это любовь

      Танос открывает дверь бесшумно. Пьяной походкой пробирается внутрь их квартиры, стараясь не шуметь. Бесполезно. Сегодня это уже ничего не изменит.       Первое, что он видит, это спину Намгю. Тот сидит на кухне, закинув ноги на соседний стул. Сигарета тлеет в пепельнице рядом. Плохой знак. Намгю курит только в моменты, когда совсем не справляется со своими эмоциями. И никогда не курит в квартире. Говорит его раздражает сигаретный запах.       Напряжение чувствуется с порога, но Танос, заранее успокоенный алкоголем, старается его игнорировать. Он молча наливает себе воды и, облокотившись о столешницу, наблюдает. Намгю не оборачивается, закуривает вторую сигарету. Следит за ним только через отражение в окне.       Первым нарушает тишину Танос. Ставит стакан на стол, подходит ближе и обнимает Намгю за шею, наклоняясь. Кладёт подбородок ему на голову, зарывается носом в волосы.       — Почему не спишь? Поздно же.       — Не мог уснуть. — отрезает Намгю.       Лицо его напряжено, взгляд ледяной. Он медленно поворачивается. Танос пьяно улыбается. Намгю рывком оттягивает ворот футболки, выискивая следы. Долго искать не приходится. Отпечаток тёмно-красной помады прямо под челюстью. Ещё пара на ключицах. Он резко скидывает руки Таноса, вскакивает, отходит назад, будто его обожгло. Его знобит – от злости, от боли, сам уже не понимает.       — Я ведь так и знал, блядь... — голос дрожит, в нём такое разочарование, что Таносу сдавливает живот.       — Я... могу объяснить... — Субон тянется к нему, хочет взять за руку, притянуть, успокоить грядущую истерику.       — Не смей. Даже прикасаться. Мне не верится, как ты можешь быть таким уёбком. Ты же обещал.       — Кис, ну ты же знаешь..       — Субон. Ты. Обещал.       Намгю отворачивается, резко выходит на балкон. Обнимает себя за плечи, ходит туда-сюда, пытается успокоиться. А Субон просто стоит. Он знает, что все его оправдания были уже сказаны. Миллион раз.       — Darling, — он делает шаг вперёд. — Секс для меня это просто потребность. Какая разница, с кем, если я думаю только о тебе? Люблю – тебя. Только тебя.       Он тянется, осторожно касается руки Намгю, будто проверяет, можно ли ещё.       — Это ничего не значит. Они – никто.       Намгю гаснет. Его глаза вспыхивают чистой яростью, и тут же тухнут. Он снова отходит, будто отравился воздухом. Начинает дрожать. Он ненавидит себя за то, что всё ещё слушает. Всё ещё прощает.       — Я не хочу даже слышать твой голос. — Он прикрывает уши, голос срывается. — Ты блять обещал не трахать этих клубных блядей.       — Я много чего обещаю, — устало бросает Танос. Облокачивается на стол, закуривает. — Мне надоело оправдываться.       — Тогда в чём, нахуй, смысл? Зачем ты со мной, если трахаешься с другими?       — Потому что мы любим друг друга       — Я этого не чувствую, Субон.       Намгю быстро обувается, накидывает куртку и выбегает из квартиры. Танос пытается звонить, писать, но в ответ только тишина. Намгю ставит телефон на беззвучный. Он не может дышать рядом с ним.       Ветер хлещет по лицу. Намгю только сейчас замечает, что всё это время бежал. Грудь горит, воздух режет лёгкие. Он останавливается, прислоняется к перилам моста, прикрывает глаза. Руки дрожат.       Он чувствует себя жалким. Идиотом. Как он снова в это вляпался? Телефон вибрирует – Субон. Он смотрит на экран, сжимает кулаки. Потом резко бросает телефон на асфальт. Тот отскакивает, но не разбивается.       "Люблю тебя, возвращайся скорее домой", — всплывает сообщение. Он сжимает челюсти от злости.       Любишь? Значит, вот такая у нас любовь?       Он садится прямо на бордюр, закрывает лицо руками. Может, стоит уехать. Исчезнуть. Он больше не может жить, словно кого-то ждёт. Ждёт, что кто-то станет другим. Он достаёт сигарету, но руки так дрожат, что он не может её поджечь. Спичка гаснет одна за другой.       — Чёрт... — выдыхает он. И тут — рядом останавливается машина. Окно опускается.       — Эй. Намгю, всё в порядке?       Он поднимает голову. Лицо знакомое. Один из тех редких, случайных, но ярких людей. Через секунду узнает работника своего клуба, с которым пару раз разговаривали – быстрый ум, тёплый голос. Намгю не отвечает. Просто смотрит. А внутри пустота. Но именно она заставляет его кивнуть.       — Садись. Поехали. И он садится.       Машина трогается с места. Радио играет тихо, что-то фоновое, бессмысленное. Намгю откинулся на спинку сиденья, прижимая к коленям ладони, чтобы унять дрожь.       — Тебя подбросить домой? — голос ровный, спокойный. Словно ничего не происходит.       — Нет... Я не хочу домой.       Намгю смотрит на него. Всё тело ломит из-за недавней пробежки. Не каждый ведь день наркоман бежит несколько километров. Но он кивает. Бармен— Ханёль, так его звали? – не задаёт лишних вопросов. Минут двадцать они просто едут по ночному городу. Мимо пустых улиц, неоновых вывесок, таксистов на обочинах и закусочных, где всё ещё кто-то пьёт кофе из картонных стаканов. Намгю чувствует, как дыхание становится ровнее. В груди всё ещё невыносимо бодьно, но уже не так остро. Как минимум он сейчас не один.       — Ты не должен быть с ним, — говорит Ханёль       — А ты откуда знаешь, с кем я должен быть? — язвительно бросает Намгю.       — Я не знаю. Зато вижу как каждый раз Танос выходит из клуба с новой девушкой, держа её за талию. Иногда с парнями, но редко.       Тишина.       Ханёль бросает взгляд на него.       — Ты не обязан возвращаться. Даже если он тебе мозг выжег, даже если кажется, что больше ни к кому не потянешься. Это не правда. Потянешься. Главное сейчас это выйти из зоны радиации, пока не выгорел до тла. Намгю молчит. Прожигает взглядом дорогу.       — Отвези меня к себе.       — Слушай, я не это имел в виду...       — Не надо. Просто... Пожалуйста.       Ханёль кивает. Он не идиот, не святой, но в этой просьбе не слышится страсть. Только усталость. Словно Намгю просто боится остаться один на один.

***

      Пепельница полна, телефон в руках разряжен до нуля. Танос не спал. Он сидел на полу, облокотившись о стену, глядя на пустой диван.       Он всё испортил.       И каждый раз – прощение.             Каждый раз – одни и те же сцены и слова, после которых всё снова становится "как раньше". Намгю ломается под его прикосновениями, под его словами, под его глазами. Но не в этот раз.       Слишком тихо.       Слишком долго не отвечает.       Слишком... далеко.       Он открывает инстаграм. История: затемнённый вид с балкона, сигарета, бокал вина. Не его квартира.       Следующая сторис — чужая рука на плече Намгю. Мелькает тату.

      Он что, сейчас с другим?

      Сука.

      Он резко встаёт. Голова гудит от недосыпа, от сигарет, от злости. Он не боится конкурентов. Он их сжигает. Потому что Намгю – его. Единственное, к чему он вернётся в каком угодно состоянии. Он надевает куртку и выходит.       Он его найдёт.

