Лес знает твое имя.

Минхо проснулся от тишины. Не от звука, не от света — от того, что было слишком тихо. Даже город по ночам не молчал так: там всегда что-то шуршит, гудит, дышит. Здесь же — ни птиц, ни ветра, ни соседей. Как будто мир сам затаил дыхание. Он лежал на диване, в одежде, закутавшись в старый плед. Под утро ему всё-таки удалось уснуть, но сны были спутанными — он слышал голос, видел лес, и того странного парня… Или это не сон? Минхо поднялся, умылся холодной водой (горячей, кажется, в доме уже не было лет десять), наскоро выпил растворимый кофе и вышел на улицу. Ему нужно было купить продукты, найти хоть кого-то из местных — убедиться, что посёлок живой, а не придуманный, как всё здесь казалось. Дорога от дома вела вниз, к центру Лазурного — если это слово вообще применимо к трём улочкам, одному магазину и автобусной остановке. Люди здесь почти не смотрели ему в глаза. Старик у калитки не ответил на его “здравствуйте”. Женщина в фартуке быстро свернула в дом, завидев его. Словно все знали, куда он поселился. И зачем приехал. В магазине пахло рыбой и старым деревом. За прилавком сидела пожилая женщина с острым взглядом. — Вы новенький, — сказала она без приветствия. — заселились в том старом доме на холме? — Кажется, да, — ответил Минхо. Женщина кивнула, как будто уже всё поняла. Начала складывать в пакет то, что он брал — хлеб, яйца, крупу, банку кофе. — Не все возвращаются из того дома, — бросила она тихо, не глядя на него. — Простите? — Минхо не понял, шутит она или нет. — Не тот лес рядом. Он помнит. Он зовёт. — Зовёт? — Минхо замер. Женщина наконец посмотрела ему в глаза. Долго, выжидающе. — Те, кто слышит имя в лесу — уже на крючке. Им нельзя отвечать. — Я… Он хотел сказать “я ничего не слышал”, но язык не повернулся. Слова застряли в горле. Женщина вздохнула. — Если заговорит голос — ни в коем случае не отвечай. Даже если он звучит, как кто-то… любимый. Она подала пакет. Её пальцы были костлявыми, но тёплыми. — Возьми свечу. Просто… на всякий случай. И не вздумай заходить в чащу. Там забирают имена. А без имени — ты уже не ты. Минхо вышел из магазина и остановился на крыльце. Ветер тронул сухие листья у дороги, и ему на секунду показалось, что лес качнулся, будто шевельнулся от его взгляда. — Ты новенький, да? Минхо обернулся. На скамейке у остановки сидел парень лет тридцати с копной взъерошенных волос, в старом свитере с дырами на локтях. Он жевал сухарик и смотрел на Минхо с живым, почти мальчишеским любопытством. — Э… да. Минхо, — представился он. Парень поднялся и, небрежно вытерев руку о джинсы, протянул её. — Бан Чан. Тут все меня знают, но слушают редко. Они пожали руки. Минхо вдруг почувствовал странное облегчение — Бан Чан был первым, кто заговорил с ним без страха или недоверия. — Слышал, ты в доме Римского поселился, — сказал Бан Чан, подходя ближе. — Храбро. Или глупо. Тут мнения расходятся. — Я не знал, что с ним что-то не так, — осторожно сказал Минхо. — Так и лучше, — усмехнулся тот. — В этом доме давно никто по-настоящему не жил. Разве что один мальчик… но он не совсем вернулся. Как и лес. Минхо вздрогнул. Он хотел задать тысячу вопросов, но Бан Чан заговорил сам, почти шёпотом, с неожиданной серьёзностью: — Знаешь, почему тут никто не идёт в лес? Не потому что он страшный. А потому что он зовёт. Не сразу, нет. Сначала — будто ветер. Потом — голос. Потом он называет твоё имя. — Я… слышал, — выдохнул Минхо. — Тогда слушай внимательно, — его голос стал тише, но острее. — Лес не убивает. Он забирает тебя. А на твоё место возвращается почти ты. Без настоящего имени. Без памяти. Без света внутри. Люди узнают таких — говорят, что они “вернулись пустыми”. Минхо сглотнул. В груди стало холодно. — Но почему имя? Почему именно оно? Бан Чан посмотрел на него внимательно. — Потому что имя — это якорь. Пока ты знаешь, как тебя зовут — ты держишься. А сто́ит отдать — и всё. Ты часть леса. Его шепота. Его глубины. — А если не отвечать? — Тогда есть шанс. Но мало кто выдерживает. Особенно если лес говорит голосом тех, кого ты любил. Они молчали. Бан Чан снова сел, открыл пачку новых сухариков. — Если что, заходи, — сказал он, не глядя. — Я живу рядом с пристанью, дом с жёлтой дверью. Расскажу, что знаю. Я видел, как возвращаются. Видел, как забываются. Только ты не забывай себя, понял? Минхо кивнул. Медленно, будто обещал что-то большее, чем просто быть осторожным. Он повернулся, и прежде чем уйти, услышал за спиной тихое: — И держись подальше от того, кто без имени. Даже если он красивый. Даже если ты уже начал верить, что любишь. Минхо застыл. Повернулся, но Бан Чан уже снова жевал сухарик, как будто ничего не говорил. Парень дал понять, что разговор закончен, и тот принял решение пойти домой. Идя домой он думал об их разговоре, отвлекаясь на окружение. Посёлок Лазурный казался не просто вымершим — он был