Дорога Киры Гоцман

      

      Босфор, проход к Стамбулу, раннее утро.

      

      «Нереида» плавно скользила по бирюзовой воде, оставляя за собой пенный след. На горизонте, окутанные утренней дымкой, возникали минареты и купола Стамбула — величественные, словно сошедшие со страниц восточной сказки. Воздух был напоен запахом моря, кофе и далёких, незнакомых специй.              Академик стоял на носу, опираясь на трость, и смотрел на приближающийся город. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась лёгкая, почти эстетическая удовлетворённость зрелищем.              — Всегда завораживало это место, — произнёс он, не оборачиваясь. К нему подошла Ида, накинув на плечи лёгкий шёлковый палантин. — Мост между мирами. Между Европой и Азией. Между прошлым и будущим. Здесь понимаешь всю условность границ.              — И всю ценность хороших связей в каждом порту, — деловито добавила Ида, поправляя палантин на ветру. — Капитан говорит, здесь можно пополнить запасы без лишних вопросов. И получить кое-какие новости.              Из-за их спины раздались тяжёлые шаги. Подошёл Чекан, сжимая в руке свежую телеграфную ленту.              — Новости уже есть. Из Москвы, — его голос был глух, как всегда, но в нём слышались новые, тревожные ноты. — Андропов. Фактически уже рулит и Комитетом, и партией. Официально ещё не объявлено, но это дело дней. Или недель.              Академик медленно повернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул.              — Юрий Владимирович всегда был человеком… системным. И опасным для беспорядка. Что ещё?              — Наши друзья паникуют, — Чекан протянул ленту. — Говорят, давление усиливается. Запросы идут уже не по формальным каналам, а в обход. Этот щенок Волков явно получил длинный поводок. И он им размахивает.              Ида встревоженно сжала губы.              — Это меняет ситуацию? Может, стоит…              — Ничего это не меняет, — спокойно, но твёрдо перебил её Академик. Он взял телеграмму, бегло просмотрел её и, не меняя выражения лица, смял в комок и бросил за борт. Белый шарик проплыл несколько метров и исчез в синей воде. — Мы не играем в политику. Мы используем её инструменты. Сегодня один человек у власти, завтра — другой. Правила игры остаются прежними. Их беспокойство лишь подтверждает, что мы на правильном пути. Они боятся, что Андропов наведёт порядок и в их тёмных делишках. А наша работа — обеспечить им тишину и невидимость. За что они нам и платят.              Он снова повернулся к городу, который теперь вырос перед ними во всём своём великолепии.              — Наша задача остаётся прежней. Тихо и навсегда решить проблему в Одессе. Остальное — шум. Пополняем запасы, получаем информацию от местных агентов и движемся дальше. Конечная цель неизменна.              Его спокойствие было гипнотическим. Даже Чекан разжал напряженные плечи. Ида выдохнула. Они видели угрозу в изменении конъюнктуры. Он же — лишь новую переменную в старом, как мир, уравнении власти и денег.       

       Одесса, кабинет директора «Рыбснаба». Поздний вечер.

             Кабинет Лившица тонул в полумраке. Он сам сидел за своим огромным письменным столом, но не работал. Он просто сидел, уставившись в одну точку на столе, где лежала стопка обычных, казалось бы, документов.              Сначала это были плановые проверки из ОБХСС. Потом — дополнительные запросы из КГБ, оформленные с убийственной бюрократической вежливостью. Потом — внеплановая ревизия из того же ОБХСС, но уже по статье о расходовании горюче-смазочных материалов.              И сегодня… сегодня ему позвонил «старый друг» и, словно между делом, спросил, здоров ли его племянник, который учится в престижной школе-интернате в Москве. И упомянул, какой, мол, несчастный случай недавно произошёл с одним мальчиком в том же районе — упал с лошади на занятии по верховой езде.              Лившиц почувствовал, как холодная струя страха пробежала по его спине. Это не было прямой угрозой. Это было хуже. Это был намёк. Точный, адресный и безошибочный.              Он понимал, что его трясёт. Он понимал, что это не случайность. Это система. Его медленно, методично закручивают в тиски. С одной стороны — официальные запросы, с другой — намёки из теневого мира, который он всегда считал своей защитой.              Он не знал, кто стоит за этим. Московские кураторы, решившие его слить? Или те, кому он должен, и кто напоминает о себе? Или, может быть, правда, эта юная выскочка Гоцман и её московский приятель?              Он потянулся к телефону, чтобы позвонить Семёнченко, своему покровителю в горисполкоме, но рука задрожала, и он положил трубку на рычаги. Нет. Нельзя. Если за ним следят, этот звонок только усугубит всё еще сильнее.              Он должен был действовать. Искать защиты. Но у кого? Он был всего лишь винтиком, маленьким директором, который слишком много знал и которому вдруг перестали доверять.              Он встал, подошёл к окну. На улице моросил холодный ноябрьский дождь. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в его сердцевине зреет тихая, невидимая паника.              Лившиц не знал, что его паника — всего лишь запланированный результат. Что далеко в море, любуясь красотами Стамбула, три человека приняли решение о его судьбе. И что в это же время в кабинете начальника УГРО трое других людей, глядя на карту связей, почти вышли на его имя.              Он был всего лишь пешкой. Но от его следующего хода зависело, в чью пользу качнётся доска.