Sea, sex & sun

Всё, что есть сейчас у Уилла - черный смокинг, который он не снимал уже три дня, и засохшая усталостью бутоньерка у лацкана пиджака. Он перекусывал в придорожных кафе ванильными вафлями и колой за наличные, потому что все его карты были заблокированы через пару минут, как он сбежал со свадьбы.  Все были поражены и взволнованы, до последнего пытаясь найти его, включая его невесту Элиз - милую блондинку со вздернутым носом и кукольными глазами, что была не такой уж плохой девушкой, чтобы из-за неё сбегать за час до венчания, но Уилл не хотел этой свадьбы.  Он вообще ничего не хотел.  Отец это знал. Поэтому не стал расстарачивать силы, чтобы хотя бы постараться придать своему лицу удивленный вид, когда это произошло. Вместо этого он сделал пару звонков, и Уилл был лишен всех своих банковских карт. Кроме наличных и большой бумажной карты Калифорнии. Он же не настолько глуп, чтобы импульсивно сбегать, не имея подушки безопасности. Которая, к слову, была на грани источиться до последнего жадного вздоха.  Что ж, у него действительно были проблемы. Но не то, чтобы Уилл жалел. Он успел добраться сюда попутками до того, как его бумажное лицо висело бы на каждом мусорном баке Невады.  Сейчас у него остались лишь пару купюр на ужин в забегаловке и постоянное желание проверять карманы, в надежде найти что-то большее, чем перекрошенную в мелкий блеск порошка жвачку и растрепавшуюся пожелтевшую пятнами розу.  Но, ура, он ведь здесь?  Добрался до Калифорнийского залива, под пальцами ещё не остывший вечерний песок, а перед ним ковёр растаявшего неба с длинными мазками заката. Волны, розовые-брусничные-молочные, облизывают подошву его дорогих туфель от "Amiri". Плакучий ветер оставляет конденсат слез на лице Уилла.   Это свежо, искренне, по-настоящему.  Уилл не сдвигается с места, даже когда начинается дождь и мелкие капли растворяются на его ресницах. Он перебирает ладонями камушки-ракушки-окурки в намокающем песке. Стягивает обувь и скидывает пиджак, когда в волнах начинают играться молнии, взбивая воду и притягивая её ближе к звездам с каждым ударом грома.  Уилл думает, что был бы не прочь задохнуться этим видом, чтобы соль растворила его легкие, наполнила тишиной каждую ниточку артерий, перекусила любовью хрящи.  Чтобы его взбухшее тело не осматривали долго, внимая каждый шрам и налитые спелостью синяки под коленями. Чтобы присели на корточки рядом, нагнувшись к ушам-ракушкам, услышав в них затишье после урагана и замершую гладь волн, и с досадой покачали головой: еще одно захлебнувшееся сердце, забудем. Сожжем и развеем у обнимающихся гор.   Уилл улыбается своим мыслям, вдыхая полной грудью то, как быстро почернело небо за последние пять минут, сжевав всю ягодную корзину заката. Его уши закладывает истерией волн, неугомонностью Зевса над облаками.  И он раскидывает руки и ноги, как морская звезда, пока ткань неприятно облипает каждый сантиметр кожи.  Уилл не жалеет обо всем этом. Он действительно готов променять свою жизнь беззаботного богатого мальчишки на то, чтобы раствориться в этом месте. Развалиться на звезды, замереть вечностью в домике-ракушке, и унестись волной во мрак морской глубины, чтобы стать чудовищем книжных легенд.   Почему он не сделал это раньше?  Да какая разница?  