Светлая сторона греха

Sixthells – REDEMPTION;

Stromae, Pomme – Ma Meilleure Ennemie;

      — Эдем. Ты Эдем.       Я давно перенял на себя его роль, но только сейчас, когда твои губы произнесли это вслух, меня окатило волной осознания, что теперь это неотделимая часть меня. Все произносили его имя с придыханием, трепетно, с лестью, которой был достоин тот, кто возвёл этот проклятый рассадник грехов. Но из твоих уст его имя звучало как приговор. Как последний гвоздь в крышку гроба, удар сердца, последний рассвет и выстрел.       Итог.       Сухой факт.       Опустошение в вспоротой груди.       Я отвернулся, скосил взгляд на тебя. Сейчас мы были совершенно одни. С обнажённой душой и клинками, готовые пустить друг другу кровь во имя цели. Ты не удивлена, но решительности всё же в тебе поубавилось. Я ожидал увидеть в твоём лице знакомое с детства чувство — жгучую ненависть, — но не находил ни следа. Так гналась за мной, что растеряла всю злость и обиду? Потеряла часть себя, лишь бы утолить жажду справедливости? И готова ли ты вершить её прямо сейчас? Хватит ли сил?       Мне страшно хотелось, чтобы хватило.       И страшно хотелось, чтобы ты сдалась мне.       — Не удивлена?       Я медленно спустился с пьедестала, не отводя от тебя взгляда. Мне всегда было легко понять, что ты задумываешь. Ты — всё равно что вскрытый конверт. Я моргнул — и жесткий взор сменился маской заботливого наставника. О, я мог бы проделывать это вечно, лишь бы застать тебя врасплох, заставив сбиться, осознать, какое я чудовище и на что способно это слабое тело. Мне было достаточно щёлкнуть пальцами, дать разрешение, чтобы тебя растоптали в клубе, как мелкую сошку. Но давать тебе играть со мной было приятнее всего. Сексуальнее. Признаться, ты пробуждала во мне самые противоречивые и противоестественные моей природе эмоции.       Я был прав: в тебе не осталось сил бороться. Похоже, факт, что за личностью Эдема скрываюсь я, тебя добил.       — Не удивлена, но надеялась, что ошиблась.       — Тем же лучше. Меньше сил потратим на разговоры.       В груди что-то больно аукнулось. Не сердце, нет… Что-то другое воспротивилось моим словам, восстало и медленно, с тёплой кровью, оседало на моём разуме. Не может быть!..       — Джиюн…       Я до крови укусил губу. Хотелось, чтобы он свалил. Ну почему он не может посидеть спокойно хоть пару часов?       Твои губы дрогнули.       Что ж, будем использовать это себе во благо.       Я уступил ему, сливаясь с тенью, но не уходя насовсем.       Тяжёлая вибрация доносила его голос, от эмоций содрогались плечи, а по телу растекалось непривычное человеческое тепло… Слабак. Хотелось закатить глаза и ударить его по морде. Но так или иначе, всё шло по плану. В грудь упёрлось что-то холодное и острое. Ты всё-таки умеешь удивлять. Я разразился хохотом и поспешил на выручку этому слюнтяю.       Рот скривило от нежности. Плечи как-то отекли под тяжестью женских рук, что прижимали меня к себе. Казалось, по венам пустили раскалённое железо, сердце обратилось в вулкан, терялась тонкая нить чего-то важного, но пока ещё не открытого мне.       Так близко…       На миг челюсть сжалась: я не выносил касаний. В этом теле и так слишком много людей, куда ещё уместить чьё-то присутствие? Но от твоих объятий я вдруг почувствовал… силу. Вместе с нежностью и искренними слезами в моё тело вливалась сила и опьяняющая страсть, сродни адреналину, что будоражил всё тело, повышал скорость реакции и восприимчивость. Я опустил на тебя потемневший взгляд. Ты не испугалась, смотрела в ответ, будто слишком долго ждала этого мига, но не смела торопить.       Юнги ни за что бы не решился, — отчего-то подумалось мне.       Но я…       Грубо смял твои губы своими, сбивая дыхание нам обоим. Рвано, с укусами, я пробовал на вкус тебя, твою слюну, растворяя в этом слиянии всю свою ярость и накопившуюся усталость. Мои пальцы вплелись в твои волосы, оттягивая их назад и обнажая твою шею. Жадно целуя каждый миллиметр твоей кожи, я опустился к шее. Языком облизал выступ гортани, не сводя глаз с твоего лица, впился в шею. Под моими губами пульсировала сонная артерия, и мне страшно хотелось её перегрызть, задушить тебя своими поцелуями и желанием, лишь бы ты принадлежала только мне. О, такая жажда пугала даже меня.       