***

      Свет просачивается сквозь плотные серые шторы. Всё будто в тумане, а тишина давит на голову и уши. Тишина, в которой никто не орёт, не извиняется, не лезет в душу, не пытается заставить "почувствовать любовь".       Намгю просыпается медленно. Голова гудит, тело ломит, но впервые за долгое время никто не тянет одеяло, не шепчет на ухо липкие извинения, не прикасается без разрешения.       Он открывает глаза. Чужая комната. Постель незнакомая. Просторная. Пахнет лавандой и табаком.       Из кухни доносится еле слышный скрип, словно кто-то ставит чашку на стол.       Намгю встаёт, натягивает первые попавшиеся футболку и шорты, идёт босиком по полу. Останавливается в дверях кухни. Ханёль сидит за столом, в футболке и трениках, волосы мокрые. Пьёт кофе. Не смотрит на него.       — Доброе утро, — говорит он, будто они не укрывались вместе ночью, как два зверя, сбившихся в нору от шторма.       Молча принимает чашку кофе, которую Ханёль ему подаёт. Горький. Крепкий. То что нужно.       — Я могу уйти, если мешаю, — вдруг говорит Намгю.       Ханёль вздыхает.       — Ты не мешаешь. Но и оставаться не обязан. Это твоя жизнь, Намгю.       — Это впервые, когда я не чувствую, что должен что-то делать, чтобы заслужить чужую доброту.       — Может, потому что не обязан её заслуживать?       Тишина. Только тикание дешёвых настенных часов. Намгю смотрит на руки, обхватывает кружку так, словно греется. В голове миллиард мыслей, о том как там Субон, и что будет дальше.       — Скорее всего он будет меня искать, — почти шепчет он.       — Я знаю.       — Он никогда не отпускал. Знал что даже когда я уходил, то всегда возвращался.       — Не хочу. Намгю смотрит на него. Глаза у него немного потухшие, но внутри что-то едва заметно двигается. Он медленно кивает.       — Я останусь на пару дней. Только... не лезь ко мне.       — Без проблем. Я даже могу спать в другой комнате, если хочешь.       — Просто… не трогай меня, пока я сам не захочу.       — Слушай, я не ради секса соглашался тебе помочь. Ты хоть помнишь как дышать? Жить без него.       — С трудом. Но, кажется, вспоминаю.       Он старается не думать обо всём этом: о Субоне, о том, как сел в машину практически к незнакомцу, как поехал непонятно куда, напился, переспал, а теперь сидит на чужой кухне в чужой одежде.       — Только ты это… никому, ладно?       — О том, что мы переспали, или что ты у меня ночевал?       — Оба.       — Пфф… Танос тебе изменяет на каждом углу. Мы за баром даже ставки делаем — с кем он уедет сегодня. Иногда–       — Ханыль. Лучше заткнись. — Намгю обрывает его на полуслове, хлопая ладонью по столу, бросая на него злой взгляд. Это явно не тема для утреннего диалога.       — Ладно, сорян. Я просто к тому, что он тебе изменяет без остановки. А ты... ну, переспал один раз. Считай, уравнял счёт.       Намгю молчит. Прячет лицо в ладонях. Очень хочется разнести тут всё к чёрту: посуду, стол, лицо Ханыля. Но нет. Жалко квартиру. Жалко себя. Он ещё не настолько опустился, чтобы устраивать истерику перед подчинённым.       — Ничего, если я закурю? Спрашивает скорее из вежливости. Помнит, как вчера они курили на балконе после секса. Помнит, как Ханыль прижимался к нему, гладил по спине, пытался быть "нежным".       Помнит каким грязным он чувствовал себя до самого утра. От этого вспоминать мерзко.       Ханыль молча протягивает пачку с зажигалкой сверху. Намгю закуривает. Смотрит в окно. В голове проносится:       "Интересно, как там Субон? Он вообще спал сегодня? Или всё ещё ищет меня?"       — Ты красиво куришь. И вообще… ты красивый.       — Ханыль, прекрати. То, что было между нами это проявление слабости с моей стороны. Одна ночь. Этого больше не повторится.       Но это повторилось.              Ещё.       И ещё.       И ещё.       Ханыль продолжает работать в "Пентагоне". Намгю устраивает вечеринки, живёт у него, медленно растворяется в этом быте. С Ханылем спокойно. Он не дерётся, не ревнует, не врёт. Видно, что любит. Даже слишком.       Намгю считает что не заслуживает такого отношения к себе, что него не за что любить, но Ханыль продолжает тянуться, льнуть ближе, смотреть своими большими тёмными глазами, что у Намгю все внутри сжимается.       Проходит несколько недель. Ханыль признаётся в чувствах. Намгю отвечает взаимностью. Врет. Просто потому, что удобно.       Да, всё хорошо. Почти.       Но скучно.       Слишком правильно.       С ним не поругаешься до истерики. Не закроешься в ванной с таблетками. Не будет того дикого, животного секса, когда боль как лекарство, а страсть как насилие.       Он начал сравнивать. "Субон целовал иначе." "Субон трогал по другому, не так." "Субон был страстью. Ханыль –компромиссом. Или нет, заменой."       Секса становится меньше. Намгю начинает раздражать даже как Ханыль стонет его имя. Слишком покорно, слишком ласково. От этого хочется выть. Субон таким не был. Он был ураганом, сносил всё на своём пути, оставляя после себя укусы и засосы по всему телу, что на Намгю и целого места не оставалось.       А Субон продолжает искать. Пишет, звонит, умоляет. Подкупает охрану. Приходит в клуб – его вышвыривают. Он упрашивает общих знакомых, друзей, бывших. Никто ничего не знает. Инстаграм жив, но там только силуэт Намгю, руки, дым, бокал, ночь. Без лица. Без местоположения. Без намёка.       И это приятно.       Сладко.       Месть.       Нравится думать о том, как однажды он найдёт этого ублюдка (пока непонятно какого из) и заставит его есть асфальт. Как он пожалеет что вообще подошёл к Намгю.       Субон сходит с ума. А Намгю пьёт коктейль на баре и улыбается. Пока в один момент, просто из прихоти не просит охрану:       — Если он придёт сегодня… не выгоняйте. Я хочу его увидеть.

