Врачебная тайна

Больной с рождения ребёнок. Даже собственная семья устала жалеть. Саму себя жалеть ей наглости уже не хватало. Прям как потерянный котёнок, которого обольет из лужи первая проехавшая мимо машина, а затем, голод добьет до смерти трижды никому ненужный сгусток жизни. — Не стой там без дела. Не мозоль мне глаза. Вот он, этот голос. Ударит трижды, как молоточек, которым проверяют, исправен ли рефлекс колена. Она не была уверена, стоит ли ей шевелить коленами снова. Может, им было бы лучше сломаться. Или, нет, уж лучше она доползет до двери сама, лишь бы никому не пришлось тащить её тело. Но, дверь решила сделать шаг к ней сама. Она распахнулась, и из неё вышел человек. Знакомый силуэт. Он положил руку на её плечо и завел внутрь без лишних слов. Пустой коридор остался позади, где с сидений давно ушли её родители, даже не дожидаясь окончания приёма. Она приходила в этот кабинет не за лечением, которого никогда не настанет. Она сама не понимала, зачем. Когда-то, лечение у этого доктора ей помогало, ещё когда она была меньше. Она помнила радостную улыбку своей матери, когда она увидела что зубов на нëбе её дочки стало прорезаться меньше. Хëрти тогда лучезарно улыбалась, ведь наконец смогла увидеть свою маму счастливой. А лучшего эффекта, чем здесь, она нигде больше получить не могла. Как жаль, что и он продлился недолго. Собственное существование волочить не было сил. А вот волочить истощенные ноги до заветной врачебной двери сил оставалось. Антисептик давно пропитал иссушенную кожу. Вот и он, уже родной запах санитарных средств, мельтешит у самых ноздрей. Губ. Челюсти. Зубов. Бесчисленное количество кривых зубов. — Не закрывай рот. Глотай таблетку. Тебе должно стать лучше. Она не знала, было ли ей лучше от таблетки. От ещё одной. Ещё. Она не знала, должны ли были они снимать боль, или оставаться бултыхаться в кишечнике как утяжеляющий камень. Она знала, что ненавидела его, когда он выбирал говорить заученные врачебные фразы. Вероятно, от скуки и абсолютной незаинтересованности в ней, так, что даже на издёвку желания не оставалось. Он даже не помнил, сколько ей было лет. Ему эта информация ни для чего бы ни пригодилась, также, как и по хорошему, само её имя. Её кожа такая сухая, он водил по ней ладонью, сжимая и выгибая руку так, как ему необходимо. Она морщилась от отвращения, представляя, что её кожа на ощупь, должно быть, как асфальт под знойным солнцем. Она ненавидела себя касаться, и было ещё стыднее, когда это делал кто-то другой. Она жмурила глаза, отворачивая голову в сторону, на что он даже не обращал внимания. Он одним лёгким движением пальцев мог бы свернуть её кость. Но вдруг, он поднялся выше, до отвратительной дыры в её рту, которая умела растягиваться, как резиновый круг. Всю её жизнь, все вокруг предпочитали ей врать, что однажды еë зубы перестанут выскакивать чаще, чем созревали почки на ветках деревьев весной. Но она чувствовала, что с каждым вырванным куском плоти, лишь рвота подступала к горлу. Может, однажды зубы перекроют ей дыхательный путь во сне. Также, как делала его рука. Он не стремился утешить её ничем. А пытался как раз удушить. — Всё было бы намного лучше, если бы ты не рыдала. Попытки не хныкать были настолько же смехотворны каждый раз, как и само её присутствие в этом кабинете. Она знала, что его слова — чистая правда. Она доверяла его суждению больше, чем своему. Она доверяла любому суждению больше, чем своему, даже тем глазам, которые таращились на её рот всякий раз, когда она осмеливалась его открыть в общественном месте. Но сейчас у нее не было выбора, кроме как держать эту дыру открытой, силясь подавить слезы стыда. Ведь там не было никакого прогресса. Даже если за ширмой никто не смог бы разглядеть её тощее, дрожащее как осиновый лист тельце. Если бы не служебная обязанность, он бы даже не приближался к ней настолько близко. Слезы