Я сорвал с твоих губ первый стон, оставляя после себя дрожь в коленях. Эхо разнеслось по пустому холодному залу лучом света, надрывным звучанием сломанной скрипки. Твоё тело действительно стало инструментом в моих руках. Как истинному музыканту, тобой не хотелось делиться. Я толкнул тебя к панорамному окну и расставил руки по бокам от твоего лица. Твои щёки покраснели, на шее алели следы твоей принадлежности мне, твоему ненавистному Эдему. Если это мой конец, будешь ли ты вспоминать этот миг, когда меня не станет?       Большой палец коснулся твоих распухших губ. В моих руках ты была изумительной. И я мог бы сделать всё, чтобы ты осталась в них вечно.       — П-почему?       Усмешка.       Отсутствие сопротивления раззадорило меня. Похоже, лучше бы тебе остановить меня.       Я резко развернул тебя лицом к стеклу и огням Сеула, переливающимся неоном под нашими ногами. Перед нами был мир, который принадлежал мне. Внизу, где-то меж улочек, сливки общества утоляли свои грехи, и их дары принадлежали мне. Внизу, в каком-то из домов, исполнялся очередной мой приказ. Внизу, как снег в горячей ладони, таяли мечты и разрушались судьбы, благодаря мне. Всё, что внизу, под моей подошвой.       Только ты здесь. Наравне со мной, придавленная весом моего тела к хрупкому стеклу, как к той самой грани, по которой мы ступали, преследуя друг друга. Я грудью чувствовал твоё тепло, слышал, как ты учащённо дышишь. От того же, что и я? Или дело в страхе? Впрочем, видеть твой страх — то ещё удовольствие. Бесстрашная, упрямая, принципиальная… сломалась в моих руках. Влюбилась. Юнги, должно быть, проклинает меня за презрение, коим пропитаны мои мысли, но он должен быть рад: несмотря на зверства, к которым я приложил руку, его всё ещё любят. Как забавна жизнь!..       Непроизвольно сглотнул, утоляя сухость в горле. Качнул головой и настойчиво двинул бёдрами, вжимаясь в твои. Ты вдохнула сквозь зубы, прижимая ладонь к стеклу.       Я наклонился к твоему уху, вдыхая запах шампуня, горячо прошептав:       — Чувствуешь? Только посмотри, что ты делаешь со мной.       Не без удовольствия наблюдал, как ты поджимаешь губу и закрываешь глаза. Ты всё понимала, ощущала, как сильно моё желание. И я прекрасно видел — сам через это проходил, — как ты борешься с собой. Как борешься с собственными желаниями перед Змеем-Искусителем; как тебя давят моральные принципы, и как сильно хочется поступиться с ними. Мне, как запятнанному человеку, всегда смешно видеть, как других ломает жажда обладать чем-то недоступным им прежде. Выбор — вещь простая и демократичная, однако возведённые им рамки сковывают и ограничивают, вынуждают отказаться от части себя.       И порой нужно подтолкнуть к правильному выбору. Мне уж совсем не хочется тебя убивать.       Я прижимался ближе, вбиваясь в твою плоть сквозь тонкое платье. Ладонь скользнула по вырезу платья, огибая нежную кожу на бедре. Носом вжался в твой висок, не вынося мысли о том, что ты можешь оттолкнуть. Отвергнешь меня — и мне придётся причинить тебе боль, подарить тебе смерть. О, в этом у меня опыт есть… Я низко засмеялся и ласково поцеловал в кончик брови.       Ты не вздрогнула. Кажется, ты определилась с выбором. И он, несомненно, радовал меня.       Рука поднялась выше, пробираясь под ткань, дотрагиваясь до самого сокровенного. Другая ладонь опустилась на твою талию, сжимая мягкую кожу. Бесцеремонно сжала левую грудь, без труда нащупывая затвердевший сосок. Я играл с твоим телом и ощущениями, балансировал на контрасте нежности и грубости. С остервенением впился в твои губы, кусая до крови, бившись зубами о зубы, сплетая языки, пока пальцы не почувствовали твою влагу сквозь бельё. В сумасшедшей пляске тебе не хватало воздуха, но остановиться означало проиграть, упустить. Твои руки обвили мою шею, требовательно притягивая ближе, не давая шанса отстраниться. Я прижимался, как кот, просящий ласки, и стонал в твои губы, утоляя многолетний голод.       