таким, будто никогда не был по-настоящему живым. Пару домов с выцветшими ставнями, пыльные окна, где не мелькало ни одного лица. Почтовый ящик, полный прошлогодней рекламы. Калитка, так и не починенная, наклонённая вбок, словно плечо усталого старика. Он шёл медленно, вглядываясь в детали. Минхо был наблюдателем по натуре — он всегда больше чувствовал в тишине, чем в разговоре. Он был не из тех, кто быстро становится “своим”, и не стремился. В школе был “странным”, в университете — “тихим”. Единственный человек, рядом с которым он чувствовал себя собой, был Хэсу. Но теперь — тишина. Ему 24, но он чувствовал себя намного старше. Как будто что-то внутри него перегорело — после смерти Хэсу, после похорон, после утомительной, липкой вины. Он не плакал. Не кричал. Он просто… уехал. Лазурный показался ему не спасением, а пустотой — и в этом была своя логика. Город больше не держал. Там всё напоминало. Здесь — ничего. Ни людей. Ни звуков. Ни движения. Дом на краю леса манил тишиной. Но теперь тишина начала отвечать ему. Шёпотом. Голосом. Лесом. Он подумал о Бан Чане. Первый за всё время человек, с кем ему было не неуютно. Немного странный, будто слегка шатающийся на стыке мира живых и мира… какого-то другого. Но честный. Его предупреждение звучало не как “страшилка”, а как забота. И Минхо почувствовал — так говорят только те, кто сам почти не вернулся. Проходя мимо почтового ящика у дома, Минхо вытащил оттуда несколько старых писем — конверты были жёлтые от времени, но на одном было его имя. Строгим почерком: Ли Минхо. Он поднёс конверт ближе к лицу. Почерк — не знакомый. Но что-то в нём кольнуло, как укол из сна. Он зашёл в дом, сложил покупки и сел у окна. Лес за окном стоял недвижимо. “Тут всё будто забыло, как быть живым”, — подумал он. — “И всё равно шепчет. Шепчет моё имя. Кто ты, если не хочешь, чтобы тебя звали? И кто ты, если зовут — а ты отвечаешь?” Минхо сжал в руке письмо. Он ещё не открыл его. Слишком рано. Слишком знакомо. Он поднял взгляд — и замер. На краю леса, почти сливаясь с тенью, стоял он. Тот самый парень. Тёмная куртка, руки в карманах, чёрные волосы до скул, взгляд — спокойный, но настойчивый. Минхо вышел на крыльцо, сделал шаг вперёд. — Эй! — позвал он. Парень не ответил. Только чуть склонил голову — как будто слушал, прислушивался к чему-то внутри самого Минхо. Минхо почувствовал, как сердце сжалось. — Кто ты?.. Парень развернулся и пошёл вдоль леса, не торопясь, не оборачиваясь. Минхо стоял, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Этот человек… его присутствие не казалось зловещим. Оно было… близким. Как чувство, что ты кого-то знал. Любил. Потерял. Он вернулся в дом. Письмо всё ещё лежало в его ладони. “Ты просто не помнишь,” — звучали в голове слова того парня. Этой ночью лес не звал. Он просто стоял, молча, за окном. Тёмный и неподвижный, будто нарисованный на стекле. Минхо уснул, не дождавшись ответа от письма. Он не знал, что страшнее — открыть его или так и не узнать, что внутри. Он уснул, чувствуя в груди холодную пустоту, в которой должно было быть сердце. И увидел его. Они сидели на крыше. Старый дом, лето, жара. Внизу шумел город, но здесь, наверху, было тихо. Только чай в банке, влажные ладони, и пальцы Хэсу, лениво скользящие по грифу гитары. — Ты когда-нибудь уедешь? — спросил Минхо, щурясь от солнца. Хэсу пожал плечами. — Может. Если будет зачем. — А если я уеду? Хэсу не ответил сразу. Только тихо усмехнулся и провёл большим пальцем по запястью Минхо. — Тогда мне придётся стать причиной. Или лесом. — Лесом? Хэсу повернулся к нему. — Тебя ведь всегда тянет в темноту. Сон дрогнул. Сцена изменилась. Теперь — зима. Минхо стоит у окна, а за стеклом — чёрные деревья. В комнате темно, но Хэсу снова рядом. Он лежит на кровати, с закрытыми глазами, словно спит. Губы слегка приоткрыты, дыхание тихое. Минхо садится рядом, осторожно касается его руки. — Я скучаю, — шепчет он. Хэсу открывает глаза. Смотрит прямо на него. Но взгляд… не тот. — Минхо, — говорит он. Голос — как у того, кто звал из леса. Шепчущий. Не его. Слишком знакомый, чтобы быть чужим. Слишком чужой, чтобы быть настоящим. — Нет… — Минхо отшатывается. Хэсу поднимается и садится. Его лицо всё то же — любимое, родное, до боли знакомое. Но что-то не так. Как будто он смотрит сквозь него. — Ты ведь уже отвечал, — говорит он. — Когда был ребёнком. Ты пришёл ко мне не один. Лес был с тобой. Минхо сжимает кулаки. Во сне — как наяву — больно дышать. — Ты умер. Ты… умер. Хэсу склоняет голову набок. — Или ты просто перестал помнить, кем я был? Он тянется к Минхо, пальцы почти касаются лица — и в ту же секунду всё исчезает. Резкий свет. Холод. Минхо просыпается с криком. Комната темна. Лес за окном неподвижен. Он дрожит. Сжимает простыню в руках. Губы шепчут: — Это был он… Но он уже не знает, кого он имел в виду — Хэсу или того, кто носит его голос.