Spectaculum ad Capitolium

      Весь Капитолий казался ей оскорблением чувств. В глазах рябило от броских красок и ярких огней, в ушах звенело от претенциозной музыки и истошных криков с трибун, доносящихся даже через толстые стены и закрытые окна, в легких стояли навязчивые ароматы благовоний и духов, смешивающиеся в нечто тошнотворно несочетаемое. Однако, она уже почти научилась не обращать внимания.              Когда стилистка, наконец, закончила возиться с её волосами, и, получив отказ на предложение помочь ей одеться, удалилась, Энобария позволила себе насладиться последними на сегодня мгновениями покоя. Невидящий взгляд скользил вдоль манекена в сверкающем золотыми цепями костюме, чем-то походящим на броню, но сшитую идеально по её меркам. Он призван очерчивать каждый изгиб и обнажать каждое увечье, рассказывающее о её Играх, о беспокойном характере, и даже о том, чего вовсе никогда не было, — приключениях, выдуманных командой пиарщиков с целью приукрасить обыденно полученные шрамы.       Большинство победителей избавляли от таких следов прошлого при первой же возможности, полировали и шлифовали, прежде чем пустить по рукам жителей Капитолия, но только не её. Шрамы — неотъемлемая часть образа. И неважно, что их обладательница как раз предпочла бы забыть, смыть уродливый росчерк со своего тела, но вынуждена носить и показывать их всем желающим, как напоминание о том, из какого теста сделана, о том, чтобы её не смели недооценивать, о том, что она — буря, которая сметала всех на своем пути.       Рука невольно отыскала рванный, глубокий и едва затянувшийся рубец на животе от зазубренного лезвия, которым наградил её один из вскоре убитых ею соперников. Агония, не сравнимая ни с чем, длилась почти целую ночь, но кричать и выдать свое местоположение остальным означало бы верную смерть и унизительное поражение. Энобария могла принять первое, но никак ни второе. Ей, истекающей кровью и охваченной жаром, ради лекарства довелось впечатлить спонсоров своей нечеловеческой стойкостью, призвав всю выдержку, чтобы молчать и сохранять лицо.       — Ты готова?       Из красивых губ вырывается непроизвольный смешок. Нисколько не готова. Ни к сегодняшней церемонии, ни, уж точно, к тому, что за ней последует. Однако, заданный вопрос интересовал её стилиста только в определенном контексте и она выдавила из себя лаконичное:       — Ещё есть время.       — Твой выход меньше, чем через полчаса. — настаивал обеспокоенный голос за спиной, который она, тем не менее, находила одним из самых приятных в этой части Панема.       — Какая разница? — устало отмахнулась Энобария, откидываясь в кожаном кресле и закрывая глаза, чтобы не видеть его неодобрительное выражение. — Всё уже кончено.       К ней приблизились медленным шагом, с пониманием относясь к защитным и охотничьим инстинктам, которые еще несколько дней назад были тем единственным, что руководило её действиями. Друг присел на край будуара напротив и аккуратно завел тщательно уложенную черную прядь за ухо, пытаясь выказать поддержку и привлечь внимание касанием, только чтобы добиться ответа.       Без предупреждения касаться участника недавней кровавой бойни и убийцу почти дюжины людей — рискованный поступок, но тот посчитал, что в безопасности. По милости Капитолийских врачей, накачивающих победителей успокоительным, дабы избежать покушения на Президента со стороны тех, кто пережил худшие на своем веку дни по его вине, Энобария не смогла бы среагировать даже на удар.       — Всё кончено для тех, кто уже мертв, но не для выживших, — речь его была намеренно тихой, чтобы никто другой из персонала, порхающего возле гримерки победительницы, не мог слышать. — До сегодняшнего дня ты боролась за свою жизнь. Отныне ты будешь бороться за жизни тех, кто тебе дорог, за твоих трибутов, и разумеется, за собственную свободу. Разве не свободы ты хочешь больше всего на свете?       