Я допускал фатальную ошибку, подпуская тебя так близко. Один меткий удар мог всё прекратить, заставить меня остановиться. Ты была лучшей в моих глазах, и в то же время представляла всё самое худшее для меня. Даже безоружная — ты моя погибель. По-хорошему, от тебя нужно было давно избавиться, пока ты не разрушила всё, что строилось моим отцом. Но, похоже, я вновь оказался плохим, держа тебя как можно ближе к себе. Сознание размывалось, оставляя отчётливым только тебя. О, как я люблю тебя, моя Джиюн. Ровно так же, как и ненавижу за пробуждённую во мне человечность и вырванную наружу слабость, с которыми мне предстоит теперь жить.       Ты расстегнула мне рубашку, нежно оцарапывая шрам вдоль груди. Я затаил дыхание: целишься, примеряешься, чтобы сокрушить меня? В такой момент было приятно подставиться под удар. Возможно, даже не почувствую боли. Но ты накрыла губами адамово яблоко, пустив по моему телу стаю непослушных мурашек. Женские ладони лежали на моей груди, пока я беспорядочно развязывал проклятое платье. Что-то разорвалось, пуговица покатилась по блестящему полу, пока мы в сладкой истоме прижимались телами друг к другу.       Всё вокруг горело, и мы горели вместе со всем.       Ты запрокинула голову, встречаясь со мной глазами. Я готов был добровольно сгинуть в пропасти или вознестись в небеса, лишь бы ещё раз уловить такое выражение на твоём лице. Я приподнял твою ногу, согнутую в колене, настойчиво раздвинул их и прижался собой. Непроизвольно охнул от контраста температур. Воздух в башне был холодным, как и я сам, но ты вобрала в себя всё тепло этого мира и норовила подарить мне его. Глаза в глаза. Тело в тело. Мой рот приоткрылся, взгляд затуманился, видя, как ты слегка поморщилась и напряглась, принимая меня. Я не знал Бога и Его любви, но ты стала моим идолом, моей порой, моей искрой света в давно мёртвом саду.       Твои руки хаотично гладили мои плечи, грудь, живот. Умоляющее выражение лица — то, что я хотел навсегда запечатлеть в своей памяти. Процесс приносил невероятные ощущения — горячо, влажно, так необходимо сейчас, — но ещё больше мне нравилось изводить тебя. То ускорялся, то нарочно замедлял темп, видя, как ты хмуришься и приоткрываешь глаза в возмущении и жажде продолжить. Ты очень скоро поняла: я забавляюсь. Над твоей мольбой не останавливаться. Над просьбой довести тебя по хрупкому льду к пику, где солнце восходит из-за гор и согревает лучами остывшую землю. Над твоей зависимостью от меня, уязвимостью передо мной. Над тем, что тебе пришлось признать меня, убийцу, лгуна, врага твоего сердца.       Меня сводил с ума твой запах, взгляд, звуки, издаваемые нашими телами. Как низко я пал… Но никогда не был так высоко. Я со злостью развернул тебя к себе спиной, лишь бы ты не видела, какое наслаждение даришь мне, как заставляешь меня стонать и морщиться от проникновения в тебя. Ладони легли на бёдра, подсказывая ритм. Я мог бы поклясться, что спящему внизу миру открывался превосходный вид на наши силуэты, сливающиеся в единое целое. И мог бы поклясться, чтобы если бы стекло треснуло под нашим весом, я бы совсем не расстроился. Лучше обратиться в пепел вместе с тобой, чем доживать без тебя. Я бы проклял этот мир, не заметив его разрушения, но навеки остался бы в тебе, дыша твоим дыханием, поглощая твою плоть, разделяя с тобой душу.       По стеклу стекал конденсат — лучшее доказательство наших пылающих чувств — будь то любовь или ненависть.       Я чувствовал приближение конца и был не в силах предотвратить его. Ты рьяно двигалась мне навстречу, будто хотела забыться, заставить себя не жалеть о принятом решении. Мне хотелось верить, что у тебя получится. А пока я мог лишь направить, вручить тебе в ладонь светоч. Тело подсказывало, что делать. Стоны стали откровенными, самозабвенными. Ты вдруг дёрнулась сильнее прежнего, сжимая меня почти с ненавистью. Впервые кожей ощутил страх, врываясь в твоё тело более отчаянно, дерзко, лишая возможности думать. Не думай. Не думай. Не думай! Всеобъемлющее наслаждение слилось с страхом, превратившись в уничтожающее меня орудие.       Я нехотя отстранился, мгновенно ощутив, в какой ледяной камере я очутился без тебя. Сглотнул, сдержав порыв прижаться снова.       Наши взгляды встретились. Два загнанных в угол волка. Недоверчивые, покорённые страстью и любовью, со сломанной волей и твёрдой жаждой победы. Только, похоже, каждый из нас сейчас проигравший.