стекали с щёк, попадая на резиновые перчатки, копающиеся в вечно гноящейся ране. Она где-то там, глубоко, она знала. Она болела, когда он так делал. Но это было необходимо. Как всегда. Интересно, это обезболивающее перестало действовать на десны, или её органы атрофировались, перестав нормально функционировать. — Мне даже жалко на тебя тратить оборудование. Грубые слова — как доза новокаина. Внутривенно, много, невыносимо. — Больно. Больно. Не так сильно, прошу. Вырванный зуб почти ускользнул в горло, заставив её практически задохнуться. Но её позвоночник сотрясло чужими руками, практически смещая позвонки, и она вернулась в исходное положение. Она бы не смогла проигнорировать, как сильно он сжал её рёбра, моментально заставив всхлипнуть. Как всегда громко. Одним неуклюжим движением руки разбила стоящую рядом ампулу. Её голос стал похож на писк. — Прости. Она хотела заплакать сильнее, повторить это “прости“ хоть пятьсот раз. И он проигнорирует каждый. Комок слез поперёк горла мешал вздохнуть, точно воздух в лёгких стал душнее. Возможно, эти проглатывающиеся слова бесили его больше всего. — Не ерзай на месте. У меня без тебя проблем достаточно. Она неоднократно представляла, как он бы копался в её внутренностях также грубо, как делал это с воспаленной полостью рта. Эта мысль противна, она заставляло что-то в её животе сворачиваться. Может, это была загноившаяся влага внутри её органов, не сумевшая выйти наружу. Он бы повырывал слабые артерии и перекрыл вялый пульс одним нажатием, причину врождённой физической слабости. Когда её зрение прояснилось, ей показалось, что в этот раз он набрал больше вещества в шприц. Он увеличивал дозу с каждым разом. — Я подумала... Может, не обязательно применять так много новокаина? Мне кажется, когда его было меньше, то их росло... Меньше. Она даже не назвала слово “зубы“. — М-м... Может, ты права. Девочка вскочила с койки в надежде, глядя сверкающими глазами на шприц в его руке как на чудесную маленькую синичку, спустившуюся с неба. Которая убаюкает и даст знать, что в мире всё ещё есть что-то хорошее, что-то прекрасное. Как безусловная любовь матери. — Нет. Ты всерьёз думаешь, что знаешь больше меня? — Нет, нет, я всего лишь предложила! — Даже если это слишком много по любым стандартным меркам, я точно знаю, что это лучший из вариантов. Ведь у тебя же не было опыта с тем, к чему приводят неточности, верно? — Неточности?... — Неточности, терпение, боль, мерзкий детский плач... Настоящая медицина может быть "ох" какой жестокой. Вот поэтому ты никогда не получала должного лечения у тех сопляков, занимающихся хернёй. Но ты даже представить себе не можешь, насколько эта медицина эффективна. За то прекрасно могу я. Этот развёрнутый ответ удивил девочку. Будто он говорил это из своего опыта. Наконец, она решилась спросить, таким тихим голосом, что его можно было перепутать с писком мыши. — А что если... Успехов так и не настанет? — Тогда ты будешь терпеть. Привычный, холодный ответ. Он процедил эту фразу как лезвие ножа сквозь точильный станок. Затем, вновь натянул маску на лицо и повернулся к ней. — Мне любопытно. Насколько бледнее станет твоя кожа, если твой пульс опустится до отметки 70/50? Даже без его рассказов, она знала, какой показатель артериального давления являлся смертельным. Больничные аппараты — всё, что она знала с самого детства. Она хотела бы ответить, что её пульс и так почти всегда равен названной отметке. Но ждала, пока он снова повернёт голову в её сторону сам, с очередным шприцом в руке. Наклонится близко, никогда не спуская маски и не глядя ей в глаза. Как вдруг, она произнесла. — Пожалуйста. Вскрой меня. Он отпрянул от неё так, будто она не сказала очередную бесполезную фразу, а вонзила что-то острое в самую кисть его руки. Когда он срывался, то слишком резко выходил из своего врачебного амплуа. Как ты смеешь это говорить, дрянь? Девочка