Надо отдать должное, он знал как найти нужные аргументы, чтобы заставить свою подопечную собраться. А она знала как сделать ситуацию гораздо неприятнее для своего стилиста и спросить о упомянутой угрозе её близким, но внезапно не захотела уязвить его. Никто иной не церемонился с трибутами так, как Цинна: миротворцы заталкивали их в поезд, будто скот, не позволив даже должным образом проститься с семьями; ведущие выставляли их на всеобщее обозрение, будто мясо на продажу; распорядители Игр придумывали всё более изощренные способы убить их на Арене. Стало быть, стоило найти в себе вежливость, чтобы кивнуть.       — Тогда лучшее, что ты можешь сделать — это смириться с тем, что тебе играть эту роль до конца твоих дней.              Его слова звучали бы жестоко, если бы не были сказаны из добрых намерений. Особую благодарность Энобария испытывала за то, что он делал свою работу, — представлял опасную красавицу из Второго в самом выгодном свете, — без мерзкой элитарной снисходительности, с которой обычно обучают выходцев из дистриктов вливаться в местное общество, и без напоминаний о том, какая «великая честь» сражаться на Арене и лицезреть роскошь Капитолия выпала на её долю.              Он всегда говорил настолько свободно, насколько допускали правила, хоть и не мог прямо сообщить, что совсем скоро Кориолан Сноу сделает ей предложение, от которого невозможно отказаться, если только не желаешь заплатить жизнями тех, кого любишь. К счастью, посвящать её в общеизвестный среди прекрасных победителей порядок вещей не было необходимости. Брут злорадно выдал ей эту информацию вместо приветствия и вместе с бутылкой чего-то крайне крепкого сразу по возращению. Не то, что бы это помогло. Не то, что бы что-либо могло ей теперь помочь.       — Мы оба знаем, что я никогда не буду свободна. С тем, что произошло на арене мне предстоит жить. Как и с тем, что произойдет дальше.       — Это правда, но ты сможешь говорить и делать то, чего другие победители никогда не смогут себе позволить. Потому что они, — стилист указывает в направлении, откуда раздаются восторженные вопли толпы, скандирующей её имя. — называют тебя амазонкой, богиней войны. Они будут ожидать увидеть тебя дикой и бесстрашной, беспощадной и даже безумной. Именно такой ты всегда и должна представать перед публикой.       Она понимала, что Цинна пытался ей объяснить. Дело не в количестве спонсоров, а в их качестве, в том на какое отношение Энобария может рассчитывать за закрытыми дверьми и какие эмоции должна у них вызывать. Её образ привлекателен тем, кто желает на своей шкуре ощутить её напор, агрессию и знаменитые зубы. Конечно, будет множество исключений, будут ужасные дни, но их будет несравнимо меньше, чем у других победителей. В общем, это гораздо более удачный расклад, чем создали, к примеру, Финник и Кашмира своим льющим через край обаянием и классической красотой. Отбоя от клиентов у них не было. Живого места ни них тоже не было.       — Что ты советуешь?       Кто бы мог подумать, что однажды она будет безоговорочно следовать инструкциям своих стилистов, единственным навыком которых считала выдавать желаемое за действительное? Однако, здесь принято так и поступать, и его опыт в воплощении прихотей Капитолия во много раз превышал её. К тому же, ничто из того, что он мог предложить не станет хуже того, что она сделала с собой сама в надежде отпугнуть как можно больше желающих с ней переспать.       Энобария вновь усмехнулась, обнажая свежевыточенные из всех передних зубов клыки. Они увековечили её в истории даже в своем первозданном виде, вскрыв горло последнего живого трибута, и обеспечив ей не только победу в 62-ых Голодных Играх, но и громкую репутацию. Цезарь Фликерман назвал эту сцену «культовой». Она же изумилась самой себе, тому, на что толкнули нужда, ярость, голод и адреналин, заставив жадно проглотить чужую плоть и хлынувшую кровь, а затем начисто облизать алые пальцы, зная, что камеры запечатлеют каждое мгновение и каждый ракурс.       