Devour

Через пару минут появилась Эрин. Она сменила одежду. Вместо рабочего кителя на ней была простая, облегающая кофта темного цвета. Она сняла фартук, стерший все следы её профессии, её статуса "шефа". Она даже распустила волосы, которые тугим узлом стягивала весь день, и теперь они мягкими волнами обрамляли её лицо. В ней не осталось ничего от хозяйки ресторана. Перед Рене сидела просто женщина. Та самая Эрин, которую она знала, только чуть старше, с новыми морщинками в уголках глаз, которые сейчас блестели — то ли от сдерживаемых слёз, то ли от выпитого алкоголя. — Ваш голубой сыр, мадам, — её голос был тихим, лишённым всякой иронии. — И суп из томатов. Рене не подняла головы. Она смотрела на еду, на пар, поднимающийся от супа, на золотистую корочку сэндвича. Эрин вернулась за стойку, взяла бутылку вина — ту самую, которую они когда-то пили, Chablis, любимое вино Рене — и два бокала. Она открыла бутылку, и тихий хлопок пробки прозвучал в тишине неуместно-празднично. Она налила вино в бокалы, села напротив Рене. Её движения были полны затаенной надежды. Она создала для них этот маленький островок уюта посреди пустого ресторана и ждала. Ждала чуда. — В честь мистера и миссис Коллинз, — тихо сказала она. Рене подняла глаза. Её лицо было бледным, опустошенным. Она молча взяла бокал, который ей протянула Эрин. Они не чокнулись. Просто сидели в тишине, каждая со своим бокалом, каждая в своей тюрьме. Рене смотрела на еду. Она взяла половинку сэндвича, поднесла к губам, откусила. Она жевала медленно, задумчиво. Эрин не сводила с неё глаз, её тело было напряжено в предвкушении. Она вложила в этот простой сэндвич всю свою тоску, всю свою нежность, всю свою отчаянную надежду на то, что вкус прошлого сможет растопить лёд разлуки. — Ну как? — наконец не выдержала она. Рене проглотила. — Ммм, — сказала она, кивнув. — Вкусно. И это слово — вкусно — такое простое, такое банальное, прозвучало для Эрин как пощёчина. Не "Божественно", не "Так же, как я помню", не "Ты — гений". Просто. Вкусно. — Всего лишь? — переспросила Эрин, пытаясь скрыть разочарование. Рене, казалось, не заметила её тона. — Да, это хорошо. Правда. — она обмакнула уголок сэндвича в суп. — Только… не совсем то, что я помню. — Конечно не то! — в голосе Эрин прозвучала обида. — Это фонтина за сорок долларов, а не тот дешевый чеддер, что мы покупали на последние деньги. Это томаты высшего сорта, а не консервы из банки! Я сделала его лучше! — Я не говорю, что он плохой, — спокойно ответила Рене. — Просто другой. И тут Эрин поняла. Дело было не в еде. Дело было в том, что ничто уже не могло быть так, как раньше. Никакой волшебный сэндвич не мог вернуть им то, что они потеряли. И эта простая, очевидная истина обрушилась на неё всей своей тяжестью. Пьянящая надежда сменилась горьким, холодным отрезвлением. И тогда, в попытке защититься от этой всепоглощающей боли, она нанесла самый жестокий удар. — Я тут заметила… Ты сделала себе зубы? — спросила она, и в её голосе уже не было нежности. Эрин вздрогнула, её лицо окаменело. — Что? — Твои зубы. И губы. Более пухлые, — Рене смотрела на нее с холодной, изучающей усмешкой. — Когда ты это сделала? — Пару лет назад, — процедила она, откладывая сэндвич. — И ботокс. Здесь, — она коснулась точки между бровями. — Зачем? — Потому что мои зубы были слишком маленькими для моего лица! — отрезала Рене. — Так сказал мой агент! Слово "агент" прозвучало в тишине ресторана как выстрел. Оно было из того, другого мира Рене, мира, куда Эрин не было входа. Оно мгновенно уничтожило ту хрупкую иллюзию близости, которую Эрин так отчаянно пыталась воссоздать. — А твоя фамилия?! Тоже агент посоветовал?! — Эрин схватила свой бокал и сделала большой, жадный глоток. Вино показалось ей горьким, как и ее разочарование. — Твоё имя, твоё лицо… Рене, где это всё заканчивается?! Плотина прорвалась. — Я заплатила за это своим первым большим гонораром! — огрызнулась Рене. Её спокойствие испарялось с каждой секундой. — Ты не имеешь права меня судить! — Судить? — Эрин истерически рассмеялась, откидываясь на спинку