You are the only exception.

— Я больше не могу… — последнее слово эхом разнеслось по коридору второго этажа тюрьмы. Парень сидел в главном помещении, в котором находился огромный экран, где высвечивались фотографии участников и их имена. Их осталось всего шестеро. — Я думал… люди по своей сути лучше… — по щекам мальчика скатились слёзы. Всю жизнь он верил, что люди хорошие, что в такой жестокой игре они не станут обманывать и предавать друг друга. Но то, что он увидел здесь… он не мог этого принять. — Видимо, ты жил в сказке, — раздался спокойный голос парня в белой кофте, стоявшего рядом с Иппеем. — На самом деле реальность — это то, что ты видишь перед собой. Всё, что мы можем делать, чтобы выжить, — это говорить друг другу наши масти. Только так. Чишия стоял, скрестив руки, глядя на мальчика. Его лицо оставалось непроницаемым, как всегда, но в груди вдруг что-то болезненно кольнуло. Видеть, как Оки ломается и готов сдаться, было для него странно тяжёлым. Он всегда считал, что слабые не достойны выживания, но сейчас… — Знаешь, Иппей… лучше не сдавайся прямо сейчас. Потому что… я хотел бы пройти эту игру до конца с тобой. Это было совсем не похоже на Чишию. Он никогда не тратил слов на тех, кто собирался сдаться. Обычно он считал их мусором, не заслуживающим даже минуты его внимания. Но не сейчас. Не с Оки. Иппей внезапно, словно что-то в нём оборвалось, резко шагнул вперёд и обхватил Чишию руками, прижавшись лбом к его груди. Чишия замер. Его руки повисли в воздухе, не зная, куда деться. Он не умел обнимать. Не умел принимать. Но он и не оттолкнул его. Любого другого он бы уже с раздражением оттолкнул. Он ненавидел прикосновения, вторжение в своё пространство. Но не сейчас. Не Иппея. — Спасибо… — выдохнул Оки, сжимая его крепче, словно надеясь, что, удерживая Чишию, сможет удержать и себя в этом мире хоть на несколько минут дольше. Голос системы расколол тишину: > Раунд заканчивается. Пожалуйста, пройдите в одиночные камеры и укажите свою масть. Чишия медленно отстранился, глядя в лицо Оки. Его губы чуть дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Но слова так и не сорвались. Он развернулся и беззвучно направился к своей двери. — Черви, — произнёс он, глядя в пустоту перед собой. Таймер обнулился. Огромная железная дверь открылась. Он сделал шаг. Потом другой. И только услышав за спиной звук открывающейся двери — но не той, что вела к Оки, — он остановился. Обернулся. Тишина. Дверь, ведущая к выходу Иппея, оставалась закрытой. Мир вокруг сжался в узкий гулкий туннель. Его сердце, всегда холодное и ровное, сжалось резкой, пронзающей болью, от которой перехватило дыхание. «Что это?» — подумал он, прижимая ладонь к груди. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Он столько раз видел смерть — чужую, даже смерть тех, с кем был временным союзником, — и никогда не ощущал ничего, кроме лёгкой досады или безразличия. Но сейчас… Сейчас это чувство жгло его изнутри. И в эту мёртвую тишину бетонного коридора Чишия вдруг понял: он потерял единственного человека, которого никогда бы не оттолкнул.