Этим она просто решала свои задачи: выжить, выиграть, предоставить Капитолийским ублюдкам незабываемое зрелище и заглушить жуткую боль в уже пять дней пустующем желудке. Отец, наверное, днями не спал, увидев дочь в таком виде, но до встречи с ним ей оставалось лишь гнать эти мысли и втайне надеяться, что кошмары будут преследовать и жителей Капитолия в том числе, где она, как и в тот решающий день, станет хищником, чтобы не стать добычей. Энобария устала бояться. Настал черед других боятся. Боятся её.              — Ты выйдешь туда, и будешь скалить свои новые зубы. Даже у меня кровь в жилах стынет, когда я их вижу, а я точно знаю, что ты — хороший человек, — выдернул её из размышлений Цинна. — А после, ты отправишься на прием в свою честь, где будешь иногда дерзить, иногда требовать, иногда снисходительно поощрять, но всегда вести себя так, как будто никто тебя не достоин.       Подобные его выводы озадачили. Друг натянуто улыбнулся и похлопал по плечу, но, похоже, нисколько не сомневался в сказанном. Она находила это странным. Пусть из всего, что было продемонстрировано на Арене, правдой был лишь её восхитительный даже по меркам родного оружейного дистрикта талант во владении мечом, разве хороший человек отправился бы в обучаться убивать? Разве вызвался бы добровольцем на Арену?       Может, люди догадывались о её истинных мотивах, в которых та никогда бы не призналась, считая их куда более жалкими, чем весомыми: ещё ребёнком она просто приняла реальность положения в котором находилась. Её могли отобрать на Жатве в любой момент. Жить в страхе каждый год и влачить жалкое существование во Втором, если вдруг удастся избежать печальной участи, не то с чем её натура могла смириться.       — Откуда же тебе знать, что я — хороший человек?       — Опыт, — после недогой паузы пояснил Цинна, силясь отгадать отчего одну из самых смертоносных победителей волновало его мнение или что о ней думали те, от кого не зависела её судьба. — я сразу вижу тех, кому нравиться убивать и быть в центре внимания, и тех, кому — нет. Это твой единственный вопрос?       Нравилось ли ей убивать? Определённо, нет. Однако, Энобария решила для себя, что лучше быть среди тех, кем Капитолий восхищался, кто вызывался с гордостью, играл с азартом, и встречал смерть или победу с достоинством, чем среди тех, над кем смеялись, кто кричал и заливался слезами, когда их имена звучали из уст Эффи Бряк. Произойди это подобным образом с ней, кто поверил бы тогда, что она — величественная амазонка?              — Воплотить твои советы в жизнь будет не сложно.       — Сложнее, чем ты думаешь, — осторожно поправил Цинна, поднявшись и извлекая из коробки, лежащей подле манекена, туфли на абсурдно высокой платформе и шпильке.       — Какого черта... — выругалась Энобария, тем не менее, встав на ноги и направившись к нему, как и всегда, делая то, что ей приказывали. — это обувь или пьедестал?       — Сегодня тебя в первый раз увидят вживую, а не на экране. И я хочу, чтобы ты смотрела на всех присутствующих свысока, — стилист искренне рассмеялся, вполне ожидая возмущений, и немного виновато добавил. — Важно не споткнуться. Богине, как понимаешь, это не пристало.       — Думаешь? — язвительно парировала она.       — Как и обуваться самой. Позволь мне.       — Ты и твои шутки. — Энобария беззлобно и с улыбкой закатила глаза, позволив снять со своих ступней туфли, и заменить их на разработанное им произведение искусства, которое резко возрастет в, без того, баснословной цене, когда его увидят на ней.       