the monster I love

Цена спокойствия – твоя свобода. Что ты первым увидела в его фиалковых глазах тогда? Глубокий цвет, наделённый символизмом — мистикой, благородством королевских кровей. В первую вашу встречу так ярко искрилось озорство тёплое в аметистах его глаз, что безумие глубинное ты тогда прочесть не сумела. Фиолетовый. Последний цвет радужного спектра, что пробрался в радужки его глаз. Цвет сумасбродства и загадок. И у Калеба от тебя был один большой и страшный секрет. У Калеба был порок и имя ему было громкое «Ревность». Прекрасно знал, что это не то доверие из обещанных клятв, но свою болезнь, свою одержимость тобою он скрывал искусно. Недоверие он прятал под тонкой вуалью шутки, привычки свои садистские при тебе ни за что не раскрывал. Сам себе по началу казался глупым: под покровом ночи, совсем как ревнивый школьник, Калеб украдкой проверял твои соцсети, провожал взглядом официанта, осмелившегося задержаться у твоего стола на секунду дольше. Ты была наивна и запутанная в паутине любви – захлёбывалась своим счастьем, не смея верить самой же себе. Калеб старался быть самым лучшим. Окутал в удушающий саван своей заботы и любви – лишь бы ты не смела разочаровываться в нём. Черпай ладонями его нежность, ешь её на завтрак, бери – не хочу. Только оставайся с ним рядом. Ни с кем больше не смей быть. Осознание пришло не сразу, но как по щелчку вслед за недоумением – зверь мужской ревности затаился под нежностью бархатной перчатки, но оттого и ранила тебя больнее его двойственность. Никогда не знаешь, когда Калеба снова накроет. Уродливы были превращения оборотня — улыбка любимого человека превращалась в грозящий прокусить насквозь оскал, тепло аметистовых глаз таяло и вскоре ворохом ледяной крошки сыпалась тебе за воротник его недоверие. Ревность патологическая. Ревность, что ледяной рукой сжимала тебе горло и осушала подступающие слёзы. Больное чувство, кислотой изнутри разъедающее и его самого – каждый день, каждую минуту сомнения крошили изнутри тепло чувств. Крепли подозрения, а от любви остались лишь руины и одержимость тобой. Почему ты улыбаешься в телефон? Правда ли задержалась из-за мамы? Приступы начинались с малого, но множились трещинами как после удара молотком по стеклу. Всплески ярости становились всё разрушительнее, ссоры по его инициативе – острее и масштабнее. Сегодняшний день – очередное тому доказательство. На твоих запястьях вспыхнула боль — не украшения, а оковы из плоти и костей сцепились в хватке. Мужские пальцы впились в кожу вместо браслета, оставляя синяки – зловещие бусины, что станут частью тебя на этой неделе. Снова прятать их под широким ремешком часов, снова рубашки с плотными манжетами войдут в твой гардероб… Ни молитвами, ни разумом не усмирить сегодня мужское бесчинство. Ревность Калеба – зверь, загнанный в угол, рвущийся укусить даже ту руку, что изо дня в день кормила его лаской. — Ты даже ведь не знаешь, какой ад творится внутри из-за тебя! — срывается с его губ дрожащее правдой признание. — Это мне ты должна улыбаться! Мне! Почему кому-то ещё?! Страх парализовал твои мысли, а его мыслям стал топливом для витка сомнений. Что сказать бешеному зверю, вцепившемуся в твою руку? Слова пусты, тщедушны, и непоследовательны твои попытки пробудить в нём твоего возлюбленного, лишь пелена ревности стелет ему глаза. Оправдания такие жалкие – ни грамма доверия в них для Калеба. Он смотрит на тебя строго, и в фиалковых глазах мерцает одно лишь слово. «Лгунья». Стальные объятия его рук затягиваются туже, острыми иглами впивается в твою кожу боль. Боль, которую причиняет тот, кто клялся вечно любить. Даже хрусталь твоих слёз не разжалобил его проклятую ревность. — Калеб… Мне же больно… Короткие слова бьют больнее хлёсткой оплеухи. Он замирает, сглатывает тяжело приступ, но удушающий ком ярости застревает в горле. Ужас проносится по его лицу волной — Калеб вдруг увидел себя со стороны и добровольно признал в себе чудовище. Тяжело рухнул на колени твой мужчина. Сломленный собственной яростью, обнимающий твою талию с отчаянием тонущего, он бормочет молитву о прощении. В подрагивающих пальцах надежда на спасение – мнёт складки твоей одежды, кончиками перебирает, как молящийся — чётки. — Прости меня, — шепот утопает в складках твоей одежды. В голосе воют ветра отчаяния и сквозит хрипотца разбитости. — Я не умею любить, как здоровый человек. Наверное, я болен и не достоин тебя. Мужское дыхание пробирается к коже сквозь тонкую ткань, губы льнут поверху в немой мольбе к твоему животу. Пальцы судорожно скользят по твоей спине с благоговением – как он посмел причинить боль своей же святыне? — Клянусь тебе! Больше никогда моя любовь не станет твоей болью. Только не покидай меня… Я без тебя никто! В его мольбе дурацкая искренность, которой ты поверишь в очередной раз. Калеб, непобедимый воин, в ногах твоих воет раненым зверем, и лишь одно лекарство его спасает каждый раз — твоё присутствие рядом. И ведь оба знаете, что всё это неправильно. Что завтра всё повторится, что его клятвы растают как первый снег под солнцем. Но как уйти, если сердце грозится разбиться без Калеба? Ведь без него ещё хуже, чем с ним. Пальцы вязко путаются в шёлке его волос. Калеб жмурится, как побитый пёс, ждущий удара от разгневанного хозяина. Но удара не будет — та рука, которую зверь ревности искусал, всё ещё дарит ласку. Твоё спокойствие действительно имеет цену и ты только что заплатила за него собой и собственной свободой. Почему-то никто в книжках о любви не писал, что любовь иногда не проклятие, а жертва.