Уилл не открывает глаз, когда среди капель и воя ветра он слышит чей то голос. О, неужели. Это действительно происходит так?  Он кивает в пустоту, почти что пожимает руку Зевсу, уверенный, что это награда за страдание. А потом различает мальчишеский голос и, ну, блять.  Послал ли Зевс за ним своего исполнителя и ждёт ли его церемония и пир, раскинувшийся длинным деревянным столом на облаках?  — Господи, что за придурок.  Ну, видимо, не совсем. Уилл пытается открыть глаза, раскрасневшиеся от песка и соли, когда незнакомец тычет фонарем ему в щеку.  — Да что ты, блять, делаешь? — Байерс онемевшей рукой отталкивает фонарь, жмурясь и приподнимаясь на локтях.  Он мало что слышит из-за плотной занавесы погодной драмы, когда парень вновь с ним говорит.  — Что? — Голова Уилла ходит кругом, как будто она способна отвалиться и покатится грузным мешком с овсом, пока его шея пару раз неприятно хрустит.  Он принимает протянутую ладонь, поднимаясь и шатаясь на песке, прежде чем замереть, словно пластмассовый зеленый солдатик, когда к его мозгу вновь начинает приливать кровь и осознание всей ситуации наваливается на него тяжелым ударом под ребро.  — Прости, — Уилл натягивает отточенную вежливую улыбку, которая вполне сошла бы убедительной, если бы не его насквозь избитый влагой смокинг и потеря обуви, что делает его образ комичным. — Я тебя не слышу.  Парень вздыхает, нагибается ближе к лицу Уилла, и выдыхает куда-то в шею:  — Я говорю, — он хватается за плечо Уилла, притягивая его к себе ещё ближе. — Посейдон бывает не в духе, да?  Уилл в непонимании склоняет голову. О подводном царстве он и не задумывался, когда еще пару минут назад лежал на облепившем его тело песке и мысленно репетировал речь для встречи с богом Олимпа.  « — Я рад, наконец оказаться здесь.»  Лишь бы не в семейном поместье, с его кусачими за щеку проблемами.  « — О, это так кстати. Для меня честь увидеть это воочию. Благодарю за реквием и грозовой марш!»  Можно было бы ослепнуть, но тогда он не сможет снять мокрый вверх и почтительно склониться у величественных ног.  « — Могу ли я перейти сразу к десерту?» Что ж.  — Так, хорошо, пойдем со мной. — Уилл вновь обращает непонятливое выражение в своих глазах визави. Незнакомец, кажется, в неизмеримый раз, вздыхает. — Я дам тебе сменную одежду, идёт?  Уилл только сейчас замечает, что дрожит. И высказанное вслух о его внешнем виде заставляет Байерса почувствовать, как одежда плотно обволакивает его тело, заставляя кожу зудеть и покрываться моросью мурашек.  Парень, чья внешность - завистливый скулеж Афродиты, зачесывает рукой взбившиеся влагой волосы назад. Он вздыхает-вздыхает-вздыхает, стараясь одергивать себя и не щуриться так часто. Паутинка морщинок собирается в уголках его глаз, и Уилл думает только о том, как не сбиться со счета, пока парень аккуратно встряхивает его за плечо.  С волнением в глазах, прикусыванием губ.  — О, эм, даю клятву, что не попытаюсь разобрать тебя на конечности и заморозить в холодильнике или что-то в этом роде, , — он по-глупому протягивает дрожащий мизинец куда-то чуть ниже груди, самодовольно усмехаясь. — Да или нет?  Уилл закатывает глаза, сплетая их пальцы в одном встряхивании вверх-вниз, раздражительно выдыхая, словно ему действительно это в тягость.  Но это забавляет.  — Да. 