Внимание вернулось к костюму, на этот раз осмысленно оценивая: изящный, блистательный, в безупречном вкусе Цинны. Об удобстве, конечно, не могло быть и речи, но неразумно было бы ожидать подобного от здешней моды. Энобария без стеснения дернула за молнию и её платье упало на пол перед лицом стилиста, который поднял и задержал взгляд на женской фигуре, но вскоре тактично отвел его. Пусть он и Капитолиец, но не из тех, кто пользовался недобровольными услугами победителей.       Она сделала несколько неуверенных шагов, пытаясь приноровиться, будто необузданная лошадь к подковам, прежде чем предпринять тщетные попытки переодеться в заготовленный наряд. Совсем недолго наблюдая за её мучительными потугами разобраться с дизайном, Цинна вмешался, умелыми руками куда быстрее управившись с застежками и сложными конструкциями. Её более чем устраивало притвориться очередным манекеном для него, дабы собственноручно избежать возни с ними.       — Великолепно. — просто заключил он.       — Спасибо тебе.       Энобария тепло улыбнулась, положив ладонь поверх его и слегка сжала. Она благодарила не за помощь, а — за его участливость. Случилось объятие, в котором они застыли до тех пор, пока дверь не распахнулась, и следом не ворвались миротворцы. Старший по званию выступил вперед, отвесил сухой армейский поклон и грубо сообщил, обращаясь к ней:       — Вас ожидают!       Энобария и Цинна переглянулись, и та торопливо, словно опасаясь, что если промедлит, то решимость изменит ей, направилась туда, где её ожидал президентский эскорт и где никто больше не выкажет ей сочувствия. Конечно, ничто не могло заставить женщину такого склада потерять самообладание, но маска кровожадной воительницы вполне могла слететь, уступив место вымученному безразличию. Только не тогда, когда ей через несколько мгновений быть коронованной перед тысячами обожающих её поклонников Панема, да еще под испытывающим надзором Кориолана Сноу, за версту чующего слабину.       — Эно! — едва успел окликнуть Цинна, преодолевая расстояние между ними, и прошептал, почти прижавшись губами к её распущенным волосам. — Будь осторожна. Этот спектакль сработает на многих, но не на всех. Что бы не случилось, никогда не обсуждай Президента, политиков, законы и Игры. Ни в какой форме и ни в каком обществе. Иначе...       — Я знаю что, где и когда говорить. — также шепотом прервала она, прежде чем, не оглядываясь, выйти вон.       Грош ей цена, если тяжесть золотой короны сломает ей шею в первый же день. Она зажмурилась, расправила плечи, и напомнила себе кто она и на что способна, проигрывая в голове самые жуткие воспоминания. Черпать в них веру в себя, пожалуй, наиболее загадочное и полезное умение, которое приобрели некоторые победители. Ведь в сущности их всех можно было разделить на две категории: на тех, кого уничтожили Игры, и на тех, кого они закалили.       Картины в сознании быстро сменяют друг друга. В такие моменты, она сама верила, что являлась именно той, кого они ожидают увидеть, чем и вернула себе привычную грозную походку, яростный огонь в глазах, авторитетный тон и диковинные выражения лица, действительно, больше подходящие мифической богине войны, чем смертной женщине. Сегодня никто не будет разочарован. Кроме неё. Поскольку ей в любом случае напомнят, что она являлась не больше, чем актрисой, рабыней, а вскоре — и шлюхой, на потеху Капитолию.       Появление победительницы на стадионе было встречено ревом, который стал громче, когда она поднялась с мраморного трона, и прогримел совсем оглушающе, когда Энобария с утробным рыком вскинула руку к небу, приветствуя их. Она еще не знала, что тот, кто самым первым забронировал свидание с ней, лишь сдержанно аплодировал. Ведь у него ещё будет возможность представиться ей лично этим вечером в особняке Президента и, конечно же, завтра ночью — в своем собственном.