Я не полюблю тебя.

«I have no name and noexisting cure. Like you, I wait for little but endure much, I rest within yourmind and heart impure And savage everything your hands may touch. I am whatever you mayhold against yourself, I am the thought that may have eaten thru you, I am the book you never lay upon your shelf, I am the one you always feared truly» В кромешной тишине, лишь изредка нарушаемой случайными звуками, раздался щелчок зажигалки. Глеб поднес зажатую в зубах сигарету к яркому красному огоньку, аккуратно передавая тепло пламени на медленно тлеющую бумагу. Вокруг, на улицах старых трущоб, царила полная безлюдность: местные алкаши и подростки, потерявшись в бесцельных бродяжничествах, разбрелись по темным углам и закоулкам, а вокруг лишь изредка доносились звуки ревущих моторов, уносящихся куда-то вдаль. Суматоха и хаос, царящие в центре города, в этот момент не доходили до этих заброшенных и забытых дворов, которые находились почти на самом краю города. Цивилизация, практически, обошла стороной здешние кварталы: старые серые панели, облезлые от времени дома и заржавевшие детские площадки, на которых когда-то играли, но сейчас не было ни одного ребенка, создавали атмосферу запустения. Семей с детьми здесь можно было насчитать на пальцах одной руки, а основную часть населения составляли пожилые люди и бедные студенты, которых свела жизнь к необходимости снимать жилье в самых неблагоприятных условиях, дабы хоть как-то сводить концы с концами. Глеб же был неким исключением из этой печальной картины: его финансовое положение позволило ему не жаловаться на недостаток средств и не страдать от нищеты, но решение поселиться в богом забытом месте было осознанным. Квартира, доставшаяся ему от отца, который свел счеты с жизнью, когда Глеб был младенцем, была на руку: продать ее означало бы получить деньги, которые быстро бы растворились в ежедневных тратах, поэтому он не жаловался на свое место жительства. Единственным минусом была сложность добираться до работы. По убитым дорогам в это время проехать очень трудно. Ноябрь предвещал лишь бесконечные ливни, которые затапливали огромные дорожные дыры. На метро было добираться долго, и то с несколькими пересадками, а грешить вечными опозданиями Глеб не мог себе позволить, исходя из собственных принципов, да и его профессия опозданий не терпела. Ведь врачи не могут заставлять пациента ждать, а уж тем более врачи-психиатры.  Сигарета истлела в руках Глеба, он швырнул окурок в окно, из которого выглядывал последние десять минут, и потянулся за новой. Ночь в этом тихом и заброшенном районе, наступившая осень с приносимыми ею холодами, едва слышный скрип старой качели и запах табачного дыма сливались в нечто большее, создавая апатичную и унылую атмосферу, которую человек, возможно, не мог бы оценить в других обстоятельствах. Пусть Глеб никогда не был близок к меланхолии или романтизму; напротив, он всегда считал себя реалистом, человеком, который смотрит на жизнь без искажений и иллюзий, но даже ему не удавалось избежать чувства спокойствия, заставляя его умиротворенно вздохнуть.  По крыше начали барабанить капли дождя, сваливаясь в темноту улицы. Поднялся ветер, забирая в свои вихри то секундное спокойствие, что окутало Глеба. Хмурые тучи сгустились сильнее, затемнив и без того непроглядные улочки. Парень закрыл окно, ограждая себя от медленно надвигающейся бури. Кухня, на которой он просидел последние три часа, была старой: местами плитка на полу откололась, оголяя холодный бетон, обои под потолком отклеились и пожелтели, напоминая о временах далекого Советского Союза. Маленький столик, на котором ютились стопки тетрадей и папок, ноутбук и экземпляры историй болезней некоторых пациентов. Работы было много, хотелось оставить ее до завтра и поскорее пойти отдохнуть, но