Пьяные

      Впервые за достаточно долгое время Марин чувствует себя настолько пьяным. А обстановка делает только хуже: в спальне душно, темно, от лежащего рядом Аркаши веет жаром, а в единственных найденных в номере стаканах болтыхаются остатки потеплевшего вина.       А, кстати, ещё чужая ладонь уже с полчаса греет бедро. Но это так, к слову.       Фильм, включённый на телевизоре напротив, давно кажется бессвязным, а кровать всё более соблазнительной. Как и аркашино плечо. И не то чтобы Марин достаточно трезв, чтобы не позволить себе маленькую (малюсенькую!) шалость. А Аркаша ничего против и не скажет, ведь сам подшофе. — Ты можешь подвинуться немного? — заплетающимся языком просит Марин и лениво тянет за краешек скомканного за Аркашей одеяла, чтобы укрыть их обоих. — Могу, — отвечает он, упёршись взглядом в экран, — но не буду. — Почему? — искренне не понимает Марин, дёргая за одеяло. Аркаша, вредный, не двигается. — Мне так нравится, — пожимает плечами он и, заметив недовольное лицо друга, расплывается в насмешливой улыбке, а после позволяет укрыть их свежим прохладным одеялом.       Марин льнёт к горячему плечу, прикрывает глаза, вдыхая плотный запах кожи. Внутри всё приятно разгорячено, успокоено, а ещё и ладонь Аркаши медленно оглаживает, сжимает, ласкает, невзначай залазит под край домашних шорт и так расслабляет, что спать хочется только сильнее. — А у тебя ляжка мягкая, — улыбается Аркаша.       Марин не сдерживает смеха, оказываясь странно близко к лицу друга. Аркаша тоже улыбается, и Марин это понимает, ощущая его губы на своих. Лёгкое прикосновение за прикосновением — и улыбки сходят на нет, а низ живота странно поджимается. Ладонь проходит дальше, к ягодице, тянет ближе, так, чтобы их ноги переплелись, а одеяло смялось. От чувственных соприкосновений настолько хорошо, что Марин не сдерживает горячих выдохов и двигает тазом, чтобы притереться и вжаться. — М-м… — тянет сиплое, явно возбуждённое Аркаша на ухо, впившись пальцами в ягодицу. Марин, уткнувшись носом в его скулу, находит ладонью край футболки и забирается под неё. И только спустя время понимает, что уже не просто неловко держит руку на боку, а вовсю гладит, проводит вверх по горячей спине, между лопаток.       А Аркаша не тормозит: тянет его на себя, так, чтобы между разгорячёнными телами не осталось никакого расстояния, и целует. Медленно, вязко, дрожаще жарко. Пьяное, приторно сладкое желание — и трение заставляет обоих резко вдохнуть. Бёдра пронзает дрожь, а в паху до боли приятно тянет. И возбуждение затмевает понимание происходящего. Марин ловит стон Аркаши своими губами и увеличивает скорость движения тазом. — Ребята, вы что, блять, делаете тут? — слышен возмущённый тон вошедшего в комнату Олега.       Марин замирает первым, медленно убирая руки с чужого тела, промаргивается и тяжело дышит, пытаясь прийти в себя. Ладони Аркаши задерживаются на нём, но прекращают движения, тягуче сжимая горячую кожу. — Вы прихуели? — Олег, уже сонный, стоит в проёме, упёршись рукой в косяк. — Пьяные в стельку… вы вообще соображаете, что творите?       Марин ложится на спину, вдох-выдох, цепляется взглядом за криво покрашенный потолок, чтобы не встречаться взглядом ни с Аркашей, ни с, тем более, Олегом. А жар внутри не прекращается. — Мы… — хочет сказать Аркаша, но почти сразу затыкается, медленно отстраняясь от Марина. — Ладно. Окей, Вась, мы поняли. — Да хуй вы там что поняли, — бурчит Олег, — спать идите, пока ещё большей херни не натворили.       