Кровавый сад

..."Мне плохо. Это не та болезнь, которую может вылечить врач, она внутри, у меня в груди. Там всё пусто, как будто мне вырвали сердце"... © «Цветы для Элджернона», Дэниел Киз Он сел ближе к свету — на балконе его дворца было слишком тихо, слишком мёртво, а ему нужно было слышать что-то родное. Металл, острый и честный. Не мысли, не дыхание — звук стали, шепчущей правду. На колени Му Цин положил чжаньмадао — тяжёлую, широкую, как кость древнего зверя. На её рукоятки еще оставалась пыль дороги, но лезвие требовало внимания. Не потому, что затупилось. Потому что завтра снова пойдёт кровь. Сюаньчжень провёл пальцем по кромке — с нажимом, почти с вызовом. Осталась тонкая царапина на бледной коже. Этого было недостаточно. Он взял точильный камень, смочил его водой. Тот скользнул по поверхности, тёплый, будто уже знакомый с кровью. Повернул саблю, положил лезвие на камень — и повёл, медленно, размеренно. Камень заскрежетал, отзываясь глухим эхом в груди. Движения были точные, без спешки. Он точил, как молился. В ритме удара сердца. Раз. Два. Три. Острая стружка сыпалась на колени, пахнущая ржавчиной и пеплом. Каждое движение сглаживало внутреннюю ярость. Он злился, как и обычно. На себя. В черных глазах плясало отражение лезвия: неровное, как тень на воде. Он наклонился ближе, прислушался — и снова провёл камнем по лезвию, сильнее, глубже. Искра соскользнула и погасла в пыли. Му Цин изо всех сил прислушался к звуку. Он его любил. Любил негромкий скрежет, с которым тяжёлый камень скользит по лезвию. Звук точила был его колыбельной — жёсткой, но честной. В отличие от слов, он никогда не лгал. Вообще, Му Цин много чего любил. Любил хорошую живопись, любил дожди, сливовое вино, цитру, хотя и не умел играть на ней сам... А ещё, любил того, кого ему любить нельзя. ___ Сюаньчжень много месяцев боролся с болезненным чувством в груди. Сначала, он испытывал его лишь когда заглядывал в янтарные глаза генерала, которого он ненавидел. Ненавидел всей душой, до хруста кулаков, до крика... Почему? Однажды, Му Цин осмелился задать себе этот вопрос. Вообще-то, с него всё и началось. С вопроса к самому себе - "почему я так его ненавижу?". Сначала шли уже обычные доводы - воспоминания прошлого. ..."Потому что он всегда презирал меня, смотрел свысока, что-то говорил про меня Его Высочеству, не воспринимал всерьёз... Потому что... не любил меня. Ни тогда, ни сейчас. А я... я до сих пор не могу научиться разлюбить"... Фэн Синь никогда не замечал, как, ещё будучи в монастыре Хуанзцы, на него украдкой смотрели обсидиановые глаза. Для Му Цина было настоящей честью, когда его заметил Наследный принц и взял под своё крыло, не только из-за возможности получить образование, но и права дружить с ним и его симпатичным помощником. Но вот беда - самому Фэн Синю новый слуга Его Высочества совсем не понравился. Странный малый, из тех, кто смотрит из тени, мечтает, чтоб его заметили, жаждет силы и совсем не знает своего места! И эта дурацкая привычка - закатывать глаза. Того и глядишь, обратно не выкатятся! Му Цин идиотом не был, и быстро понял, что человек, за которым он в тайне следил в коридорах ему не особо рад. Тогда, он стал прибегать к излюбленному способу защиты - нападение. Он первым язвил, первым упрекал, первым искал изъяны. Всё, чтобы подавить чувство разочарования и неоправданной любви. ___ А что сейчас? Он ненавидел Наньяна. Теперь они оба небожители, южные божества войны, всегда находящиеся в десятке сильнейших. Но Фэн Синь так и не принял Сюаньчженя. Му Цин снова позволил себе думать о нём. Зря. Сильный влажный кашель, уже знакомый соленоватый вкус... На лезвие широкой сабли выплеснулся сгусток темно-красной крови, и испачкавшиеся в ней слипшиеся лепестки. Белая акация. Цветок памяти. А Му Цин слишком хорошо всё помнил. Опять... Му Цин прикрыл глаза, пытаясь бороться с новым приступом. Ну что за ирония...? Бывший Наследный принц, до своего первого свержения слал на 3 мира как "Бог Войны в короне из цветов". А теперь, тот, кто стирал его одежду, подметал полы, и выполнял грязную работу сам стал воплощением цветущего сада. ___ Это длилось около года. Сначала, Сюаньчжень думал, что боль в груди - следы старых ранений. Он вполне успешно убеждал себя в этом, пока не начал кашлять. Му Цин с ужасом смотрел на полусгнивший василёк в своей ладони. Только что, он чувствовал жуткую боль в груди, странное нечто щекотало горло. А теперь, генерал как заворожённый глядел на цветок, который... выплюнул сам. Сюаньчжень слышал о подобном, всего раз. Говорят, что от неразделённой любви можно умереть, если слишком долго страдать из-за неё. Внутри лёгких прорастут цветы, окутают корнями сердце, пробьются сквозь кожу. Пока не задушат. ___ Он верил, как верят умирающие — не в исцеление, а в отсрочку. Изо дня в день ему приходилось встречаться с Фэн Синем, обмениваться колкостями и планами боёв, иногда - драться. И с каждым разом, Му Цин всё сильнее чувствовал ноющую боль в груди, до боли сжимал кулаки под длинными рукавами, сдерживая кашель и спазмы. Больно? Невыносимо. Но