уставилась на него блестящими, расширенными глазами. Хлопала белесыми ресницами так, будто паника захлестывала по-новой. Она даже не шевелилась. Застыла бы так, на месте, в этой койке. Чувствовала бы вторгающуюся боль до тех пор, пока сознание не откажет, а тело продолжит ныть. Пока не доведёт до зуда и предсмертных судорог, отвращения от собственной возможности чувствовать и видеть. Она боялась одной такой возможности, но не переставала представлять. — Это не мой профиль. Настолько робкая и слабая. Прям до тошноты. Примет всё, запомнит каждую фразу. Словно наивный мозг надеется, что от накачивания препаратами истощенная психика однажды онемеет сам по себе. Считала эгоистичным даже сказать о том, что ей мало обезболивающего, даже когда он вкалывал его в тройной дозе. Будто не стала бы брыкаться даже если бы он её задушил прямо сейчас на этом столе. Задрал бы подол, выдергивал бы кусочки трупного гноя из тела теми же плоскогубцами, завертывая ядро как можно глубже в мясо нижней части тазовой кости. Или без каких-либо приборов. Мягкое, склизкое отверстие, которое легко можно превратить в ещё более изношенное мясо, даже в таком юном возрасте. Но бесполезное от того, что настолько крохотное. Служащее лишь для мочевыводящих путей организма. Его можно было использовать иначе. Глубже можно было бы добраться с помощью чего угодно и с любой целью, такой, чтобы хрупкое тело вряд-ли выдержало. — Почему ты смотришь в пол? Ты думаешь, от того, что я сделаю с тобой что-то «плохое», всё сразу станет прекрасно? О, может, тогда твои родители научатся тебя любить, а не оставлять здесь на произвол судьбы? — Они... Не хотят больше тратить деньги на доктора. — Тебя это огорчает? Девочка открыла рот, собираясь ответить, но тут же замолчала. Её поджатые губы слегка дрожали. Лобная доля казалась тяжёлой, как свинец. Мерзкое чувство. Её ладонь непроизвольно скользнула выше. Она прикрыла свой рот, как только поняла, что только что его открыла. Будто он этого не заметит. Наконец, она сжала глаза и кивнула головой, надеясь, что он заметит этот жест. — Ох, ты всё ещё надеешься, что что-то изменится? — Нет. Ни разу. Я ни на что не надеюсь, пожалуйста, не подумай так. Поэтому... Я и прошу. Его взгляд затвердел. Он стал еще холоднее, чем прежде, а глаза остались прищурены, подобно рептилии. Даже с маской, закрывающей его рот, она могла прочитать это выражение. Перманентная головная боль разъедала голову, пропитанную инфекцией изнутри. Вонючая влага, вытекающая из глаз, проскальзывала в ротовую полость, чем смачивала очередной вырванный зуб. Слеза обволакивала уродливый обрубок эмали, делая его блестящим под светом лампы. Будто он мог прорасти, как семечко от полива. Металлический объект грубо прорезался сквозь розовую десну, делая её красной. Легче было бы, если бы сверло вонзилось в щеку. Хотелось, чтобы это закончилось раз и навсегда. — Чья это вина, думаешь, что с тобой вечно что-то не так? Хотелось умолять искоренить проблему навсегда, выдрать с корнем и выбросить в стерильный мусорный бак с синим пакетиком внутри, который стоит в коридоре. Даже если она сама уйдёт туда вместе с этой проблемой. Или её голова оторвется вместе с этими самыми корнями, прорастающими из её слизистой оболочки. — Ты этого заслуживаешь. Потому что ты ошибка, Хëрти. Поток слез усилился. Сопли давно закупорили нос, упираясь в носовую перегородку. Густая кровь стекала бы из разрезанного переплетения не созревшей матки, прорезая сердцевину крохотного чрева стальным скальпелем. Пластиковая трубка шебуршала бы по яйцеклетке, смешиваясь с забродившими внутренностями, покрывшимся плесенью. Может, это был бы не пластик, а чужая здоровая и правильная плоть, жаждущая удовлетворения. Это отвлекло бы от дискомфорта. Он убедил бы её в правильности этого снова. Не как те же взрослые, которые пиздят. Я не буду сопротивляться. Только закончи