И стоит ещё пару секунд, проверяя, реально ли они прекратили, но вскоре бросает идею и, цыкнув, оставляет за собой негромкий хлопок двери, уходя.       В комнате повисает смущающая тишина, только глупые разговоры из всё ещё играющего фильма разбивают её. Аркаша приподнимается на локте, склоняется над Марином и медленно выдыхает, скользя взглядом по красным губам и щекам. — Что… — выдыхает пьяное Марин. Аркаша усмехается, и в улыбке нет того трезвого контроля для Олега, осталось только вязкое, густое желание. И опускается ниже, нависает совсем близко, вынуждая Марина приоткрыть глаза. — Ничего, — шепчет Аркаша и тянет край одеяла выше, укрывая их снова, — просто… Мы не закончили.       Марин, вздрогнув, выгибается, ненарочно становясь ещё ближе. И от алкоголя, кипящего в крови, настолько хорошо, что он тихо стонет, ощущая лёгкое скольжение пальцев по боку под футболкой. И каждое прикосновение, каждый вдох и выдох, каждое чувство кажется нереальным, мягким, тянущимся, как глубокий сон.       И он не двигается, пока Аркаша не касается его губ снова, мягко, с паузами, пробуя на вкус ещё раз, словно впервые. И все прикосновения постепенно возвращаются туда, на место, откуда их оторвал своим появлением Олег.       А вокруг всё перестаёт быть настоящим: мир ограничивается одеялом, а чувства вскипают за считанные секунды.       Они целуются пьяно, сбивчиво, иногда сталкиваются зубами и разочарованно стонут, стоит губам разомкнуться на мгновение. Марин не думает, что всё это неправильно, не думает, что движения лишние или не те. В голове только ощущения, только то, как приятно вжаться посильнее и почувствовать между ног чужое бедро. Жар становится липким, движения рук — неразборчивыми, случайными. И всё тело реагирует само: Марин двигает тазом вверх и вниз и, проверяя, насколько можно, ловит губами глухое «блять» на выдохе.       Аркаша, посильнее сжав пальцы на уже точно покрасневшем бедре, тянет в более удобную позу и начинает двигаться в ответ, выстраивая чувственный, медленный ритм.       Тепло. А контроль ускользает от сознания, и двигаются они уже не сами, а скорее ведомые животными инстинктами.       И уже не так стыдно ощущать чужую мужскую ладонь на голой под шортами ягодице.       Прикрыв глаза, Марин цепляется пальцами за чужую футболку и сбивчиво дышит, уже не пытаясь понять, что вообще происходит. Просто, пожалуйста, пусть Аркаша продолжает, пусть дальше жар порабощает спутавшиеся тела, влажная кожа — создаёт сладкое трение, а тупая пульсация внизу живота — усиливается.       Рваное, жадное дыхание Аркаши смешивается с его собственным, иногда даже заглушая играющий на фоне фильм. Кожа скользит по простыне, вся одежда сминается, закатывается, а Аркаша не перестаёт управлять им: то сжимает пальцами бедро, то отпускает, а после снова подхватывает, контролируя каждое движение. Марин случайно соскакивает разморенным взглядом вниз, туда, где так отчаянно они трутся друг о друга, и прерывисто стонет, явно оставив пальцами следы на спине Аркаши.       Оба не замечают, как смешивается запах пота с ароматами алкоголя, не замечают, что движения становятся всё более быстрыми, судорожными, дрожащими. — Ещё, — выдыхает Марин, звуча так сдавленно и сипло, что Аркаша не удерживается от того, чтобы сцеловать этот выдох прямо с его алых губ. А в движениях проглядывается что-то животное, до боли неосознанное, страстное.       Надломленные брови, неразборчивый шёпот в жарком дыхании, спазматичные толчки и напряжение.       Тянущее, почти болезненное, внизу живота.       