Влюбляться в тебя была ошибка

Америка, исполненный трепетного ожидания, шёл по улице. Предвкушение встречи с Союзом затмило все заботы. Сердце бешено колотилось, отсчитывая мгновения. Он вошёл в здание, стремительно преодолел лестничный пролёт и оказался перед заветной дверью кабинета. Союза ещё не было, что, впрочем, не являлось неожиданностью. Тот мог явиться задолго до назначенного часа, а мог и задержаться на полчаса, не испытывая ни малейшего смущения. Америка с деланой небрежностью опустился в кресло, стараясь скрыть обуревающее его нетерпение. Неожиданно его захлестнула волна желания – обнять его, ощутить тепло родного тела, вдохнуть терпкий, незабываемый аромат его волос. Предаваясь грёзам, он уронил голову на стол, ладонями заслонив глаза. Собрание началось, но Союз так и не появился. До последнего Америка питал надежду, что тот попросту проспал и вот-вот возникнет на пороге. Он отчаянно жаждал разговора с ним. Время неумолимо текло, пролетели два часа, но Союз так и не явился. Надежда угасала, оставляя после себя горький привкус разочарования. Америка сидел, безучастный к происходящему, пока к нему не подошёл представитель Китая. Когда остальные участники разошлись по своим кабинетам, они остались вдвоём. – Чего тебе, китаёза? – проворчал Америка, пытаясь скрыть раздражение. Китаец присел рядом и с лукавой усмешкой произнёс: – Ты сегодня что-то совсем поник. Его улыбка лишь подлила масла в огонь, усиливая гнев Америки. – Просто не выспался, – отрезал тот. Америка резко поднялся и направился к выходу. КНР лишь презрительно цыкнул ему вслед: – Его сегодня не будет. Он нездоров. Он прошёл мимо Америки, едва задев его плечом. – Ненавижу этого узкоглазого Чинка, – прошипел Америка, направляясь к выходу. Он не собирался оставаться здесь до поздней ночи, выполняя бессмысленную работу. Он поедет к Союзу. К счастью, он знал, в каком отеле тот остановился. Америка торопливо собрал свои вещи и, продиктовав водителю адрес, погрузился на заднее сиденье автомобиля. В голове настойчиво пульсировала лишь одна мысль: увидеть его. Ему было безразлично общественное мнение, возможный скандал, хотя Совет и не любил незваных гостей. Он просто должен был убедиться, что с Союзом всё в порядке. Подъехав к отелю, Америка выскочил из машины. Стремительно взбежав по обветшалой лестнице, миновав покосившиеся двери, он, затаив дыхание, постучал. В ответ – тишина. Он постучал снова, настойчивее. Наконец, дверь приоткрылась, и на пороге возник Союз. Его состояние оставляло желать лучшего. Взгляд его потускневших глаз был рассеянным, словно в них плескалась сама смерть. Казалось, глаза его стали стеклянными. – Америка? Что ты здесь делаешь? – прошептал он, опираясь на дверной косяк. Америка оттолкнул его в сторону и вошёл внутрь, подавив внезапный порыв обнять его. Номер был в полном беспорядке: повсюду валялись разбросанные бумаги, пустые бутылки и грязная одежда. – Ты болен? – спросил Америка, с тревогой рассматривая его. Союз слабо кивнул, стараясь сдержать приступ кашля. Америка подошёл ближе и коснулся его лба. Горячий. Нестерпимо горячий. Он приложил свою ладонь к щеке Союза, ощущая обжигающий жар. "Кошмар," – пронеслось у него в голове. – Тебе нужен врач! – воскликнул Америка, отстраняясь. – Ты весь горишь! Союз попытался возразить, махнув слабой рукой. – Не стоит… Это просто… простуда… Но Америка его уже не слушал. Он схватил телефон, набирая номер скорой помощи. Союз лишь беспомощно наблюдал за его действиями, с трудом осознавая происходящее. В голове шумело, всё плыло перед глазами. Он чувствовал, как силы покидают его с каждой секундой. Телефонная трубка выскользнула из рук Америки и упала на рычаг, не успел он возразить, как русский уже повалил его на кровать. – Это просто простуда, не переживай, – прохрипел Союз. Америка силился подавить нахлынувшее желание обнять его в ответ, и невольно задумался, как это он еще вчера мечтал признаться в чувствах, когда сейчас даже обнять его толком не может. Поэтому Америка тут же заключил Союза в объятия, одарив его при этом встревоженным взглядом. – Чего? Не смотри на меня так, я же не собираюсь помирать, – слабо пошутил русский. И это было хорошо, хоть чувство юмора его не покинуло. Америка выдохнул с облегчением и слегка улыбнулся уголками губ. Союз лежал у него на груди, они расположились поперек кровати, что было крайне неудобно, но русскому сейчас было не до удобств. Он лишь жалобно прошептал: – Переночуй у меня. Перед таким молящим взглядом невозможно было устоять. Америка приподнялся и лег нормально, прижимая его к себе. Союз, поняв, что тот не против остаться, тоже устроился поудобнее и с довольной, как у моржа, улыбкой прижался к животу капиталиста. Постепенно глаза американца начали слипаться – он уже как час слушал тихое сопение рядом с собой, и ему пора было перевернуться на