***

      Пятничная ночь. Музыка долбит так, что глохнут мысли. Стробоскопы вспыхивают, заливая толпу синтетическим светом. Намгю стоит у диджейской, наблюдает за залом. В бокале остатки джина с лаймом. На нём легкая белая полу-прозрачная рубашка, подчёркивающая ключицы и шею. Он знает, как выглядит. Он специально так оделся.       Он чувствует его ещё до того, как увидел.       Субон.       Сразу узнаваемый силуэт. Кожаная куртка. Тёмные глаза, выжженные бессонницей.       Он стоит у входа. Медленно идёт сквозь танцпол. Не отрывая взгляда от Намгю.       Пульс бешеный. Намгю делает глоток. Смотрит на него в упор. Без эмоций.       Субон приближается.       — Привет, кис.       Намгю поворачивает голову.       — Скучал?       — Каждый чёртов день.       Пауза. Их тела почти касаются. Шум вокруг становится фоном. Субон пахнет так же, как раньше. Табак, алкоголь, что-то ещё… чужое, но родное.       — У тебя кто-то есть, да? — спрашивает Танос.       — А тебе не всё ли равно?       Субон усмехается.       — Если бы было — я бы не приходил.       Он делает шаг ближе, так, что их носы почти касаются. Намгю не отходит.       — Десять минут. — шепчет Танос. –Один раз. — Я не твоя вещь, Субон. И не пойду сразу как ты пальцем позовешь.       — Но ты же скучал. – Танос подходит опасно ближе, проводит ладонью по открытым ключицам и груди, по предплечью. Знает зачем он так вырядился, и что у того крышу сорвет просто моментально.       — Заткнись. И он тянет его за воротник, утаскивая в толпу.       Запертая кабинка. Шум глушится громкой музыкой и тяжёлым дыханием. Они прижаты друг к другу, как два зверя. Намгю охотно отвечает на каждое действие, поддаётся рукам, подставляется под поцелуи и укусы. Танос хмыкает.       — Он ведь тебя даже не заводит, да? —Танос заводит ладонь в длинные волосы, хватая их на затылке, и оттягивая вниз, вызывая лишь протяжное мычание, прикусанную губу и закатанные глаза. — Можешь даже не отвечать, я знаю.       — Ты такой... сука... — шепчет Намгю, царапая его спину.       — Мразь... — отвечает Танос, целуя с такой яростью, как будто хочет откусить язык.       Это не любовь.       Это не секс.       Это война.       Одежда даже полностью не снята, а лишь приспущена. Намгю отчаянно хватается пальцами за всё, за что только может ухватиться, а Танос держит его с такой силой, словно Намгю может исчезнуть прямо сейчас. Они трахаются с такой ненавистью, что будто мстят друг другу телом за весь этот разрыв.       Когда всё заканчивается, Намгю не смотрит в глаза. Он застёгивает джинсы, приводит в порядок волосы и выходит, не обернувшись.       Он заказывает у бара ещё несколько шотов, выпивает их один за другим, чувствуя, как спирт обжигает горло и мозг. Курить. Срочно нужно покурить. Он резко разворачивается, но как назло встречается взглядом с Ханылем. Тот явно чем-то обеспокоен.       — Всё хорошо? — осторожно спрашивает Ханыль.       — Да, просто... ночь тяжёлая. Работай дальше, Ханыль.       Он отрезает, не давая повода для расспросов, и выходит из клуба. Толпа раздражает. Музыка раздражает. Всё раздражает. Он отходит подальше, за здание, туда, где редко кто бывает. Голова забита мыслями о том, как же он будет оправдываться перед Ханёлем.       А будет ли вообще? Намгю не признается в этом даже себе, но в глубине души хотел бы чтобы Ханёль их увидел.. или услышал. Мысль о том что этот сладкий мальчик снова увидит его с Таносом заводила. Сильнее, чем когда-либо смог бы Ханёль.              