«Грехопадение»

Он просыпался от того, что призрачно слышал, как она дышит рядом, и засыпал с мыслями о ее голосе, который звучал в темноте, даже если в комнате царила тишина. Каждое мгновение, когда она смотрела на него, оставляло след в сердце, будто ножом по дереву. Ральф молился днем, ночью, даже во сне, просил у Всевышнего силы, просил чистоты помыслов, но с каждым прошедшим днем молитва звучала глуше, а дыхание Амабелль — громче. Он чувствовал, как сходит с пути, но не мог, не хотел отойти от края. Как человек, стоящий у обрыва, он смотрел вниз и не знал, чего боится больше: упасть или того, что падение может оказаться сладким. Ральф не раз обращался к лекарю с жалобами на лихорадку. Уходил, заверенный, что здоров.  Она была для него всем. А он осознавал, что не должен был быть искушен: телом, запретом, загадкой, женщиной, от которой пахло дымом и травами, но также — спасением, которого, возможно, жаждал больше спасения небесного. Он не мог понять, когда это началось. В тот ли момент, когда она впервые сказала его имя так, будто знала его тысячу лет, или когда коснулась его руки, случайно, и он не смог дышать. А может, когда он сам ненароком подглядывал за ней, прячась в тени за дверью?  Каждый раз, когда мысль о желаниях пронзала сознание молодого священника, он каялся, молился, падал на колени перед крестом, касался лбом деревянного пола, шептал сквозь зубы псалмы. Каждый раз, когда разум упрямо не подчинялся Ральфу, отчаяние охватывало его с ног до головы липким страхом, въевшимся в кости.  Он не мог спокойно смотреть на эту девушку. Волнение, что заставляло его сердце биться чаще, воспроизводило перед глазами самые непристойные картинки, и Ральф зажмуривался до звездочек, с надеждой хватался за крестик на шее. 

