривается. — Ты ревнуешь? Как мило. — Алекс проводит пальцами по шее и зарывается в его кудрявые, плотные волосы, каким завидует каждая вторая девчонка, даже если он использует какой-то дешёвый шампунь. — Думаю, я успел к тебе привязаться. Шлатт впечатывается в его губы. Алекс без вопросов открывает рот, переплетая их языки. Шлатт скорее пытается сожрать его, чем целует: прикусывает верхнюю губу, проводит языком по нижней, чтобы пробраться в рот и коснуться кончиком нёба. Алекс прекрасно поёт. Его мелодичный голосок звучит ещё лучше, когда он выгибается под Шлаттом. Когда в судорожном оргазме повторяет его имя, как молитву. Когда скулит, умоляя быть грубее. Алекс стонет лучше порнозвезд, и иногда Шлатт ловит себя на мысли, что мальчик действительно мог бы стать прекрасной звёздочкой в мире порева. Алекс позволяет стянуть с себя футболку и штаны, отбросив их на пол, как мусор. Шлатт стягивает с себя куртку и через верх стягивает тряпку, которую должен называть майкой. Алекс такой маленький, что Шлатт блится ненароком порвать его. Но каждый раз его тельце идеально принимает его форму и размер, словно это чудо создано для него. — Шлатт... — зовёт Алекс, прижимая его к своей шее. Ему так нравится то, как Шлатт целует и ласкает самое чувствительное место. Он отвечает что-то невнятное, скорее просто дыхание. Его губы скользят ниже, по идеальной мягкой коже, язык оставляет длинный влажный след вдоль ключицы. — Ты знал, что ты идеальный? — шепчет Шлатт. Его голос будто хрипотца в старом радио: грязный, тёплый, честный. Алекс стонет, когда Шлатт впивается зубами в его плечо, оставляя красный след. Такие интимные комплименты от Шлатта редко можно получить, и каждый ценится, отпечатываясь в памяти. Руки Шлатта, большие и сильные, оглаживают его тельце везде, куда могут добраться. Они проходят по спине и выпирающим лопаткам, мозолистые пальцы сминают талию и бёдра. Он мягкий, как зефир. Алекс задыхается, вцепившись в его спину ногтями. Его тело дёргается, как от электричества, и Шлатт чувствует это. Маленькое, тонкое создание под ним дрожит и стонет, не пытаясь быть сдержанным. Шлатт смотрит на него. К румяному лицу прилипли прядки тёмных волос, губы влажные от слюны и приоткрыты, глаза искрятся невинностью и желанием. Прекрасный. — Скажи ещё раз. — Что? — не понимает Алекс. — Моё имя. Это кажется чем-то слишком неловким. Алекс, разморённый, немного пьяный и потерявший разум от прикосновений, не шибко сопротивляется. Но в конце концов, его кукольное личико украшает улыбочка, как у хитрого кота. Медленно, нарочито выговаривает: — Шлатт. И снова, с придыханием, с дрожью в животе: — Шлатт... Его голос — песня. Грязная, чувственная, святая. Ручки снова касаются шеи, будто если Алекс отпустит, всё это в моменте исчезнет. И отель, и Шлатт, и звуки, и его тепло. Алекс вздрагивает, когда пальцы с хододной смазкой касаются задницы. Двух пальцев уже достаточно, чтобы довести его до мелкой дрожи. Его бросает в жар, на лбу выступают испарины. Ноготки оставляют красные полосы на плечах и спине, хотя Алекс даже при большом желании не сможет обхватить его руками. — Каждый раз удивляюсь тому, как легко ты меня принимаешь, — сладко шепчет Шлатт ему на ухо, — Такой маленький, что я мог бы трахать тебя, держа одной рукой на весу. Что думаешь, принцесса? Алекс млеет, выгибаясь. Он двигает бёдрами, сам насаживается на пальцы, лишь бы почувствовать хоть какое-то трение. Твёрдый, горячий член заполняет Алекса, распирая изнутри. Шлатт большой. Сравнивая с размерами Алекса просто гигансткий. Его хрупкое тельце трясётся, когда толчки становятся слишком быстрыми, когда член ударяется о несчастную простату, будто желая свести его с ума. Шлатт слизывает с горячей щеки слезинки. Сквозь крики, стоны и скулёж, слышатся просьбы не останавливаться в перемешку с именем Шлатта. Алекс не умел быть тихим, и обычно их слышал весь отель, но Шлатту это нравилось ещё больше. Это звучит так красиво, что грех жаловаться. — Такой хороший мальчик, принимаешь меня всего, — шепчет Шлатт, обнимая Алекса и прижимая к своему телу, активно вдалбливая в кровать. — Ты просто, блять, замечательный. Мальчик захлёбывается собственными рыданиями, то ударяя Шлатта по плечам, то снова умоляя его. Он знает о каждом слабом месте, о каждой точке, на которую стоит надавить, чтобы Алекс крупно дрожал. Член малыша, зажатый двумя телами, стимулируемый трением от толчков, слишком неожиданно кончает, заливая румяную грудь спермой. Алекс выгибается и запрокидывает голову, трясясь в судорожном оргазме, пока Шлатт двигается вопреки тому, как крепко его сжимают прямо сейчас, продлевая удовольствие. Он заполняет Алекса полностью, и не выходит, пока его член не высасывают до конца. После криков тишина комнаты кажется оглушительной. Они тяжело дышат, лёжа на помятый простынях, испачканных спермой, смазкой и по́том. Шлатт закуривает, лёжа на спине, а Алекс сонно тянется к нему и укладывается на грудь. — Устал, принцесса? — Шлатт усмехается. Он гладит Алекса по голове, перебирает прядки мягких волос. Алекс мычит что-то нечленораздельное. Его славный голосок охрип, и на ближайшие дни горло лучше не напрягать. Шлатт вздыхает, быстро докуривает и целует Алекса в лоб, обнимая. Мягкая постель мигом помогает заснуть, и иногда он всё таки может делать исключения, чтобы переночевать в подобном месте.