в таком случае он отсрочит лечение еще на какое-то время. Профессионализм, который был сформирован за восемь лет обучения и более года работы с откровенными психами, давал ему возможность выполнять все задачи быстро. Выбирая эту профессию, он надеялся, что сможет спасать людей, не только их тела, но и души, помогая им сохранять рассудок и не давая сойти с ума. Однако жестокая правда о специфике его профессии обрушилась на молодого врача уже в первые дни его ординатуры. Побывав впервые в острых отделениях психиатрической больницы, он осознал, что его профессия не просто чудодейственно лечит людей с помощью таблеток или вдохновляющих речей. На самом деле, его работа была сосредоточена на том, чтобы ломать человеческое сознание до состояния обнуления. Большинство государственных медицинских учреждений, скорее, расшатывают психику человека, выворачивая ее наизнанку, что приводит к потере внутреннего равновесия. Они часто затуманивают и притупляют память больного с помощью лекарственных препаратов и транквилизаторов, после чего тот мало что помнит и чувствует.  Время перевалило за третий час ночи, последняя история была заполнена. Общее положение, необходимые препараты, курс лечения, заключение — вся необходимая работа была сделана и оставлена до завтра. Щелкнул выключатель, и квартира погрузилась во тьму, забирающую в себя остатки жизни. Осеннее утро встретило Глеба моросью и туманом, густым облаком, осевшим на город, вбирая в себя тепло и унося его глубоко под землю, оставляя на поверхности холод, обжигающий кожу. Он нехотя разлепил глаза, свет желтой лампы резанул по ним, словно раскаленным ножом. В комнате стоял дубак, пробирающий до костей. Он прошел босыми ногами до маленькой и все такой же потрепанной жизнью ванной, взъерошил каплю черных волос, уже отросших по бокам, и плеснул в лицо ледяной водой. Кожа моментально покрылась мурашками, прогоняя остатки липкого сна. Он посмотрел на свое отражение в мутном зеркале: усталое, невыспавшееся лицо, темные круги под темно-карими глазами. Выглядел он не очень, особенно для того, кто должен создавать образ полной собранности и сдержанности. Он прошел на кухню, на столе так и стоял потухший ноутбук, книги, папки, тетради и пачка сигарет. Глеб достал одну, поднес к губам и щелкнул зажигалкой. Горький дым приятно обжег легкие, ненадолго принося облегчение. Он посмотрел в окно. Туман все еще висел над городом, словно саван.  Казалось, все окрасили в черно-белый, или же он очутился в старом советском фильме. Серые панельные дома, холод и дождь без того создавали ощущение серого мира, а с опустившимся туманом улица совсем лишилась красок. Глеб решил пропустить завтрак. Организм требовал лишь горький кофе, как единственный способ окончательно пробудиться и начать хоть немного соображать. В горьком напитке не было и намека на удовольствие. Без молока и сахара он казался ему чем-то вроде бензина, но справедливости ради, действительно бодрил.  Парень вышел на улицу. Здесь было ощутимо холоднее, чем в промерзшей квартире или подъезде. Мелкая морось переросла в дождь. Осеннее пальто не согревало тело и не удерживало тепло. О шапках или шарфах Глеб даже не думал — никогда их не носил, да и не любил. Он добрался до своей машины, мотор взревел, прорывая утреннюю тишину. Он включил печку, с облегчением чувствуя, как сладко тепло разливается по салону, и немедленно тронулся с места. Поездка от старых, привычных районов до центра Самары, где располагалась государственная больница, обычно занимала около двадцати минут, при условии, что повезет с пробками. Тем не менее, сегодня удача ему не улыбалась. Лишь через сорок минут, петляя между машинами, он смог оставить автомобиль на парковке рядом с серым зданием. Глеб направился к центральному входу больницы, чувствуя, как промокает обувь. Старшие медсестры, такие же сонные, как и он сам, стояли за стойками регистрации. Они что-то монотонно записывали в истории болезней пациентов, их глаза то и дело закрывались в зевоте, предвещая начало нового рабочего дня.  