***

В ту ночь он не молился. Не читал священных текстов. Он сидел на краю кровати, наслаждаясь тишиной и отсутствием мыслей, пока пламя свечи не задрожало и не потухло. Он не слышал шагов. Не видел, как открылась дверь. Но когда поднял взгляд, она уже была там. Амабелль стояла у порога. Лунный свет скользил по ее черным волосам, отливая серебром. Лицо было бледным, но нежным. Розовые губы приоткрыты, дыхание еле слышно. На ней было белое платье с корсетом, простое, но точеное, с тугой шнуровкой по спине и рукавами, спадавшими с плеч. Она выглядела почти так же, как в тех его постыдных снах.  — Я не должна была приходить, — тихо сказала она, — но чувствовала, как ты звал меня.  Он не ответил. А что ему отвечать на правду? Она шагнула за порог. Дверь закрылась за ней беззвучно. Стук сердца Ральфа глушил все остальные звуки, не оставляя шанса думать рационально.  Амабелль подошла ближе, склонила голову, заглядывая в глаза священнослужителя. Он смотрел на нее, как на чудо и наказание одновременно. — Скажи мне «нет», — прошептала она. — Если сможешь. Неосознанно Ральф потянулся к ней. Сначала только коснулся пальцами ее плеча. Молодого парня чуть ли не колотило от трепета касания. Затем скользнул по щеке, провел тыльной стороной ладони по виску, как будто пытался запомнить форму, которую давно уж выучил наизусть. Она не отвела взгляда, следила своими черными, как смоль, глазами, словно тоже пыталась запомнить.  — Помоги, — прошептала она, — себе. Не могу больше делать вид, будто не чувствую. Не хочу. Не боюсь. Она повернулась спиной, собирая волосы впереди. Шнуровка из тонкой, вшитой ленты словно насмехалась над Ральфом. Не можешь противостоять своему влечению.  Он не сразу понял, что именно она просит, но тело уже выучило действия наперед. Юношеские пальцы осторожно обхватили тесьму, потянули за ленту медленно. Шнуровка поддавалась, петелька за петелькой. Ткань смягчала свое давление, уступая ловким рукам, обнажая красивую женскую спину. Ральф продолжал тянуть, чувствуя, как пылает у него все внутри.  Когда платье полностью ослабло, она повернулась. Одежда соскользнуло с плеч, сползло с груди и, шурша, упало к ее ногам. Теперь Амабелль стояла обнаженная перед ним, священником, не прикрываясь, не смущаясь, дыша часто, напряженно. В глазах — ожидание. Жажда. Он отступил. Сознание плыло, в глазах рябило, но, как по сценарию, снял с себя рясу. Потом рубашку. Больше их ничего не останавливало.  Амабелль потянулась к нему и скользнула пальцами по его груди. Он всхлипнул, смущенный тем, как жадно реагировало тело. Поцеловал ее. Сначала робко, неумело, потом глубже, набравшись уверенности. Захотелось заблудиться в ней. Исчезнуть. Он уже пошел против правил, сдаваться слишком поздно. Ральф чувствовал, как дрожат ее бедра, как напрягается живот, как тяжело вздымается грудь от его прикосновений. Она прижалась еще ближе обнимая за шею, пальцы ее зарылись в рыжие волосы. Ральф уложил девушку на постель. Простыни смялись под их телами, а юноша все целовал ее — губы, шею, ключицы. Скользнул языком вниз, к груди, отчего она выгнулась, подалась навстречу, не сдерживая стонов. Женские руки то тянули его ближе, то вцеплялись в подушку. Он провел ладонью по бедру, затем по внутренней стороне. Амабелль инстинктивно раздвинула ноги, не прячась, и он легонько коснулся влажной плоти. Дыхание сорвалось.  — Пожалуйста… — выдохнула она. — Не бойся, Ральф… Он не боялся. Уже нет. Он преклонил колени не перед Господом — перед ней. Молитвы его отныне были посвящены ей. Его рот коснулся центра, язык прошелся по чувствительной коже, и она вскинулась, схватилась за изголовье. Молодой священник ласкал до тех пор, пока она не начала просить рвущимися словами. Он лег рядом, и она сразу обвила его бедрами. Юноша вошел медленно, но глубоко, и в этот миг понял, что все — абсолютно все — уже позади. Сопротивления больше не было. Страшиться было нечего.  Только она. Только он. Их тела двигались в ритме, как молитва, только на новом языке. Он смотрел на ее лицо. На приоткрытые губы, слипшиеся от влаги волосы, блеск глаз. Хотел, чтобы это длилось вечно. Он ускорялся, прижимался крепче, ластился, впивался в чужие губы, покусывал шею, плечи, грудь. Она была громкой, отвечая на каждый толчок, шепча его имя снова и снова. Ральф. Ральф. Ральф.  Он схватил ее за руку, переплел пальцы в нежном жесте и толкался все глубже, все яростнее, пока не почувствовал, как дрожь прокатилась по ее телу. Она вскрикнула, выгнулась. Через мгновение — он сам. Застонав, замер, тяжело дыша, сжимая ее в объятиях. Юноша лежал, чувствуя, как ее сердце колотится напротив его такого же, бушующего. Как ладонь гладит его грудь, как ее губы касаются подбородка. — Я не хотела губить тебя, — мягкий шепот. — Но не могу молиться, не касаясь. Он не ответил. Он и так знал, что это — его конец.

***

Он проснулся с хриплым криком. Все исчезло. Постель была пуста. Комната оставалась такой же мрачной, молчаливой. Только дрожащий свет рассвета сочился сквозь тяжелое стекло, оставляя на полу бледные полосы. Ральф чувствовал, как горит его тело. В висках стучало, в горле пересохло. Он сел, не веря. Касался простыней, вглядывался в складки, будто надеясь — или боясь — найти там ее след. Ничего. Все чисто. Тихо. Как будто ее никогда не было. Юноша резко поднялся. Подошел к зеркалу. Разоблачился. На коже — ни следа. Ни укусов, ни царапин. Только собственное, предательское лицо в отражении. Бледное, с потемневшими от бессонницы глазами. — Прости меня… — выдохнул он, но голос прозвучал, как чужой. Он опустился на колени. Схватил со стола крест, крепко сжав до боли в пальцах, прижался к нему лбом. Губы дрожали. Он стал шептать молитву, но молитва не шла.  Мысли путались. Язык заплетался. Ральф все еще чувствовал ее вкус на своих губах.  Пальцы сжали крест сильнее.  Он надеялся, что это был сон. Хотел, чтобы это был сон.