помпеи

После бурных событий последний нескольких дней, побитая и замученная стая бессловно и единогласно решила перегруппироваться в квартире Грома. Они направились туда почти на автопилоте, забыв об оскорблениях и угрозах, что стекающей как кровь краской испещряли стены дома и парадной. Едва перебирая ногами, троица добралась до нужного этажа, замок противно пискнул, дверь скрипнула, и перед ними открылось поле боя, о котором Игорь тоже забыл. По дому словно прошёлся миниатюрный ураган. Осколки посуды и зеркала на полу, разгромлённая мебель, бумаги, веером швырнутые на пол. При виде разрушения, что оставил после себя Гром, майору захотелось заново взвыть от отчаяния, а Пчёлкина, которая всё это время старалась храбриться, опустила плечи и вцепилась в Игоря обеспокоенным и жалостливым взглядом. Дима, едва стоявший на ногах, бардак словно не заметил и вместо этого, как в полусне, стал пробираться сквозь дебри к помятому старому дивану. Он даже не остановился, чтобы смахнуть с него крошки штукатурки – рухнул на пыльную мебель со сдавленным выдохом и свернулся калачиком лицом в спинку из вонючей кожи. Юля и Игорь переглянулись, ясно читая безнадёгу в глазах друг друга, и синхронно вдохнули. Ничего не оставалось, кроме как собираться с силами и идти дальше. – Пойду... чай поставлю, что-ли, – не отрываясь от карих глаз бормотнул Гром. На лице Юли мелькнула улыбка, она кивнула, и только тогда Игорь повернулся в сторону захламлённой кухни, устало перешагивая через следы своего срыва. Обняв себя за плечи похолодевшими руками, Юля ещё раз окинула зону разрушения печальным взглядом, пока тот не был притянут к светлому затылку, как магнитом. Изящно переступая через осколки и щепки, Юля приземлилась на подлокотнике у головы Дубина. Словно по привычке, она запустила пальцы в короткие локоны. – Дим, – непринуждённо позвала она, старательно игнорируя маслянистость несколько дней не мытых волос. – Мм, – едва слышный, на выдохе, приглушённый диванными подушками ответ. – Ты бы хоть очки снял, – беззлобно напомнила Юля и неспешно отняла руку, когда Дима повернул голову, моргая через плечо глазами, сщуренными, как у крота. Его руки обвивали его плечи как лианы в попытке сдержать всё то, что очевидно жаждало вылиться наружу. Неуклюжие пальцы попытались стянуть очки с носа, но Юля вмешалась, и её изнурённое сердце надломилось ещё чуть-чуть, когда она ещё чётче увидела размытые за линзами синяки, пролёгшие под родными зелёными глазами. – Ты бы так не лежал, – снова посоветовала Пчёлкина, едва слышно положив очки на столик, который чудесным образом сохранил своё положение у дивана, – Рёбра тебе потом спасибо не скажут. Дима снова моргнул, медленно, и среагировал не сразу, будто сервер обрабатывал запрос. Не без труда, сжав зубы, он перевернулся на другой бок так, что одно плечо плоско лежало на диване и грудь раскрылась. Дима снова закрыл глаза, и тогда Юля позволила себе минутку слабости – уставилась на него, будто прерывисто поднимающаяся и опускающаяся грудь вот-вот снова замрёт, будто из дыр в рубашке польётся кровь, которая не полилась тогда, в участке. Не открывая глаз, Дима вдруг протянул руку, стал нащупывать ладонь Пчёлкиной, мягко переплёл их пальцы. Юля не успела спросить, в чём дело, и Дима потянул их руки к себе, положив их на свою лохматую голову. От неожиданности и прилива нежности Юля не смогла сдержать смешок, что порывом воздуха вырвался из её носа. "Самая настоящая собака," – подумалось ей, но она не стала ничего говорить, лишь принялась снова поглаживать друга по голове. Его рука обмякла и сползла, опустилась куда-то рядом с диминым носом, и Юле показалось, что он стал дышать чуть легче. Гром принёс чай в единственных уцелевших кружках в доме, возвращаясь на кухню дважды, ведь одна рука всё ещё функционировала неважно, а жидкое золото проливать не хотелось. Он неуклюже уселся