Он слонялся по коридорам больницы. Постепенно оживая, врачи приступали к работе, пациенты вылезали из палат и расходились по делам. Его кабинет был не таким, как другие. Стены не были выкрашены в яркие тона и были лишены окон. Здесь не было пестрых вывесок с симптомами разных болезней, как в кожном отделении, или рисунков и картинок, как в педиатрии. Почти пустующая комната, лишь пару сертификатов и грамот. Стол с компьютером, те же папки и блокноты. Острые, колющие или режущие предметы были спрятаны от глаз его посетителей в целях безопасности и невредимости. Когда с бумажной работой было покончено, а до приема пациентов оставалось чуть больше получаса, Глеб решил сходить в кафетерий, пропущенный завтрак давал о себе знать.  Просторная столовая кишела людьми, пациенты заканчивали завтракать и медленно расходились по палатам, врачи смаковали свои порции неторопясь, никто не хотел возвращаться к работе, вот и находили выход, прячась здесь. Набрав поднос еды, Глеб слонялся между рядов, стараясь отыскать местечко, где сможет поесть в спокойствии. Он не относился к числу людей, которые любят разговаривать во время еды; вообще, нельзя было сказать, что он особо любил болтать. Обойдя группу своих коллег, он сдержанно улыбнулся им, однако, как только он отошел от врачей, дружелюбная улыбочка мгновенно исчезла с его лица, оставив на нем лишь привычное, безразличное выражение.  Одиночек, сидевших поодаль ото всех на всю столовую, было не так уж и много. В основном проголодавшиеся пациенты и врачи формировались в группы людей, усаживались за столы, вели дискуссии, ели и смеялись. Больные старались забыть о своих болячках, врачи отгоняли мысли о необходимости возвращаться в свои кабинеты и приступать к работе. Но Глеб не разделял мнения о необходимости компании. Но как бы далеко он ни бежал, как бы ни пытался спрятаться, суматоха достанет до него, доставала и сейчас. Люди покидали столовую, но тише не становилось. Шум возрастал, превращаясь в гудящую массу звуков: обрывки разговоров, звон столовых приборов, смех, переходящий в оживленные споры. Запах густого, слегка подгоревшего какао переплетался с ароматами различных каш — все смешивалось в какофонию, которая била по всем органам чувств. Он благодарил свою отстраненность за то, что создавал у окружающих впечатление отрешенности. Его не боялись — он не излучал угрозы, — но и не наделяли особым вниманием, не тянулись к нему с вопросами или просьбами. Быть одному ему не просто нравилось, это было необходимостью, это играло ему на руку. У болезни свое лицо, своя маска, которую она надевает на своих пациентов. И за многие годы, проведенные в изучении психиатрии, в бесчисленных часах, потраченных на чтение медицинских трактатов и наблюдение за людьми, он начал видеть гораздо больше, чем остальные. Он превращал каждого своего собеседника, каждого встречного, в своего потенциального пациента. Это был не злой умысел, а скорее профессиональная привычка, автоматическая реакция, отточенная годами практики.  Возвращался назад он, погруженный глубоко в свои мысли. Чувства. Эмоции. Эмпатия. Работа вывела из него все эти качества. Он не чувствовал жалости к своим пациентам, не имел права проникаться к ним чувствами и уж тем более заводить с кем-то из них какие-либо отношения. Он знал это давно и давно понял, что его сторонятся и недолюбливают, но ему было откровенно наплевать на окружающих, его мало интересовали судьбы людей и что с ними будет завтра, пока они не его пациенты. Чихать ему хотелось на этих людей. За глаза его называли психом. Шептались, что молодой доктор сам не здоров. Но и эти сплетни он пропускал мимо ушей. Он улыбался коллегам и пациентам, знакомым и соседям. Но его улыбка давно перестала означать и значить что-либо.  