бок. Засыпать в чужой постели ему приходилось не раз, но вот с кем-то рядом – это было впервые. Странно, ведь Америка пользовался популярностью у девушек, но на самом деле никогда не был в отношениях. Ему было неловко спать с ним: вдруг живот заурчит, вдруг одежда провоняла потом… Эти "вдруг" мешали Америке заснуть, но он знал что русский если и заметит то не скажет, он же его любит. Проснулся он не утром, а глубокой ночью. Кто-то ласково касался его кожи под рубашкой, и американец сразу понял, кто это. Он готов был уже возмутиться, но сопение, доносившееся из-под бока, объяснило все: видимо, у кого-то замерзли руки, и он решил таким образом согреться. Америка в детстве постоянно так делал, заползая под футболку отца. Воспоминание вызвало у него легкую усмешку. Внезапно Союз облокотился на него, зажав между собой и матрасом. Америке было весьма тяжело удерживать на себе такого крупного мужчину. Он же как медведь – большой и пушистый, да еще и волосатый. Америка слегка покраснел от мысли о том, где еще у этого медвежонка растут волосы. Раньше ему казалось это некрасивым, "как у обезьяны", – говорил он. Но с Союзом все было по-другому: хотелось поцеловать его в щечку и ощутить грубую щетину. Америка попытался высвободиться из-под него, и ему это удалось. Не выдержав, он перекатился на другой край кровати и, решив, что тот спит, погладил его по голове. Сопение прекратилось, и на него устремились заспанные глаза. Русский спал очень чутко. Америке стало стыдно, что разбудил его. Не дав ему и слова сказать, Союз обнял его, прижал к себе. Снова навалился всем телом, и Америка понял, что если сейчас он не попросит его так не делать, то это, скорее всего, станет постоянным. Почему-то постоянно он приставлял всегда. Он слегка потрепал его за плечо и тихо сказал: – Не облокачивайся на меня. Русский полежал еще немного, а после сполз пониже, обнимая его за талию. Америка положил его ногу на себя и уже начал засыпать, но ощущение горячего дыхания возле шеи разбудило его. Он испугался, решив, что у Союза поднялась температура, но шаловливые прикосновения под его рубашкой дали понять, что дело вовсе не в болезни. Америке не было противно, наоборот, желание сковало все его тело. Он не боялся, что ему будет больно – он полностью доверял Союзу. Но внезапно откуда-то подкрался стыд, и Америка тихо произнес: – Не надо… Руки коммуниста тут же исчезли из-под его рубашки. Наконец, голос социалиста прозвучал, и его слова остались бы незамеченными, если бы не были адресованны Америке. – Я люблю тебя, – тихо произнес он. Подспудно ожидалось, что ответ последует незамедлительно, но американец промедлил. Почувствовав, как дрогнуло тело рядом, он, собравшись с духом, выдавил из себя: – И я. Однако он понимал, что эти слова не принесут Союзу успокоения, а лишь подстегнут его тревоги, поэтому тут же поспешил объяснить: – Я просто… Я до сих пор не разобрался в своих чувствах. Эти слова сорвались с губ на удивление легко, тем более когда он услышал тихий смешок, донесшийся совсем рядом. Янки тут же добавил. – Прости, я люблю тебя, но не могу дать тебе то, что люди, охваченные любовью, обычно дарят. Я не знаю, как это объяснить. Америка повернулся к нему, невольно задумавшись о том, какое впечатление он производит сейчас. Однако влюбленный взгляд Союза убедил его в том, что он выглядит безупречно. – У тебя нет передо мной никаких обязательств. Отношения – это чувства, а не действия и слова. Ты можешь следовать привычному укладу, характерному для влюбленных, но если тебе это чуждо, я не настаиваю. Я люблю тебя, и мне безразличны мои желания, ведь если я люблю, то сделаю всё, чтобы тебе было комфортно. Америка усмехнулся. Его сердце трепетало. Казалось, Союз просто пытался истолковать пословицу "Умеешь любить – умей и отпускать". Аме подполз ближе, но не поцеловал, хотя страстно желал этого. – Если для тебя еще рано, я готов ждать. Как же приятно было слышать эти слова из уст своего северного парня; да-да, уже парня, уже его парня. Он не стал испрашивать дозволения у Совета, предчувствуя, что тот не станет возражать. – Я подожду, – вновь тихо прошептал Союз. К слову, он почти перестал кашлять, однако лучше ему не стало. Аме, несмотря на грусть, переполняли светлые чувства. Он уже строил планы, чем вылечить его и что это за недуг такой, непохожий на обычную простуду. Он слышал его кашель, сильный, несмотря на все попытки коммуниста скрыть его. Союз тихо сопел, явно не желая проваливаться в сон, но Морфей неумолимо брал своё. Америка, неслышно подкравшись, оказался рядом. Долго не решался исполнить то, к чему стремилась душа, но когда сопение стихло, он подался вперёд. Губы коснулись губ в мимолетном, трепетном поцелуе. Америка лишь слегка прикоснулся, и тут же, обуянный стыдом, отвернулся. В ответ Союз лишь выдохнул и обнял его сзади, заключая в кольцо