𓇼 ⋆.˚

Незнакомец представляется как Майк и рассказывает что-то ещё, пока они добираются до дома, что Уилл не слушает.  Он старается, правда. Но Майк оказывается слишком болтливым, когда дело доходит до новых знакомств. Хотя он заверил, что Уилл первый с кем ему приходится знакомиться за последние пару месяцев.  Майк живет в небольшом прибрежном домике, с зеленой крышей, большими окнами и припаркованной Форд Бронко рядом.   Вокруг больше нет домов или чего-либо, напоминающего о том, что мир не уничтожен тишиной апокалипсиса. То, что нужно для того, кто прячется от собственного отца.  Зато на соседствующей возвышенности устроился старый маяк, вцепившийся ярким светом в заточенное до блеска небо. Издалека кажется, что он покачивается на ветру и с опасением потирает морщинистые руки, готовый приземляться на ладони.  Майк с долгим усердием и большим столбом брани отпирает дверь, которая противится с громким «мр-р-р», словно вычесанная кошка. Уиллу это кажется даже милым, когда Майк пропускает его вперед в неуклюжем реверансе.  В доме пахнет елью и морем, горящим лесом и кипой картона от газировки. Это чувственно оседает под небом, и Уилл прикрывает глаза в блаженстве. Он так и представлял «Дом» в детских зарисовках пастелью.  Беспорядочно. Тлеющее в чувствах. Прикушенное зубами за мягкое и теплое.  Пожелтевшие карты на стенах, на некоторых - крестики красным маркером в местах, о которых Уилл ничего не смог бы рассказать. Маленький холодильник, ракушки с благовониями, книги и комиксы. На подвесных полках пластиковые осьминог, кит и фарфоровая волчица с щенятами.  Уилл берет в руки шарнирную акулу, на её брюшке вырезано «Тед Уилер». — Это мой отец. — Байерс вздрагивает, Майк выглядывает из-за его плеча, накрывая чужие руки своими и медленно забирая игрушку. — Он был мореплавателем. Извращенным своими идеями до каждого фотона.  Уилл догадывается, что станет концом истории. Майк лишь подтверждает его мысль, словно прочитав на приоткрытых губах, кивком.  — Он затонул вместе со своим кораблем. — Майк с особой нежностью возвращает акулу на полку, подвигав её на месте в поиске лучшей позиции, и кивает сам себе. — Я не уверен, что это так.   Уилл молчит неловкие несколько секунд, мысленно давая себе за это пощёчину. Он не знает, что ответить, кроме заученного для светских мероприятий «о, мне так жаль!»  Майк взбадривается, хлопая в ладоши.  — От тебя слишком много воды в этом доме, мы же не хотим потонуть вслед за капитаном?  Уилл хлопает глазами, кривя губы. Затем осекается, как если бы отец одарил его тем самым взглядом, означающим, что Байерс снова позволяет себе вольничать и не играть на публику «примерным» воспитанием.  Майк улавливает это и лишь понимающе кивает.  — Окей, милый, я просто молча принесу тебе одежду.  Уилл переодевается в растянутую футболку с принтом “Jaws”и красные шорты.  Когда он возвращается, Майк гремит на кухне. На столе появляются блюдце с инжиром, корзинка с тостами, баночка сливочного масла и розовый поднос, на котором: крошка травы, розовый гриндер, большие походные спички, и шершавый ящик пива рядом.   Майк смачивает языком вишневую бумагу, словно письмо перед отправкой в дальний холод. Чтобы пережило белых медведей, болтающихся большой охапкой пингвинов и скрипящих ледяных глыб.  — Хочешь?  Уилер протягивает ему косяк. Байерс неловко переминает его меж пальцев, крутя и убаюкивая.  — Я никогда не пробовал. — Признается он.  — О, я научу тебя.  Они перемещаются на диван, Уилл забирает с кухни инжир и спички. Майк делает большие затяжки и играется с колечками дыма.  Байерс пытается глотнуть дым в легкие, много кашляет и задумывается о том, возможно ли подавится собственной трахеей, если он задохнется едкостью ещё раз.  А потом это действительно приходит в действие. Медленно, ощутимо, с теплотой под языком.  Их плывущие силуэты накрывает плотным куполом дыма. Майк болтает о монстрах на глубине залива, большом осьминоге, что не такой уж и фиолетовый, как бы ему хотелось и стаи светящихся рыб, которых он видел недавно, когда уходил в море.  Клянется, что они были из золота и шептали тайны.   Уилл болтает ногой, иногда задевая чужую.  — Так, почему ты сбежал? — Майк делает длинную затяжку, закрывая глаза.  — Как ты это понял? — Байерс встряхивает бутылкой пива, наблюдая за взбивающейся пеной.  Майк очерчивает косяком Уилла.  — Только слепой не поймёт, что у принцессы карета превратилась в тыкву. — он подсаживается ближе, толкая плечом, и кивком указывая на пиджак, который грелся сложенным квадратом у камина.  — Женщины страшны в гневе и усталости, так что у тебя?  Байерс делает несколько вдох-выдохов, потому что задыхается. Единственное, что держит его на месте и не позволяет намокнуть щекам - туча затхлого дыма и запаха горящей бумаги “RAW”. Он расслабляется под щенячьим взглядом Майка, хихикая и играясь с этикеткой бутылки, подковыривая её большим пальцем.   — Я не хотел этой женитьбы, но отец не особо интересуется моим мнением, когда дело касается выгоды и денег.  Уилл пожимает плечами, отпивая ещё пива. Майку достаточно этого малого, чтобы понимающе хмыкнуть. Что-то клишированное из фильмов.  — А что ты? Один здесь? — Байерс лениво осматривает комнату, бардак в каждом углу, пустые коробки из под пиццы на холодильнике.  — Да, вроде того. — Майк взбивает ладонью волосы, — Девушки не особо интересуются мной.  Уиллу хочется съязвить, сказать, что не будь Майк таким задротом, то смог бы поиметь любую девушку на тумбе с фигурками из комиксов. Потому что Афродита плела и пряла для него эту вселенную, а он помешался на бегстве за призраком сказок.  Но вместо этого Байерс, почему-то, признается:  — О, а я не особо интересуюсь девушками.  Майк кивает, делает большой глоток из бутылки, хрустя зубами вокруг горлышка и не отводя пристального взгляда.  Уилл ерзает на месте.  — Это проблема?  Уилер улыбается, мотая головой, как сувенир-игрушка с качающейся головой и карикатурным лицом президента.  — Никаких проблем. В любом случае, — он наклоняется ближе к Уиллу, понижая голос. — мы все были отправлены на землю умирать с окончательным приговором, так не похуй ли тебе на других, чтобы спрашивать?  Байерс хмыкает. Ещё раз подмечает, насколько Майк красив, и в нем есть эта загадочность, которая заставляет его руки мелко подрагивать.  Уилл хотел бы его поцеловать, если уж мы «пришли» умирать без возможности обжалования, ведь так?  Слова Майка воздействует на него слишком мотивационно. Они не должны обладать таким эффектом, особенно когда это говорит парень, чья жизнь вращается вокруг поимки книжного монстра, но..  Рот Байера работает быстрее, чем его мозг.  — Ты бы поцеловал меня?  И, о чёрт. Нельзя быть таким уверенным в себе после мотивирующей цитаты с Тамблера, которую тебе говорят, будучи под кайфом.  Майк улыбается. Его рука медленно ползет по дивану, задевая ногтями те мелкие прожжённые дырочки, что разбросаны по пути, и забирается на ногу Уилла.  Он облизывает губы, слишком медленно, чтобы не проследить взглядом и не представить их на своей шее.  Уилл шумно сглатывает только от одной мысли.  — Может быть. — Говорит Майк, пробегаясь пальцами по груди Байерса.  А после целует его.  И это наваливается на Уилла тяжелым ударом по коленям и зудом в горле, как после сладости фруктов.  Они заваливаются на диван, роняя бутылки с пивом, и Уилл задыхается-задыхается-задыхается.  Руки Майка блуждают по всему его телу, в изучении останавливаясь на сосках, бедрах и ключицах. Он прикусывает Уилла за мочку уха, выдыхая мурчащее:  — Я не смогу остановиться только на поцелуе.  Уилл хочет сказать «и не нужно», но всё, на что он способен, будучи прижатым к дивану и ощущающем на своей груди прикусы и поцелуи, это кивать в потолок, пока его глаза цепляются за завес дыма под потолком.  Почти что звёзды. Кассиопея или другое сплетение пыли?  О, мы ведь все состоим из звездной пыли, да?  Уилл чувствует, что начинает рассыпаться.  Звук кожи ремня, ударившегося о пол, вздохи-выдохи-умоляю, хранящиеся на кончике языка и оказавшиеся на слух ласкательными.  Майк рычит, когда стягивает с Уилла остатки одежды. Он цепляется за него, как будто у этого всего будет продолжение и совместный завтрак.  Словно боится увидеть меж своих пальцев рассыпающийся песок.  — Такой замечательный, — несколько грубых толчком, поцелуй под подбородком, выдохнуть в губы слова, чтобы окончательно выбить из колеи, — и только для меня.  Уилл бы подписался под каждым словом, как под венцом или надзором зрителя Колизея, где стоять, забившись сердцем в панике и неуверенности означает позорная смерть, вместо главного приза.  Любви публики и возможности дышать победителем.  И Байерс, стоя среди тысячи глаз и воплей, видит лицо Майка на трибунах, и рассекает тигра одним ударом, проходясь по сердцу и заставляя дам завистливо мычать.   Уилл выгибается в пояснице, вплетая свои пальцы в волосы Майка и оттягивая его голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза:  — Не дай мне утонуть, Майк Уилер.  Майк склоняется к нему, сплетая вновь их языки, вместо слов. 