на шатающийся столик и передал горячий напиток в свободную руку Пчёлкиной. Ароматный пар щекотал нос, но Гром не чувствовал вкуса трав на языке, покрытым слоем строительной пыли и запахом крови. Дрожащие светлые ресницы распахнулись при запахе чая, и Дима сначала уставился в колени Грома, а потом в его глаза. Игорь, как и Юля, подметил изнурённый вид напарника, который смотрел виновато, умоляюще, но как прежде, по-димковски. Родной, живой, почти здоровый – Гром до сих пор не мог поверить своему счастью. А Дима глядел и видел, как разбит его друг, как его упрямые глаза потеряли то пламя, то бесстрашие, и смотрят совсем по-детски напуганно из под покрасневших век. Он чувствует как мелко над головой дрожит Юля. Она не пьёт свой чай, лишь держит кружку на весу, будто забыв, что у неё в руках. Но он видит, что его друзья ещё держатся, крепко стоят словно руины старой цивилизации, что отказывается рушиться под натиском времени и врагов. Его друзья сильнее некуда, он знает, но они не заслужили всей этой боли. В горле встаёт ком, и Дима поворачивается на спину, отстраняясь от нежных рук и взглядов, которых в свою очередь не заслуживает он. Утыкаясь глазами в потолок, он скрипит зубами, моргает, сдерживает натиск эмоций, даже когда Юля зовёт его по имени, а потом встаёт с подлокотника и, оставив чай на столе подле Игоря, пересаживается на скрипучий диван, рядом с ногами Димы. Дубин не выдерживает и опускает взгляд на Юлю, которая больше похожа на рыжее размытое пятно, но даже без очков он понимает и чувствует на себе её настойчивый взгляд. Игорь наблюдает за ними и удивляется, как он сумел пропустить момент, когда два самых близких ему человека научились телепатии. Забыл о том, что когда его нет рядом, когда он опять отдаётся саморазрушению и забывает обо всём, эти двое обретают поддержку друг в друге, и их дружба давно переросла ярлыки "девушка Игоря" и "напарник Игоря". Но сейчас он видит, как его напарник трещит по швам, но трясёт головой, снова отворачиваясь к спинке дивана. И тут он Димку узнаёт – всё изо всех выпытает, всем поможет, всех поддержит, но только речь заходит о нём самом, он захлопывается и поди из него что вытащи. Добрый, самоотверженный, глупый и лицемерный Димка. – Димк, – хрипит Игорь осипшим голосом, и в одном этом слоге столько нежности, что Дубин кусает губы, лишь бы плотину не прорвало здесь и сейчас, – Ты же сам меня учил. Нельзя это в себе держать. Напоминает тихо, осторожно, да с такой уверенностью, что Дима услышал глубоко в груди отголосок гордости. Искру тут же погасила заново накатившая волна беспомощности, и Дима старательно елозит челюстью в стороны, сдерживая водопад. – Если я начну, – признаётся он потолку, тихо, будто если скажет громче, то голос сорвётся, – То вы тоже начнёте… Дима осекается на полуслове и снова мотает головой. Гром с Юлей переглядываются вновь и вспоминают то, как распустили нюни тогда, на крыше, и как Дима спустил их обратно на землю. Может грубо, но тогда это было необходимо. Сейчас необходимо другое. Юля мягко кладет ладонь на колено Димы и сжимает, совсем осторожно. Игорь с места не двигается, но взгляд его впивается в Димин висок, пока тот не поворачивает голову, чувствуя этот взгляд на себе, как что-то физическое. Стеклянными от слёз глазами он смотрит на Игоря долго, с мольбой, так же молча просит о чём-то Юлю одним взглядом и снова ломается, вертит головой, шурша волосами по подушке. Он жмурится и кусает, кусает, кусает губы, отворачивается носом в кожу дивана и старается дышать, плечи его подрагивают. Дима не выдерживает. Вздох срывается с его губ как всхлип, и он смотрит на потолок так, будто надеется на спасение. – Я был так глуп, – его голос сочится самобичеванием, и Игорю хочется встряхнуть его, приказать перестать, но он не может делать ничего, кроме как смотреть и слушать. Тонкие губы Димы мелко дрожат, и