своих сильных рук. Внезапно его сотряс приступ кашля, болезненного, изнуряющего. Он попытался сдержаться, но тщетно. Поднявшись на кровати, он кашлял, задыхаясь и хватая ртом воздух. Штаты, испуганный, всмотрелся в его лицо, полускрытое темнотой. Он отчаянно пытался разглядеть хоть что-то, пока русский мучительно боролся с приступом. Америка, будто парализованный, стоял неподвижно, а в голове роились бессмысленные мысли, обрывки воспоминаний, совершенно не относящиеся к происходящему. Он думал о пустяках, о незначительных моментах своей жизни, вместо того, чтобы осознать серьёзность ситуации. Наконец, приступ отступил, и Союз повернулся к встревоженному лицу Американца. Социалист обнял его, и от Союза исходил странный, тошнотворный запах гнили, словно он разлагался изнутри. – Что с тобой? – прошептал Аме, страшась ответа, но не в силах обуздать любопытство. – Умираю, – тихо произнёс тот хриплым голосом. Америка тут же разрыдался, и его прижали к себе ещё крепче. – Ты сильный, очень сильный. У тебя всё будет хорошо и без меня. Капиталист нежно погладил его по щеке, отчего русский отшатнулся. – Больно? – В ответ последовал лишь лёгкий кивок. Совок лёг на кровать, и США пристроился рядом, обнимая его, но лишь слегка, боясь причинить боль. Союз тяжело дышал, а Америка беззвучно плакал. Дыхание становилось всё реже и поверхностнее, пока окончательно не прекратилось. Америка, не зная, что делать, просто лежал рядом и плакал, пока не осознал нелепость происходящего. Поднявшись, он вышел из комнаты, словно во сне, сообщил о случившемся, вернулся и вновь сел у кровати. Пришли люди, накрыли тело Союза белой простынёй. Родственники, заливаясь слезами, пытались утешить Америку, сами нуждаясь в утешении. – Он был сильным и держался до последнего. Просто так бывает. Зато он больше не мучается. Ветер трепал полы его пальто, когда Америка молча наблюдал, как опускают гроб в землю. Он помнил каждую деталь их совместной истории: от напряжённых переговоров до редких моментов перемирия, от скрытой вражды до неожиданных проявлений уважения. Союз был его противником, его соперником, но, несмотря на все идеологические разногласия, они любили друг друга но Америка поздно осознал это, их отношения выходили за рамки политики. После похорон жизнь словно потеряла смысл. Америка погрузился в работу, стараясь заглушить боль утраты. Он участвовал в международных конференциях, подписывал договоры, выступал с речами, но ничто не приносило удовлетворения. В мире чувствовалась пустота, а отголоски голоса Союза преследовали его в каждом кабинете, в каждой комнате. Он часто вспоминал последний разговор с Союзом, его хриплый голос, его прикосновение. Он корил себя за то, что не уделял ему достаточно внимания, за то, что не смог распознать признаки болезни раньше. Возможно, если бы он был более внимателен, всё могло бы сложиться иначе. Шли месяцы, а боль не утихала. Америка продолжал жить, работать, но в глубине души он оставался один. Он понимал, что время лечит, но шрам от потери Союза останется с ним навсегда. В его памяти Союз останется не только как противник, но и как человек, как часть его истории, как напоминание о том, что даже в мире политики есть место для сострадания и уважения. Бессонными ночами Америка всматривался в карту мира, где некогда простиралась территория Союза, теперь разделенная на множество независимых государств. Он чувствовал ответственность за их будущее, за стабильность в регионе, где еще недавно царила железная рука коммунизма. Он понимал, что его роль в новом миропорядке – быть оплотом демократии и свободы, но эта роль казалась ему непомерно тяжелой без его давнего оппонента. Со временем боль притупилась, но не исчезла полностью. Америка начал замечать, что в его действиях и решениях прослеживаются отголоски уроков, усвоенных в противостоянии с Союзом. Он стал более осмотрительным, более терпимым к чужому мнению, более осознающим хрупкость мира. В каком-то смысле, Союз продолжал влиять на его жизнь даже после своей смерти. Однажды, посетив мемориальный музей, посвященный холодной войне, Америка остановился перед экспозицией, рассказывающей о Карибском кризисе. Он вспомнил напряженные дни противостояния, когда мир стоял на пороге ядерной катастрофы. И тогда, несмотря на смертельную опасность, между ним и Союзом возникло негласное понимание необходимости избежать худшего. В тот момент он осознал, что их соперничество было не только борьбой за власть, но и поиском баланса, стремлением к выживанию человечества. Америка покинул музей с чувством смирения и благодарности. Он понял, что Союз оставил после себя не только расколотую страну, но и ценные уроки, которые помогут ему строить будущее. Он пообещал себе, что будет помнить о прошлом, чтобы не повторять ошибок и стремиться к миру, основанному на взаимном уважении и сотрудничестве.