Письмо

      Палец несколько раз поднимается к клавиатуре и опускается вновь. Где-то внутри крохотный червячок воспоминаний говорит, что он хочет наружу, но тут же просыпается внутренняя сущность в виде гномика и безжалостно бьёт червячка лопатой.       Представив метафору в своей голове, он сухо усмехнулся, облизнул потрескавшиеся губы и всё же начал писать.       «Привет? Ам... Я не знаю, как нужно начинать что-то... Такое. Но Би сказала, это должно помочь, так что я пишу тебе.       Ты - самый отвратительный на свете человек, незаслуживающий жизни, и я чертовски рад твой смерти, знаешь?       Как же прекрасно просыпаться в мире, где тебя нет, о, да я почти в раю. »       Ком в горле плохо помогает контролировать дыхание и накатывающую панику. Но так - правильно. Это - то, что он должен чувствовать по отношению к этой женщине. Он должен.       И, как бы в доказательство, он продолжает в той же манере.       «А ещё Ники просто божественно готовит нам всё это время. Я даже не помню, готовила ли ты мне когда-нибудь хоть что-то. Ощущение, будто я родился в одном из тех грязных и сырых помещений, где ты запирала меня, когда был слишком маленьким, чтобы понимать твои крики убраться и не мешать.       Мне совсем не жаль, что ты ушла. Жаль только, что ты не сделала этого раньше. Без тебя всегда было лучше. Ты мерзкая сука, которую я бы хотел терять столько раз, сколько это представляется мне возможным»       Его почему-то ощутимо трясёт и руки отказываются печатать дальше. Хочется кричать, до разрыва связок. Хочется сбить в кровь кулаки, обтесать костяшки до косточек, вскрыть хрящи и вырвать.       Он жмурится сильно-сильно и сидит так, пока не начинает давить в виски, а перед глазами не появляются разноцветные искорки и они не начинают слезиться. Только от того, как он их закрыл, ладно?       Слышится хриплый, полупридушенный вдох. Он кусает губу и начинает писать снова.       «Почему ты не любила меня, мам? Что я тебе сделал? Я даже... Даже не умел говорить, когда ты уже ненавидела меня. Я так хотел, чтобы ты была рядом, мамочка. Так хотел. Мне было так больно без тебя. Я мечтал, лёжа на полу в пустой комнате. Мечтал, слышишь? Я мечтал, что ты вернёшься - и сможешь улыбнуться мне. Сможешь обнять меня.       Я был готов сделать всё, абсолютно всё ради тебя, только б ты не уходила, не оставляла меня больше одного. Я был готов терпеть все твои удары, только чтобы ты была рядом. Я был готов и дальше убирать последствия твоих ночных тусовок и оттирать от старого дивана рвоту и сперму. Я был готов отдать тебе то немногое, что ты давала мне в качестве еды, только чтобы ты подольше побыла трезвой. Чтобы ты подольше побыла со мной. Чтобы выбирала меня, а не их. Не это. А меня. Своего сына. »       Он дрожал, сжимаясь в комочек на своей кровати и надеясь, что никто не зайдёт. Никто не должен видеть его таким. И он не должен делать этого. Она заслужила ненависти. Заслужила всё то, что говорил в её сторону Эндрю. Заслужила аварию, смерть. Она заслужила. Но он пишет дальше.       «Почему ты оставила меня? Почему умерла? Ты приходила так редко, ты злилась на меня, когда я разорял твои запасы, но тогда ты была в сознании. Ты была.       Я помню, как впервые не смыл порошок в унитаз, а попробовал. Мне тогда было так плохо. Голова болела, будто её топором распилили. Ты ни разу не переживала за меня? Ни разу не думала "а как там мой сын?" когда тебя трахал твой очередной поставщик? Ты никогда не хотела узнать что со мной? Как у меня дела? Жив ли я вообще?       Я ведь ни в чём не виноват, я ведь старался, я надеялся быть лучшим для тебя. Я надеялся сделать тебя счастливой, я думал, ты будешь счастлива, если я буду слушаться. Если буду похожим на тебя. »       Кровь из прокушенной щеки ненадолго привела его в чувства. Никогда в жизни ему так сильно не хотелось почувствовать, что всё это сон, как в этот момент. Строчки бегут дальше.       «Ты не любила меня. Я знаю. Никогда не любила. Ты хотела получать деньги. Ты хотела новой дозы. Но не меня. Ты ненавидела меня. Меня и брата, о существовании которого ты предпочла забыть, сразу как оставила его одного. В месте, где он был кому-то нужен ещё меньше, чем я был нужен тебе. Ты ужасный человек. Ты заслужила всего, что с тобой произошло. Ты заслуживаешь ещё большего. Но я не могу. Я не могу, слышишь меня? Я не могу. Я скучаю. Даже если ты была... Ужасной. Я обижен на тебя. Я зол на тебя.       Но ты умерла. И, если уж это так, то какая разница, что было раньше? Тебя больше нет. Тебя нет. Нет. И я не могу радоваться этому. Никогда не мог.       Я давно простил тебя. Ты слышишь? Я простил. Я всё тебе простил. Ты была такой, какой ты была и я ничего не мог изменить и никогда уже не смогу. Но я простил.»       Слёзы крупными каплями стекали по лицу и он не спешил вытирать их. Судорожные всхлипы звучали в тихой комнате почти что пролетевшей пулей. Соль застилала глаза и не давала забыться. Но тугой узел немного отпустил.       Он выдавил из себя краткую, такую печальную, такую горькую, но такую правильную улыбку.             Послышались шаги по коридору. Наверняка Ники, желающий позвать его в магазин и ворчащий, что его сообщения опять все игнорируют. Губы растянулись шире.       «Со мной всё хорошо. Я не один. У меня есть семья.       И у меня всё ещё есть ты.       Я люблю тебя, мам. Всегда любил. За нас двоих.»