Из размышлений его вывел стук открывающейся двери. Начались часы приема. Глеб приветливо улыбнулся, позволяя вошедшей девушке присесть. Молодая, даже юная девчушка, была направлена к нему после приема у кожника, заметившего у нее свежие кровавые полосы в области ляжек. Ничего нового для Глеба не было — еще одна, такая же, как тысячи до и после нее.  Люди заходили к Глебу неохотно, понимая, что вряд ли выйдут от него с хорошими новостями. Кому-то пришлось назначить более агрессивные препараты, кому-то назначить новую терапию. За свою практику он повидал различные болезни и их виды. От легких случаев, подвергающихся лечению с помощью терапий или медикаментов, до тяжелых вариаций, после которых людей увозили прямым рейсом на лечение в стационар.  Рабочая рутина поглощала доктора. Время перевалило за полдень. Ближайший сеанс должен был начаться через сорок минут, давая Глебу возможность сходить покурить.  Он поджег сигарету. Дым обвалок горло, проникая в легкие, вырываясь наружу терпким дымом, поднимаясь вверх и оставляя шлейф гари. Он уставился на вид надвигающейся тучи и густых облаков, что скрывали за собой солнце, лишая людей последних лучиков. Поблизости никого не было, тишину нарушали отдаляющиеся ревы машин, становясь все тише. Погрузившись в тишину, он умиротворенно выдохнул, прикрывая глаза.  Дождь пошел внезапно. Словно по щелчку пальцев. Холодные капли, стекающие по козырьку навеса, под которым стоял доктор, падали и ударялись об землю. Ни приближающаяся буря, ни раздавшиеся вдалеке голоса людей не заставили Глеба разлепить глаза. Он стоял у края козырька, давая дождю окатить его ледяным ливнем.  Раздались шаги, бегущие по лужам. Он подумал бы, что кто-то из пациентов проскользнул в ближайший магазин и теперь спешит вернуться в палату, пока неизвестный не остановился рядом с ним. Глеб недовольно разлепил глаза. Перед ним стоял парень. Уставший и промокший до нитки. Мокрые волосы липкими нитями приклеились ко лбу, струйки воды стекали по русым волосам, проникая в глубины широкой толстовки, которая была прикрыта черной курткой. Он согнулся, нервно дыша. Спустя считанные секунды парень смог восстановить дыхание, он резко выпрямился и улыбнулся во все тридцать два зуба.  — Вот это ливень. Я аж до нитки промок, еще и ноги промочил. Глеб не особо понял, с кем парень завел разговор: с самим Глебом или же этот странный паренек был любителем поболтать сам с собой. Решение игнорировать юношу было самым разумным из всех.  — О! — прикрикнул неизвестный, странно косясь на истлевшую до фильтра сигарету в руках врача. — А у тебя не будет еще одной?  Теперь было точно ясно, что обращаются к нему, но мужчина лишь смерил парня холодным взглядом и тихо фыркнул.  — Я только с автобуса вышел, и сразу дождь пошел, представляешь? — досадно промямлил он. В надежде услышать ответ парень притих. — Я смотрю, ты не сильно разговорчивый. Или ты немой?  Захихикал русоволосый, так и не удосужившийся привлечь внимание.  — Эй, дядь, ты меня вообще слышишь? — он ухватился за рукав пальто Глеба в надежде привести немногословного в чувства.  — Руки убери, — фыркнул наконец очнувшийся врач.  — Выходит, не немой, — констатировал парень. — Я говорю: сигареты не найдется?  Глеб не ответил. Он посмотрел на наручные часы, вспоминая, когда там следующий пациент. Время тянулось предательски долго, отделяя его от встречи с больным аж на тридцать минут. Врачу казалось, что стоит он тут не меньше получаса, но стрелка часов сдвинулась лишь на десять минут.  Перед глазами замаячила чужая ладонь.  — Дядь, у тебя все хорошо? Что-то ты какой-то странный. Нарик что ли? — он понизил голос и опять заулыбался.  — Отвали от меня.  Мужчина развернулся, направившись обратно к входу больницы. Парень резко спрятал ладонь в мокрый карман куртки. На его лице читалось негодование и злость. Точно не такой реакции он ожидал, но все равно нахмурился.  — Да больно надо, придурок! — обиженно крикнул русоволосый.  Зайдя в больницу, Глеб почувствовал за спиной выросшую из ниоткуда фигуру. Развернувшись, он смотрел на этого же надоедливого паренька. Он стоял прямо напротив него и, не отрываясь, глядел в глаза доктору, на этот раз взгляд был удивленным.  — Какого черта ты меня преследуешь? — неожиданно выпалил Глеб, скрещивая руки на груди.  — Мне тоже сюда надо, — ответил парнишка, после чего развернулся и направился вглубь коридоров больницы, словно не замечая, как раздражает доктора.  Глеб не мог не думать про себя, что этот парень — просто идиот, которому нечем заняться.  К вечеру Глеб чувствовал невероятную усталость, он изрядно вымотался, и у него уже не было сил, чтобы подняться со стула; он буквально хотел уснуть прямо здесь, на месте. Однако, собрав все свои остатки энергии, доктор всё же поднялся и вышел из кабинета. Обычно он не придавал значения тому, как проходят его дни, но сегодняшний действительно был паршивым. На него навалили кучу бумажной работы, с которой ему опять придется возиться всю ночь, как будто этого было недостаточно, так еще и какой-то пацан решил докопаться до него. Хотя последний уже мало его беспокоил, он хорошенько взбесил его сегодня. Ночь опустилась на город, вновь забирая под свое темное покрывало все живое. Улицы пустовали, казалось, что все местные спрятались по углам, лишь бы не оставаться в глухой ночи и мраке дорог. Дождь утих, ветер перестал гонять тучи, оставляя безлюдные улочки в тишине.  Дорога домой оказалась труднее и дольше, чем он надеялся. Место, где он обычно парковал машину, было занято. Пришлось пробираться по узким, извилистым улочкам, словно по лабиринту, в поисках хоть какого-то клочка асфальта, где можно было бы оставить машину. Около двадцати минут он слонялся в темноте панельных домов, освещая себе путь тусклым светом фар, надеясь найти свободное местечко. В итоге припарковаться пришлось у дома напротив, в нескольких кварталах от своего, что означало еще и пешую прогулку до своего подъезда.  Подходя ближе к дому, Глеб услышал тихий, едва уловимый скрип. Скрип качели. Но дети здесь уже давно не играли, да и в такую позднюю пору вряд ли бы кто-то отпустил своего ребенка гулять. Хотелось пройти мимо и не искать приключений в поздний вечер. А если там действительно не ребенок, а какой-нибудь алкаш? Но интерес взял вверх. На ватных ногах он двинулся внутрь старой площадки. На качелях действительно кто-то сидел. И это был явно не ребенок. Мужская фигура сидела, сгорбившись, а в пальцах был зажат окурок тлеющей сигареты, от которого поднималась тонкая струйка дыма. Глеб замер. Он не понимал, что происходит, кто может сидеть здесь так поздно. Фигура на качелях, услышав шаги рядом с собой, поерзала, принимая горизонтальное положение. Красный огонек сигареты, перемещенный из руки в зубы, мельком осветил светлые, почти белые глаза. В них читалась какая-то странная смесь усталости и злости. Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок. Разглядев приближающегося к себе мужчину, парень вскочил с качели, словно ошпаренный.  — Ты?! — заорал парнишка.   Его голос прозвучал хрипло и надрывно в ночной тишине, в глазах плескался гнев и непонимание. Лицо Глеба обрело до ужаса смешное выражение растерянности и испуга. Он не сразу понял, кто перед ним, его мозг отказывался верить своим глазам. Но осознание пришло, когда в свете, внезапно вышедшей из-за туч луны, он разглядел русые волосы и недовольное, знакомое до боли лицо парнишки, который сегодня выпрашивал у Глеба сигарету.