Спина скользит по прохладной стене вниз, и вскоре Намгю уже закуривает, наблюдая за серым дымом, который тает в ночи.       Всё ещё не верится в то, что только что произошло. Руки дрожат то ли от стресса, то ли от того, насколько это было хорошо. Слишком хорошо. До головокружения.       И всё равно мало. До абсурда мало. Мало Субона.       Он уже достаёт телефон, чтобы напечатать "Подходи к нашей курилке. Есть о чем переговорить." но отправить не успевает.       Шарканье подошв по асфальту. Он поднимает взгляд — и замирает.       Субон идёт прямо к нему. Бабочки в животе будто с цепи сорвались. Но Намгю не подаёт виду. Он встаёт, скрещивает руки на груди, встретив взгляд.       — Знал, что ты будешь здесь, — Субон ухмыляется, подходя ближе.       — И чего ты так на меня смотришь? Разве остался неудовлетворён? Или... не понравилось?       С каждым словом он приближается. Голос становится ниже, глуше, почти интимным.       Субон кладёт ладонь ему на спину, пальцами проводит вдоль позвоночника, будто зондирует, отслеживает каждую реакцию. Дыхание Намгю учащается — и Танос это чувствует.       — Неужели он трахает тебя лучше? Или ты его? — шепчет он, скользя губами к уху. — Хотя мне, если честно, плевать.       У Намгю срывает крышу. Он резко хватает Субона за воротник и швыряет его к стене. Резко, грубо, как любит. Колено оказывается между ног Субона, и прежде чем тот успевает вымолвить что-то ещё — Намгю жадно впивается в его губы.       Это не просто поцелуй — это вызов. Это ярость, страсть, голод, от которого сводит челюсти.       Они оба знают, во что играют.       Оба делают всё, чтобы свести друг друга с ума. Они хотят друг друга так, как нельзя хотеть. Без остатка. До потери контроля.       И именно этого им и не хватало.       Намгю резко отстраняется, вытирая губу большим пальцем. Оба тяжело дышат, пристально глядя друг на друга, будто молча решая, кто первый скажет "пошли", или кто сорвётся снова. Субон с усмешкой касается нижней губы, где всё ещё чувствуется укус.       — Поехали, — говорит Намгю коротко.       — Куда? — Танос поднимает бровь.       — Домой. В квартиру. В нашу квартиру, если ты не забыл.       У Субона на лице мелькает что-то, похожее на удивление, быстро сменяющееся на довольную ухмылку. Он не говорит ни слова, просто развернувшись, направляется к стоящей на парковке машине. Намгю идёт следом, как будто всё это происходило сотни раз.       В салоне пахнет дешёвым освежителем воздуха и чем-то неуловимо знакомым. Пока они едут, никто не говорит. Только радио на фоне выдает глухие биты какого-то клубного трека, и Субон раз за разом бросает взгляды на Намгю, будто боится, что он исчезнет снова. Он осторожно кладёт ладонь на бедро Намгю, погладив его большим пальцем. Всё это время Танос наблюдает за реакцией, и когда видит зелёный свет – сжимает пальцы сильнее.       Дверь хлопает за ними, как будто ставит точку в длинном, изматывающем предложении. Субон идёт первым, скинул кроссовки, прошёл вглубь квартиры, на автопилоте зажигая свет. Всё здесь такое же, как было полтора месяца назад: их хлам, их запахи, их прошлое, и настоящее, застывшее в пыли на полке с пластинками и в смятых простынях на диване.       Намгю заходит чуть медленнее. Сначала взгляд скользит по комнатам, потом по Таносу. Он неуверенно опирается на дверной косяк, будто боится, что стоит ему войти полностью он останется.       — Здесь ничего не изменилось, — выдыхает он.       — А что должно было? — Танос садится на край дивана. — Уходил ведь ты.       Он не звучит злым. Он звучит как человек, которого бросали до этого, и который каждый раз делал вид, что ему плевать. Но сейчас не притворяется.       Танос хмыкнул, притянул к себе, прильнул губами к шее Намгю и глубоко вдохнул, будто хотел разобрать его запах на ноты.       — Всё ещё пахнешь им, — прошептал он, улыбаясь губами, и сморщив нос. Мерзость. — Дай угадаю, он готовил тебе завтраки и вытирал слёзы. Мило.       Намгю ничего не ответил. Он знал, что началось. Он знал, что будет, и всё равно не отступил. Он сам поехал сюда. Сам вошёл. Сам не убежал, когда Танос взял его за руку в машине и переплёл пальцы.       Секунду спустя он уже был прижат к дивану, зажат между жадными руками, которые скользили, срывали, вгрызались в кожу сквозь одежду.       Он не тянул – он требовал. И Намгю позволял, как будто ничего другого в мире не осталось. Только Танос и его голос, жаркий, хриплый, пульсирующий в висках. Намгю нравилось его слушать, как Субон просто разговаривает, но когда у него срывает крышу, появляется вот эта хрипотца в голосе, и он становится ниже, Намгю заводится от этого ещё сильнее. Ему в целом много сейчас не нужно.       — Скажи, — выдохнул Танос, толкая его к спальне. — Скажи, что ты скучал. Что никто тебя так не держал.       — Я… — голос Намгю сорвался на всхлип. — Не могу…       — Я знаю, — хмыкнул Танос, уже опуская его на кровать. — Потому что только я тебя разбирал и собирал вновь по кускам каждую ночь.       Они сливались в дыхании, в лихорадочных движениях, в тяжёлых прикосновениях.       И тогда… Телефон Намгю завибрировал на тумбочке. Имя на экране: Ханыль. Пальцы Намгю дёрнулись, грудь сжалась. Он потянулся не думая, просто по инерции.       — О, нет, — Танос рассмеялся, глубоким, почти безумным смешком, не прекращая двигаться.       — Ну же, ответь. Пусть он всё слышит,       Он наклонился к самому уху и прошептал:       — Ответь. Пусть узнает, чего он никогда не сможет.       Субон наклоняется, чтобы оставить несколько поцелуев и укусов на шее.       – Тебе ведь это нравится. – Он тихо ухмыльнулся, проведя языком по шее до самой мочки уха. – Нравится мысль о том что он узнает обо всём так.       Намгю зажмурился, в попытке собраться. Позвонить Ханылю пока он трахается с Субоном, и попытаться заговорить... Он не мог понять, мысль казалась мерзкой, или заводила еще сильнее. Руки дрожали. Пальцы почти коснулись зелёной кнопки… и сорвались вниз, сбрасывая звонок.       — Прости, — прошептал он, то ли себе, то ли Ханылю. — Прости.       Но Танос не позволил об этом думать слишком долго, Намгю был сосредоточен на моменте где они рядом, дышат друг другу в губы, где Танос жадно держится за Намгю, наматывая его волосы на руку. Позже, уже в темноте, когда пульс наконец начал замедляться, Танос лежал рядом, наблюдая за ним в полутьме.       — Ты его любил? — спросил тихо.       — Я хотел.       — И он тебя?       — Он... старался. А я… всё время ждал, когда ты вернёшься. Даже когда ненавидел.       Танос выдохнул, обнял его за талию, прижав к себе.       — Прости меня за всё. Я… не мог видеть тебя с ним. Но и забыть не мог.       — Я тоже не мог, — сказал Намгю, сжимая его руку. — Ты как яд. Но, чёрт побери, я давно не чувствовал себя живым.