это. Никакой анестезии, он даже не будет притворяться, что жалел кого-то, подобного живому инфицированному объекту. Её размытый взгляд нырнул в его глаза когда он схватил с полки что-то намного острее. Наклонился и залез в полость рта вперед, глубже, до самого небного язычка. Одно резкое движение, и ткань маски слетела с его лица. Под ней оказался длинный шрам по уголкам его губ, идущий до конца линии его челюсти с обеих сторон лица. Его было видно более чем отчётливо. — Какая же бедняжка. Заткнись и не дергайся наконец. Ты же не хочешь, чтобы все вокруг страдали от твоей мерзкой болезни? Этот голос вырвал её из секундного оцепенения, от которого капли слез намертво застыли в роговицах. Она хотела зарыться в марлю, закрыть себе рот навсегда, сжимать мокрое лицо в шершавой ткани до тех пор, пока глазные сосуды не лопнут, как гранат. Она думала, что он никогда не смотрел ей в глаза только потому, что настолько сильно презирал. Как вдруг, он замер. Скальпель остался висеть в воздухе. Почти неестественное для него выражение. Кончики тонких, как спички, пальцев практически дотянулись до его облезлого шрама, пока еë руку не отдернули так резко, что костяшки едва ли не треснули. Жест, даже не похожий на наказание или глумление. Он пробурчал тихо, практически шёпотом, опустив голову ниже. Словно пытался скрыть вид деформации на лице. — Чёртов глупый ребёнок... Всегда будешь не способна ни на что. Невозможно было не заметить, что даже радужка их глаз была одного цвета, будто кто-то специально подбирал. Он наверняка заметил это первее. Никогда не хотел смотреть со стороны, как они выглядят стоя рядом друг с другом. — Я единственный, кто готов выносить тебя, а ты не поблагодаришь меня даже за это. Те же пепельные волосы. Одинаково бледная кожа. Беспорядочные, короткие волнистые локоны. У неё они были более растрёпаны, неровно подстрижены. Такую причёску может сделать себе только ребёнок в истерике, режа себе волосы так, будто хочет задеть скальп этими ножницами. Будто перед ним стояло искажённое зеркало, где не было никого, кроме его собственной маленькой копии. — Ты больше никогда не посмеешь меня ненавидеть. Этот знакомый, напуганный взгляд. Слишком хрупкий на фоне всего мира, беспомощный до тошноты. С каждым напуганным всхлипом и движением дрожащего тела, образ чего-то настолько знакомого становился ему всё более противным. Он даже знал, что она ненавидела себя больше, чем его. Израненный ребёнок снова отвернет голову, в тщетной попытке остановить кровотечение по подбородку и ступить на стерильную поверхность кафельного пола. Пресловутый инстинкт самосохранения, губительный сейчас даже для неё самой. Какая же глупая. — Всё будет замечательно. Никто не пожалеет. Только я один знаю, что тебе нужно. Кровь забрызгала больничный халат, когда он прижал её голову к себе. Челюсть свисала вниз, держась на нескольких сгустках тёмной, как перепелен, крови. Плач стал похож на треморный вой, он доносился из сжатых бронхов. Он крепко сжал пальцами короткие пряди на макушке, как присосавшийся паразит. Сжимал так сильно, будто был готов содрать скальп. Эта изношенная и затертая крохотная роба соприкасалась с его выглаженным халатом. Рука держала аккуратный кусочек медицинской ваты, который измажут в кислоте до состояния неузнаваемого комка слизи. Какого чёрта ты сопротивляешься? Сиди смирно, не позорься. Твои родители жалеют, что у них появился такой сын. Даже запах. Тот же запах, как от металлического длинного стола, в том же самом кабинете. То, во что когда-то был бесповоротно искалечен такой же слабый ребёнок. Эта слабая мерзость больше не будет жить не в воспоминаниях, ни наяву. Гадкий червь исказит крохотное личико, пропитает детскую кость чем-то липким. Хирургическая операция сможет быть на этот раз стать дальше больше, чем успешной. Пусть даже смертельной. Ты же сама хотела чтобы я тебя добил, гадина.