стула. Алкоголь ударил в голову, смешиваясь с гневом и придавая ей безрассудной смелости. — Рене, ты хоть знаешь, кто ты?! Я сомневаюсь, что тебе вообще интересно это выяснять! — А ты, Эрин?! Ты знаешь, кто ты?! — Рене подалась вперед, её глаза сверкали. — Ты сидишь здесь, в своем пустом, никому не нужном ресторане, и упиваешься жалостью к себе! Ты просто в ужасе! Ты в ужасе от того дня, когда перестанешь быть "великим шефом". Когда все эти награды превратятся в пыльные рамки на стене! Потому что тогда… тогда ты останешься наедине с собой! И вот этого ты боишься больше всего! — Это не так! — выкрикнула Эрин, ударив кулаком по столу так, что бокалы подпрыгнули. — Именно так! И ты так боишься остаться одна, что цепляешься за кого попало! Как за ту хостесс, например! Упоминание о хостесс было последней чертой. Эрин вскочила на ноги, её стул с грохотом отъехал назад. — Ты уехала, потому что я с ней переспала! — закричала она, указывая на Рене дрожащим пальцем. — Я уехала, потому что поняла, что ты никогда не изменишься! — выкрикнула Рене в ответ, тоже вставая. — Я начинаю вспоминать, почему! Ты самовлюбленная… — Я?! Я самовлюбленная?! — Эрин схватила бутылку вина и налила себе полный бокал, расплескивая капли на стол. — Да ты себя в зеркале видела?! Ты даже не можешь быть настоящей! Ты приехала сюда, чтобы что? Посмотреть, как я разваливаюсь на части? Насладиться зрелищем? — Я приехала, потому что скучала! — голос Рене сорвался. — Ты скучала по тому, как я на тебя смотрела! — отрезала Эрин. — Ты скучала по обожанию! Этого тебе не хватает в твоем Голливуде, да? Там все такие же, как ты, пустые и фальшивые! — Да как ты смеешь?! — Я смею! Это мой ресторан! Моя жизнь, которую ты когда-то разрушила! — Я разрушила?! — Рене встала, обошла стол, приближаясь к Эрин. — Это ты всё разрушила! Ты со своей ревностью, со своим вечным недовольством, со своей бутылкой! Ты не могла вынести, что у меня что-то получается! — У тебя?! У тебя ничего не получалось, пока ты не уехала! Ты была никем! Просто официанткой в моем ресторане! — А ты — Джеймс Бирд полуфиналист! — выплюнула Рене. — Всем плевать на того, кто ПОЧТИ победил! Никто не помнит вторых! Это было самое жестокое, что она могла сказать. И она это знала. Слова ударили по Эрин сильнее любого физического удара. Она покачнулась, словно от пощёчины. Весь воздух вышел из её лёгких. Она схватила со стола бутылку вина — почти пустую — и, приложив её прямо к губам, сделала долгий, судорожный глоток. Вино потекло по подбородку, оставляя тёмные дорожки на бледной коже. Рене смотрела на неё с отвращением и злостью. — Я сказала, выпей один бокал со старой подругой, — прошипела она. — А не десять. Этот упрек стал последней каплей. Эрин опустила бутылку, её глаза наполнились слезами — пьяными, злыми, отчаянными слезами. — Я не могу остановиться, когда начинаю! — выкрикнула она, её голос сорвался, превратившись в хриплый, болезненный вопль. — Поэтому я и завязала! Признание, вырванное из самых глубин её стыда, повисло в воздухе, обнажённое и жалкое. Это был крик о помощи, который Рене не захотела или не смогла услышать. — Ты взрослая женщина, Эрин, — холодно ответила она, её лицо было непроницаемым, как камень. — Не ребёнок. Твои решения — это твои решения. Она произнесла это с такой безжалостной правотой, что у Эрин не осталось ничего. Ни оправданий, ни надежды. Только ярость. Слепая, всепоглощающая ярость на эту женщину, которая пришла, вскрыла старые раны, спровоцировала её, а теперь стояла и судила. — Ты — самовлюблённая, жалкая… СТЕРВА! Которая даже не может играть перед камерой, не то что за ней! Рене отшатнулась, словно от удара. — А ты… — её голос дрожал от гнева, — ты — жалкое ничтожество! Патетичное, жалкое ничтожество, которое не может приготовить даже сраный ужин! Она с размаху смела тарелку со стола. Оглушительный звон разбитого фарфора замер, но его фантомное эхо, казалось, продолжало вибрировать в воздухе, в стенах, в крови. Ярость, что кипела в них обеих секунду назад, испарилась, оставив после себя лишь едкий запах гари и выжженную, ледяную