он так привык. Привык целыми днями впиваться ногтями в собственную кожу, так, что под вечер из появившихся царапин на ладонях лезли лепестки амариллиса. Сюаньчжень ненавидел их, вырывал, кусая губы от боли, смотрел на стекающие по запястью струйки тёмной крови. Как будто сам проклинал себя — за каждый лепесток, за каждый вздох, за каждую тень любви. Изо дня в день он извлекал из рук маки и белоснежный гиацинт, создавая всё новые раны, из которых ночью распускались цветы. Так, у него появилась привычка везде ходить в перчатках. Он не снимал их, даже когда обрабатывал раны, полученные в бою, отчего у Фэн Синя сложилось о нём ещё более скверное мнение - Бог Войны, а брезгует кровью. Пол года Му Цин воздерживался от кашля и прятал ладони, но дальше случилось что-то хуже. Проснувшись на рассвете, он увидел, что простыни под ним в крови, а лежать на них - настоящее мучение. Кожа, будто опаленная огнем, горела. Он провёл рукой по боку — и дёрнулся. Под пальцами — не кожа, не шрам, а нечто живое, пульсирующее. Цветки. Бутоны. Тепло сквозь разорванную плоть. Некоторые уже начали распускаться. Сладкий смрад. Ирисы. Фиолетовые, черные, синие... Му Цин любил их с детства. Любил за ни с чем не сравнимый медовый аромат, за нежность лепестков... Теперь ирисы гниют внутри него. Красуются на белой, в кровавых подтёках коже. Сюаньчжень знал способ излечиться. Нужно, чтобы Фэн Синь ответил ему взаимностью. Но Му Цин знал - он не ответит. Не ответит никогда. И эта жестокая правда резала плоть и душу, цвела и засыхала на ранах, осыпаясь сухими лепестками на замерзающую землю. ___ Вскоре, ухудшились чувства восприятия - генерал начал слышать не четко, будто сквозь воду, а глаза будто заволокло бледной пеленой. Он мог видеть, но словно чуть ощутимый занавес. Тогда-то Му Цин и начал писать письма. Он дрожащими руками расписывал свитки, роняя на них слезы и кровавые капли, борясь с рвущимися наружу маками и криками отчаянья. Сюаньчжень посвящал Фэн Синю целые романы, которых на рассвете ждал один исход. Огонь. Генерал жёг признания на рассвете, и каждый вечер писал новые. Он тратил на них кровь, слёзы и слова — а потом превращал всё в пепел, потому что знал: Наньян не прочтёт. Время нещадно шло, заставляя всё чаще видеться с Фэн Синем, всё больше думать о нём. Каждая вспышка чувств отзывалась удушием, каждое воспоминание прорастало россыпями синих флоксов на груди. ___ Му Цин сидел на ступенях у храма, склонившись к коленям, будто просто отдыхал. Ветер теребил тонкие края его плаща, принося с собой запах пыли и сухих цветов. Он слышал шаги — знакомые, тяжёлые. Сердце ёкнуло. Фэн Синь остановился в нескольких шагах, сложив руки на груди. — Ты опять здесь, — сказал он, не скрывая раздражения. — С тобой всегда так: прячешься, кутаешься в тени, а потом делаешь вид, что тебя это не касается. Му Цин поднял глаза. Лицо его было бледным, под глазами — синие тени, но взгляд по-прежнему острым, пусть и немного затуманенным. — Просто... хотелось тишины. — Тишины? — переспросил Фэн Синь, фыркнув. — Или очередного повода, чтобы пожалеть себя? Му Цин едва заметно вздрогнул. Горло саднило, будто внутри его шевелились иглы. Он судорожно сглотнул — лепестки чуть не сорвались с языка. Но он удержался. Слишком рано. Ещё не сейчас. Он попытался улыбнуться — натянуто, неловко. — Думаешь, мне кто-то сочувствует? Фэн Синь усмехнулся, отворачиваясь. — Ты всегда был хорош в этом: заставить всех думать, что ты жертва. Только знаешь что? Меня это давно не трогает. Слова ударили, как плеть. Му Цин выпрямился, из последних сил сдерживая дрожь. В лёгких полыхал пожар. Он чувствовал, как лепестки внутри поднимаются выше — с мягким шелестом, как изнанка боли. Он опустил взгляд, чтобы Фэн Синь не увидел, как выступили слёзы. — Я не хотел... — прошептал он. — Просто... хотелось увидеть тебя. Фэн Синь бросил на него быстрый взгляд. — Увидел. А теперь — будь добр, исчезни. Хотя бы раз — по собственной воле. Он развернулся и пошёл прочь. Уверенной, холодной походкой. Му Цин смотрел ему вслед, пока фигура не исчезла за поворотом. А потом кашель прорвался. Сначала тихий — почти шёпот. Потом сильнее. Он согнулся, упираясь рукой в пол. Горло будто выворачивало изнутри. Изо рта выпал алый лепесток — идеальный, почти прозрачный. Следом — ещё. Уже с кровью. Тёмные капли падали на камень, как рассветная роса на пепел. Му Цин задыхался, пальцы скребли по полу в поисках опоры. Воздуха не хватало — будто лёгкие залились цветами. Он попытался вскочить, но ноги не слушались. Всё тело билось в судорогах. Он хрипел, открывая рот — беззвучно. Как рыба, выброшенная на берег. Цветы лезли изнутри — горькие, прекрасные, беспощадные. Белые лепестки смешивались с кровью, забивая дыхательные пути. Он почувствовал, как рвётся гортань, как уходит тепло из пальцев. Сознание мутнело. Но в последний миг перед тем, как всё погрузилось во мрак, он подумал: - "Он хотя бы посмотрел на меня... хотя бы ненавидел. Это лучше, чем ничего..." Последняя слеза скатилась по щеке, растворяясь в багровом пятне на холодном камне.