𓇼 ⋆.˚

Уилл просыпается уже в спальне. Комнаты его прислуг были втрое больше, чем это помещение, но, эй. Он сразу догадывается о том, что это комната Майка, даже не открыв глаза. Только лишь по запаху соли и крема от загара.  Комод без ручек, бело-синее полосатое одеяло и странный настенный ковёр: лотосы, вальяжные шаги верблюдов и клочки сатина вдоль домиков базара.  Байерс оглядывает себя в зеркале напротив кровати: запутанный, покусанный, расцелованный до мелких ссадин.  Он проходится рукой вдоль груди, медленно спускается к торсу и взглядом окидывает внутреннюю сторону бедер. Одна большая нить созвездия.  Уилл испытывает страх выйти за пределы комнаты, ожидая услышать, что он задержался на дольше, чем обычное вежливое, и ему пора возвращаться в свое блестящее и изнывающее болью под сердцем.  Вернуться домой и попытаться доказать чего он стоит Богам, чуть позже. Он ведь уже получил свою награду за старания?  Но вот он стоит у дивана, пахнущего травой и стонами, перед ним барный островок и кухонная гарнитура за которой крутится обнаженная спина Майка в мелко красных полумесяцах от ногтей.  И, оу. Майк его замечает сразу же, обводит взглядом, прикусывая нижнюю губу.  — Хорошо выглядишь, принцесса. — Он шваркает деревянной лопаткой по сковороде, параллельно разрезая инжир на маленькие кубики.  — Ты тоже ничего. — Хмыкает Уилл.  Он падает за стол, зевая. Майк заканчивает раскладывать еду по тарелкам и грузно приземляет их на стол.  — Приятного аппетита! — он вспархивает из кухни, но быстро возвращается обратно, чтобы оставить на щеке Уилла долгий поцелуй. — Кушай хорошо, нас ждёт много дел.  Уилл начинает тараторить что-то про ужасный потенциал для омлета и инжира как одного блюда, и что десяток яиц лишь для него это много и неразумный перевод продуктов, даже несмотря на то, что он «богатенький» мальчик и привык оставлять за собой на тарелке целую порцию недоеденного.  И что инжир необязательно резать на кубики, и, в любом случае, эти кубики очень странные, и, странно, они одинаковы до дотошной точности?  А потом он замолкает. И слышит в своей голове на зажатой кнопке повтора: Нас ждет много дел.  У нас.  Мы.  Он быстрым движением оборачивается всем телом.  Майк стоит, прижавшись к двери, и улыбается.  — Ты готов?  Да или нет? — Да.  Они отправляются в путешествие, затягивающееся на полгода, где подбирают щенка ретривера на берегах Мексики, который ни на секунду не перестает улыбаться и любить своих новых родителей, а его шерсть - перелив золотых цепей.  И да, между ними происходит спор об удачности имени Посейдон.  — Но это имя принадлежит нам и нашей семье!  — Я ни за что не назову этого ребенка именем в честь твоей ужасной попытки флирта.  И это оказывается просто. Сразиться и победить. Не побояться пожертвовать собой, чтобы Боги были милостивы.  Они любят смелых.  Уилл любит Майка. Он с готовностью прожил бы одну и ту же жизнь миллион раз, если бы все привело его к ночному заливу и неуместной шутке о Посейдоне от мальчика, состоящего из звездной пыли и всей нежности мира.