Марин громко вдыхает, весь плавится в его руках, поддаваясь липкой ладони и слишком приятным движениям тазом. Пальцы впиваются в потную, скользкую кожу, а голос всё труднее контролировать. Вдоль позвоночника бежит тепло, и ощущать его каждым миллиметром кожи становится необходимостью. Задыхаясь от собственной жадности, они двигаются одновременно невыносимо медленно и чересчур резко.       Все соприкосновения сливаются в одно — и Марин уже не понимает, где Аркаша, а где он сам.       Влажные пальцы, вцепившись мёртвой хваткой в ягодицу, направляют, толкают в нужный момент — и Марин каждый раз старательно подавляет волну дрожи, не сдерживая стонов.       Воздух между ними повисает густой, спёртый.       Марин запрокидывает голову на одном из толчков, когда пальцы на ягодице сжимаются особенно сильно.       И стонет.       Так громко и вымученно, что оба на миг замирают, чтобы распробовать момент на вкус, а затем возвращаются в прежний темп. Только Аркаша ближе тянет его к себе (хотя, казалось бы, куда ещё?), жадно примагничивается к вспотевшей коже и сжигает горячим дыханием чувствительную шею.       А редкая пульсация ниже живота становится ярче, требовательнее — и ритм обоих сбивается на прерывистый, неконтролируемый.       И накрывает.       Так жарко, так необходимо сильно и ярко.       Бёдра дёргаются в последних, слишком резких движениях, и оба измученно, устало стонут губы в губы, пока по телам пробегаются приятные волны жара.       И всё ещё близко друг к другу. Только спустя время перестают сжимать кожу и одежду так сильно, постепенно расслабляются, поддаваясь мутному туману в голове. А алкоголь, яркий оргазм и приятный жар переплетённых тел делают своё — и за несколько секунд они засыпают, отдавшись сладкому послевкусию, затмившему всё в дурных головах.       Что же будет утром?       А утром Марин просыпается первым. Сзади греет его Аркаша, прижавшись грудью к спине, голова гудит, а в ногах запуталось одеяло. Воспоминания приходят мыльными картинками и яркими ощущениями — и Марин промаргивается, протирает ладонями лицо, пытаясь осознать, что да, что они переспали. Он не шевелится, вслушиваясь в сопение друга и шум гремящей посуды на кухне общего номера.       И что сейчас делать? — Ну что, Ромео и Ромео, доброе утро? — раздаётся слишком громкий голос вошедшего с кофе Олега. — Господи, тише… — жалобно просит Марин, теперь отчётливо ощущая яркие последствия вчерашнего выпитого алкоголя. — Доброе, — хрипит Аркаша и притягивает Марина поближе, утыкается холодным носом в затылок. — И нам принеси два, пожалуйста, — просит он, явно тоже уловив любимый аромат. — Ага, — фыркает Олег, — может, вам ещё завтрак в постель? Или губозакаточную машинку? — Можно, — соглашается Марин, накрыв пальцами ладонь Аркаши на своём голом животе. Олег, поражённый увиденным, громко прокашливается, намекая, что они не одни, но когда друзья не прекращают, только цыкает и выходит из комнаты, щёлкая замком двери за собой.       Повисает тишина. То ли неловкая, то ли вполне себе. Марин лениво разворачивается в его руках, цепляясь пальцами за что ни попадя. — И что теперь? — буднично спрашивает Марин, разглядывая Аркашу, его бледные руки, сбитые после сна волосы и мятую футболку. — Завтракаем, — пожимает плечами Аркаша, а после, подумав, добавляет: — И кофе. — Я серьёзно. — Я тоже, — с улыбкой отвечает Аркаша, выловив взгляд.       Марин тихо смеётся в ответ, и утро уже кажется не таким страшным. Разберутся чуть позже.       Да и проблемы лучше решать после утренней чашки крепкого кофе.