пустоту. Они стояли, тяжело дыша, по разные стороны от маленького, убогого поля боя — разлитого супа, жалких останков сэндвича, белых осколков тарелки, сверкающих в тусклом свете, как зубы хищника. Эта картина их несостоявшегося ужина, их разрушенной попытки вернуться в прошлое, была невыносимой. Одновременно, словно у них перерезали невидимые нити, они рухнули обратно на свои стулья. Не было сил ни стоять, ни кричать, ни даже ненавидеть. Осталась только всепоглощающая усталость. Эрин смотрела в одну точку, на царапину на деревянном столе. Её взгляд был пустым. Она медленно подняла глаза на Рене. — Рене… — её голос был едва слышен, хриплый и надломленный. — Зачем ты приехала? Этот вопрос, заданный без злости, без упрека, прозвучал в тишине оглушительно. Он был простым и беспощадным в своей простоте. Рене вздрогнула. Словно её вырвали из транса. Этот тихий, усталый вопрос заставил её вспомнить. Не вечеринку, не скуку, не Голливуд. А тот первоначальный, отчаянный импульс. Тоску по чему-то настоящему, по теплу, по дому, который она когда-то нашла и потеряла в этой женщине. Она медленно встала. Движение было плавным, но в нем читалась внутренняя борьба. Она расправила складки на своем идеальном платье, словно надевая броню. — Потому что я хотела тебя увидеть, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая, обнаженная правда, ради которой она и сорвалась с места. Эрин горько усмехнулась. Она обвела взглядом пустой зал, разбитую посуду на полу, себя в старой кофте. — И что, — её голос был полон яда, направленного на саму себя. — Тебе понравилось то, что ты увидела? Рене смутилась. Она отвела взгляд, не в силах выдержать эту боль. — Это не про "понравилось"… — пробормотала она, её слова были почти неслышны. Она искала правильные, безопасные фразы, но не находила их. — Просто… это не так, как я помню. И это было худшее, что она могла сказать. Не обвинение. Не упрек. Просто констатация факта, которая для Эрин прозвучала как приговор. Ты изменилась. Мы изменились. Ничего не вернуть. Эрин медленно, устало кивнула. Она проиграла. Проиграла битву с собой, со своим прошлым, со своей надеждой. Она посмотрела на Рене, и в её глазах не было больше ни любви, ни ненависти. Только пустота. — Думаю, — сказала она тихим, окончательным голосом, — тебе пора уходить. Это был последний удар. Тот, которого Рене, при всем своем глянцевом самообладании, выдержать не смогла. Она перестала бороться. Вся энергия, весь гнев, вся тоска покинули её, оставив стоять посреди этого зала пустой, красивой оболочкой. Она молча кивнула. Она медленно отступила, её движение было почти сомнамбулическим, словно она двигалась под водой. Она повернулась и пошла прочь. Не из кухни, а из всей этой ситуации, из этого ресторана, из этого прошлого, которое оказалось таким же болезненным и разрушенным, как и её настоящее. Развернулась. Подошла к стулу, на котором лежало её дорогое, черное пальто. Она накинула его на плечи с той элегантной небрежностью, которую репетировала перед зеркалом сотни раз. Поправила идеальную волну волос, упавшую на лицо. Она снова была Рене Холл. Она повернулась и пошла к выходу. Звук её каблуков снова застучал по полу, удаляясь, унося с собой последний отголосок их общего прошлого. У самой двери она остановилась, на мгновение обернулась через плечо. — Пока, Эрин, — прошептала она в тишину. Дверь тихо закрылась. Эрин осталась сидеть за столом. Одна. В пустом ресторане, наполненном запахом несбывшихся надежд и горького скотча. Она смотрела на осколки на полу, на недопитое вино в бокалах, на холодный свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь стекло. Она взяла веник и совок. И медленно, методично, начала убирать. Сметать в одну кучу остатки еды и осколки фарфора. Это было всё, что осталось от их встречи. От их любви. Завтра утром она снова придет сюда. Откроет двери. Зажжет свет. И будет ждать гостей, которые, возможно, никогда не придут. Она будет ждать, окруженная призраками того, что могло бы быть, и осколками того, что было. И это, поняла она с ледяной ясностью, и есть её жизнь. Теперь.