Devour

Эрин смотрела, как Рене уходит. Ее прямая спина в дорогом платье казалась такой же неприступной, как и в самом начале их знакомства, но Эрин видела едва заметную дрожь в её плечах. Каждый стук ее каблуков по темному паркету отдавался в голове Эрин ударом молотка. Подруга. Всего один. Иллюзии. Слова, брошенные ими друг в друга, как камни, теперь лежали между ними, острые и холодные. Она посмотрела на стакан скотча, оставленный Рене на стойке. Капли конденсата медленно стекали по стеклу, словно тихие, холодные слезы. Эрин провела по ним пальцем. Ледяной холод проник в кожу, но не смог заглушить жар стыда, вспыхнувший в груди. Она перегнулась через стойку, чувствуя, как мир сузился до этого маленького круга света, в котором стоял стакан. Что она наделала? Рене не шла, она почти бежала. Коридор, ведущий к уборным, казался бесконечным, а его тусклое освещение превращало отражения в зеркалах на стенах в вереницу размытых призраков. Ее призрак, призрак той, кем она была, и призрак той, кем стала. Каждый шаг был панической попыткой убежать от взгляда Эрин — такого знакомого, такого пронзительного, такого обвиняющего. Она толкнула тяжелую дверь и ввалилась в пустое, холодное помещение. Плитка под ногами, отполированный мрамор раковин, резкий запах антисептика — все это было стерильным, безличным, как и вся её новая жизнь. Она оперлась руками о край раковины и подняла глаза на свое отражение. В зеркале на неё смотрела незнакомка. Идеальное лицо, работа визажиста. Глаза, подчеркнутые дорогими тенями, в которых застыл ужас. И одна тонкая, темная дорожка, прочерченная слезой по безупречной пудре, выдавала всё. — Соберись, — прошептала она своему отражению. Голос был чужим. — Соберись, Рене. Она пришла сюда не за этим. Она проделала весь этот путь, сбежала с опостылевшей вечеринки, села на поезд, а не на самолет в Лос-Анджелес, потому что в ней что-то сломалось. Внутри образовалась пустота, которую не могли заполнить ни аплодисменты, ни вспышки фотокамер, ни комплименты продюсеров. Пустота, имевшая форму одного человека. Одной кухни. Одного вкуса — простого, настоящего, приготовленного с любовью. Вкуса еды, которую готовила Эрин. Она пришла за чем-то реальным, а получила в лицо обвинение в иллюзиях. И самое страшное было то, что Эрин была права. Вся ее жизнь — тщательно выстроенная иллюзия, и она сама — самый главный спецэффект в этом шоу. Ее пальцы дрожали, когда она доставала из сумочки помаду. Тот самый оттенок красного, который выбрал для нее агент. "Для красных дорожек, дорогая. Драматично". Она поднесла помаду к губам, но рука дрогнула, и линия получилась смазанной. Она выругалась сквозь зубы и стерла все салфеткой, оставив на губах лишь легкий, болезненный оттенок. Неважно. Это больше не имело значения. Она умылась холодной водой, чувствуя, как ледяные струи приводят её в чувство. Она посмотрела на себя снова. Теперь из зеркала на нее смотрела просто женщина. Усталая, испуганная женщина с покрасневшими глазами. Та, которую Эрин могла бы узнать. Хватит притворяться. Хватит играть. Когда Рене вернулась, она выглядела так, словно ничего не произошло. Маска была на месте, но глаза, чуть покрасневшие и влажные, выдавали её. Она не села обратно на стул. Она просто стояла в нескольких шагах, хрупкая и отчужденная. — Мой психотерапевт обзавидовалась бы. Я никогда так не плакала с ней. — она попыталась разрядить обстановку. Эрин почувствовала, как нужно что-то сделать, сказать. Она полезла в карман своего кителя, нащупав помятую пачку сигарет — привычка, от которой она так и не смогла избавиться, наследие долгих ночей на кухне. — Хочешь покурить? — спросила она. Голос прозвучал хрипло. Рене на мгновение замерла. Ее глаза вспыхнули азартным огоньком. — Черт, да! Это было больше, чем предложение. Это был пароль. Отголосок их прошлого, тех ночей, когда они, совсем юные, сидели на пожарной лестнице её крошечной квартиры, курили одну на двоих и строили планы, которые казались такими реальными. Эрин молча повела её через пустой зал к задней двери, выходящей на маленький внутренний дворик. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, отрезвляя. Над головой тускло светила гирлянда из лампочек, создавая интимные, дрожащие островки света во мраке. Город гудел где-то вдалеке, но здесь, в этом колодце между кирпичными стенами, было тихо. Они встали у деревянного стола. Эрин протянула Рене сигарету. Та взяла её дрожащими пальцами. Эрин щелкнула зажигалкой, поднесла огонек к лицу Рене. В трепещущем пламени глаза Рене казались огромными и темными, как два бездонных озера. Она глубоко затянулась, и кончик сигареты вспыхнул, как маленькая, угасающая звезда. — Вот это да, — выдохнула Эрин вместе с дымом, и в голосе её послышалась искренняя, почти детская обида. — Мне так повезло, твое присутствие - подарок… Она говорила тихо, словно цитируя кого-то, пародируя фальшивые комплименты с голливудских вечеринок. — Прости, — перебила Рене, не зная, что сказать. Она посмотрела на черный внедорожник, стоявший у бордюра. — Это твоя новая тачка? — Угу, — кивнула Эрин, делая еще одну затяжку. — А что случилось с "Бьюиком"? Лицо Эрин смягчилось. В её глазах промелькнула тень настоящей, живой эмоции. — Он хорошо послужил. Но пришлось от него избавиться. Лет пять назад. — Я любила эту машину, — тихо сказала Рене. — Да что ты, — усмехнулась Эрин. — Ты её ненавидела. — Неправда! — Ещё как! Вечно жаловалась, что нет кондиционера, пассажирское окно постоянно застревало, а iPod зарядить было невозможно. — Я этого не помню. И это снова была ложь. Рене всё прекрасно помнила. Она помнила, как они ехали в этом старом "Бьюике" летними ночами, опустив все окна, и ветер трепал волосы Эрин, а из колонок хрипло пела какая-то старая блюзовая певица. И она помнила, как была счастлива в те моменты. — Ну, — Эрин сделала затяжку, пытаясь скрыть нахлынувшие чувства. — Пришло время купить машину с работающими подушками безопасности. Более… семейную. Это слово сорвалось с языка случайно. Семейную. Оно повисло между ними, холодное и неуместное. Оно было напоминанием о той жизни, которую Эрин попыталась построить после Рене. С Рэйчел. С детьми, о которых они иногда говорили. С жизнью, которая рассыпалась в прах. Лицо Рене снова изменилось. Легкость ушла, сменившись знакомой, застарелой болью. — Да уж, — прошептала она. — Семейную. Эрин посмотрела на свою сигарету, на тлеющий огонек. — Ты меня напугала сегодня. Там, в ресторане. У тебя все в порядке? Вопрос Эрин был искренним. Внезапные слезы Рене, её срыв — всё это было не похоже на ту непробиваемую женщину, которую она видела с экранов. — Да, — слишком быстро ответила Рене. — Я в порядке. Абсолютно. Она замолчала, глядя в темноту. Гирлянды отражались в её глазах. — Я просто… Я была на вечеринке в городе. И… я просто скучаю о тех временах. Когда главным было стать лучшей актрисой, а не вот это всё… Её голос дрогнул. — Это больше не об этом. Совсем. Нужно ходить на вечеринки, притворяться. Я постоянно играю роль "Рене Холл". Она с горечью усмехнулась. — Я скучаю по временам, когда вечеринки были просто вечеринками. Понимаешь? А сейчас я постоянно на работе. Ты получаешь свой большой прорыв и думаешь: "Вот оно. Я смогла. Теперь можно расслабиться". Но всё становится только сложнее. Она повернулась к Эрин, и в её глазах была такая отчаянная мольба о понимании. — Это шаткая дорожка из "да" и "нет", и любое решение может тебя уничтожить. Все тебя любят, пока ты им нужна. А потом… — она щелкнула пальцами, и сигаретный пепел осыпался на землю. — Я — скоропортящийся товар. С истекающим сроком годности. Рене отвернулась, пытаясь скрыть навернувшиеся слезы. Эрин молча смотрела на нее, чувствуя, как её собственное сердце сжимается от боли — за Рене, за себя, за то, во что превратились их мечты. — Я должна была сегодня лететь в Лос-Анджелес, — тихо сказала Рене. — Но… что-то нашло на меня, и прежде чем я поняла, что делаю, я уже сидела в поезде до Сиракуз. Она медленно повернулась. Свет от гирлянды мягко ложился на её лицо, подчёркивая влажный блеск в глазах. Её маска исчезла. Перед Эрин стояла та самая Рене — уязвимая, потерянная, отчаянно ищущая спасения. — И мне бы очень хотелось… — она сделала паузу, её губы тронула слабая, почти виноватая улыбка. — Просто съесть знакомое блюдо со старой подругой. Если это не слишком много. Подруга. Это слово всё ещё кололо, но теперь, произнесенное этим тихим, надломленным голосом, оно звучало как мольба. Взгляд Эрин невольно опустился на губы Рене. На ту самую улыбку, которую она знала наизусть, которую могла бы нарисовать по памяти. Она почувствовала знакомый спазм в животе, давно забытый, почти стершийся из памяти. Сама того не осознавая, Эрин быстро облизнула свои пересохшие губы и сглотнула. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным. Казалось, сделай она шаг — и все семь лет молчания исчезнут. Рене заметила это. Она видела всё: и расширившиеся на долю секунды зрачки, и то, как напряглись мышцы на шее Эрин, когда она сглотнула. И на мгновение, всего на одно короткое, жестокое мгновение, в её глазах мелькнуло торжество. Она увидела отклик. Она увидела, что власть, которую она когда-то имела над этим человеком, никуда не делась. Это знание было горьким, но и пьянящим, как первый глоток того скотча, что остался стоять на стойке. Она почувствовала себя сильной, почувствовала, что она не одна в своей тоске, что её приезд — не ошибка. Он всколыхнул что-то, и это "что-то" всё ещё жило. Эрин потушила сигарету о край стола. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Теперь в глазах Эрин была не только боль, но и плохо скрытое желание. — Нет, — сказала она мягко, голос её был едва слышен, хриплый и глубокий. — Это совсем не много. Пойдем. Я буду рада. Она сделала шаг к двери, её движение было приглашением. Рене намеренно помедлила, давая Эрин уйти первой, наблюдая за тем, как напряжена её спина. Она наслаждалась этим моментом, этим маленьким реваншем. Она последовала за ней, чувствуя себя хозяйкой положения, женщиной, которая вернулась не только в город, но и на свою территорию. В сердце своей бывшей возлюбленной. Они вошли обратно в ресторан. И на этот раз Эрин повела её не в зал, а на свою территорию. В святая святых. На кухню.