Юля лишь крепче сжимает его колено. – Бился над бессмысленными бумажками несколько дней, безвылазно... – вспоминает Дима, его зрачки бегают по многострадальному потолку громовой квартиры, – Столько времени потратил. Улики, следы, теории. Всё бессмысленно. Бледными пальцами он зарывается в свои волосы и тянет, сжимает, безжалостно, как дерёт прутья заключённый в своей камере. – Если б охранник склада не указал тогда на личные вещи Разумовского, я б и не заметил, – скороговоркой говорит он, будто теперь уже сам с собой. Он снова закрывает глаза, и кадык тяжело вздрагивает. Он готовит себя к тому, что собирается сказать дальше, как приговор к смертной казни, и Юля с Громом невольно так же подготавливают себя. – Если бы я догадался чуть раньше, – скулит он сквозь слёзы, вставшие поперёк горла, и у Игоря холодеет в груди, когда он понимает, к чему клонит это признание, – Тогда... Фёдор Иваныч… Застывшая во времени гостиная отмирает вновь, и Юля с Игорем как один бросаются вперёд. Их руки тянутся к Диме, который рассыпается у них на глазах, с губ без разрешения срывается поток "нет, нет, нет" и "Дим". Ладони Дубина жестоко врезаются глубоко в глазницы, а Юля ловко хватает его запястья и отнимает руки от лица, большими пальцами гладит костяшки. Игорь уже на коленях перед диваном, обеими лапищами обвив плечо друга. И Дима смотрит на них, избито смотрит, видит слёзы в глазах Юли, надломленный вид Игоря, и проклинает собственное лицемерие. "Может потом будем выяснять, кто из нас больше всех виноват?" рявкнул он тогда, пытаясь держать всех троих на плаву. Но теперь вина в полной мере сидит булыжником на и без того настрадавшейся грудной клетке. Дима сцепляет их с Юлей пальцы одной рукой, а другую осторожно высвобождает и кладёт поверх горячего запястья Грома. И боится, боится услышать те обвинения, какими проклинает себя в своей голове, но смотрит в их глаза поочерёдно. – Простите, – молит он и чувствует, как искажается его лицо, как слёзы проливаются наконец по щекам, – Простите меня. Его тянут вперёд, и он словно не поднимается с дивана, а летит головой вниз с обрыва. Рёбра протестуют, каждый прерывистый вдох превращается во всхлип, и он не видит ничего сквозь пелену слёз, лишь чувствует, как его лоб впечатывается в потную и пыльную футболку Грома, как тонкие и сильные руки Юли обвивают его плечи, вздрагивающие от плача. Они зависают в этом положении, сплетённые друг с другом так тесно, как клубок пряжи, как корни дерева, как атомы, на краешке старого дивана в разгромленной квартире под звук диминых рыданий и нежных юлиных шиканий. Вцепились друг в друга, держут крепко, словно пытаясь изолентой обмотать то, что вот-вот раскрошится, обратится в пыль. Но они держатся, все втроём, и будут держаться вместе. Не скоро, но Дима со временем стихает, каждый выдох его звучит ещё болезненней, когда нагрузка на рёбра даёт о себе знать. Чай на столе давно остыл, ноги у Игоря затекли, а рукав промок. Ни он, ни Юля не хотят отрывать Диму от себя прежде, чем тот будет готов, и Пчёлкина мягко гладит его по спине. Хлюпая носом, Дубин отлипает от напарника, и Юля помогает ему принять полулежачее положение. Дима благодарно выдыхает и неуклюже проводит пальцами по мокрым щекам, но под его рукой материализуется рулон туалетной бумаги. От неожиданности Дима смеётся и торопится вытереть место под носом, пока Игорь сам давит лыбу. Троица сидит на диване, бок о бок, и Дима, окружённый близкими с обеих сторон, осторожно выдыхает. Никто не сказал ни слова после его небольшой исповеди, но даже так Дима ощутил, что он прощён, даже если по мнению Игоря и Юли прощать было нечего. Пчёлкина аккуратно кладёт голову на худое димкино плечо, а Игорь длинной рукой обхватывает их обоих через спинку дивана. Без сил, Дима утыкается виском в макушку Юли, сжимает свободную руку Игоря, и кажется, что дышать стало чуть легче.