Лето с Лоренсо

Вечер. Город. Начало июня.  Дождь, такой, что промокнуть можно за секунду. Густав идёт по улице в одной рубашке, без пиджака, без сумки, без всего — будто просто вылетел из дома на автомате. В глазах — не просто злость. Что-то гораздо глубже, почти опасное. Как будто внутри всё сломалось, и он сам не знает, чего хочет — ударить, закричать или умереть. Свет фонарей расплывается на мокром асфальте. Всё вокруг как в кино — размазано, будто кто-то снимает сцену о мальчике, которого всё предало. Он останавливается у переулка. Курит, рука дрожит. Не от холода. От того, что если сделать ещё один шаг — он кого-то ударит. Или себя. Он уже даже не помнит, с чего началась та ссора дома. Только знает: больше туда не вернётся. Где-то за спиной — смех. Громкий, нахальный. Дорогие ботинки по лужам. Из переулка выходит кто-то… нет, не «кто-то». — Ну ты, похоже, совсем пропал, ангелочек, — говорит мужчина с акцентом. Голос — как вино: густой, расслабленный, но с укусом. Он в длинном пальто, сигара в зубах, под мышкой — пиджак с блёстками. Густав молчит. Только глядит — настороженно, зло, как зверёныш. Тот же не пугается. Подходит ближе. — Ты что, из дома сбежал? — усмешка. — Или кого-то прибил? Густав опускает взгляд, выдыхает сквозь зубы. — А тебе-то что? — Мне? — Мужчина щёлкает зажигалкой, затягивается. — Просто редко встретишь кого-то, кто так же, как я, ненавидит весь этот мир. Он подаёт руку. — Лоренсо. Густав долго не двигается. Потом всё же пожимает её. Молча. Так всё и началось. Лоренсо будто считал всё с лица Густава, даже не спрашивая. Просто шёл рядом, не оглядываясь. Они пересекли мост, свернули в какой-то квартал, где фасады были облезлые, но в окнах всё ещё горел тёплый свет. Где-то играла музыка — не весёлая, нет. С аккордами в миноре. Подходящая к настроению. — У тебя кто-нибудь есть? — вдруг спросил Лоренсо. — В смысле? — фыркнул Густав, напряжённый, как натянутая струна. — Место, где ты ночуешь. Дом. Комната. Подвал. Варианты. — Нет. Лоренсо кивнул, будто услышал то, что и ожидал. — Ну и отлично. Потому что у меня есть виски, кровать и окно с видом на крышу. Не жалуюсь. — И что, ты просто так берёшь домой незнакомцев? — спросил Густав, выдав это с дерзостью, но немного надломлено. — Только тех, кто выглядит так, будто собирался броситься под поезд. У тебя в глазах будто конец света, малыш. И я уважаю катастрофы. Они шли молча ещё минуту. Потом Лоренсо добавил с лёгкой усмешкой: — Можешь считать это спасательной операцией. Или похищением. Как тебе больше нравится. Густав не ответил. Но не свернул в сторону. Он сам не понимал, почему идёт за этим человеком. Может, потому что был один. Может, потому что в нём было столько наглости, что она даже согревала. А может, просто потому что впервые за весь вечер он чувствовал, что кому-то не плевать. Пусть даже этот кто-то выглядел, как дьявол с вечеринки в аду. *** Дверь закрылась за ними с сухим щелчком, и шум улицы мгновенно отрезало — как ножом. Внутри было тепло. Не просто “тепло от батарей”, а богато, уютно, по-взрослому роскошно. Полы из тёмного дерева. Высокие потолки с лепниной. Картины в золочёных рамах. Где-то в соседней комнате тихо мурлыкал джаз, будто этот дом даже не понял, что в него только что занесло холодного, промокшего до нитки, подростка. Густав снял обувь с замешательством — будто боялся наступить грязью на ковер. Он огляделся, челюсть предательски дрогнула. — Это… твоё? — Ммм? — Лоренсо сбросил пальто и пиджак, шагнул вглубь, на ходу расстёгивая рубашку. — Ага. Давно. Не спрашивай, за какие заслуги — всё равно не поверишь. Густав остался стоять у порога. Он чувствовал себя не к месту. Как будто ворвался в фильм про богатых и испорченных. Он постыдился предстать перед таким состоятельным человеком, как промокший уличный кот.  Интересно, Отец знаком с ним?  — Ну что ты встал, как в музее? — Лоренсо повернулся, устало, но с лёгким огоньком в глазах. — Проходи. Или ты по привычке ночуешь в дверях? Густав молча шагнул дальше. Слегка прихрамывая. В зале было огромное окно, с которого открывался вид на мокрые крыши и свет фонарей. В этом мягком, почти киношном освещении Лоренсо выглядел как герой старой чёрно-белой драмы: разболтанный, красивый, опасный. — Садись. Хочешь виски? — спросил он. — Мне 17. — буркнул Густав, но сел. Лоренсо рассмеялся. — Учитывая, в каком виде я тебя нашёл, думаю, этот вопрос ты уже для себя решил. Он налил себе, а Густаву — теплую воду. Стакан был хрустальный. — Можешь не пить, просто держи. Греет руки. Густав сжал стакан и, наконец, выдохнул. Только сейчас понял, как сильно дрожит. Не только от холода, а вообще. Лоренсо сел напротив, закинул ногу на ногу, оглядел Густава беззлобно, но с лёгкой усмешкой. — Ты ведь даже не знаешь, как я выгляжу на трезвую голову. Но остался. Зачем? Густав отвёл взгляд. — Не знаю. — Не врёшь. Уже неплохо. Тишина. Только джаз и мягкий треск льда в стакане. Лоренсо смотрел на него внимательно, но без давления. Как будто ждал, когда Густав сам решит, что дальше. Густав впервые за день почувствовал, что он не под прицелом. Он мог быть растерянным. Он мог не знать, что делать. Он просто мог. И от этого почему-то стало страшнее, чем раньше. *** Густав проснулся от запаха кофе. Не то чтобы он спал крепко. Скорее просто вырубился, как будто тело наконец решило взять выходной после всех нервных потрясений. Он лежал на диване, накрытый пледом, рядом на столике стояла чашка с паром и записка на тонкой бумаге: «На кухне. Если встаёшь раньше — не пей мой кофе. Он с виски.» Подписи не было, но почерк был раздолбайским и наглым. И, почему-то, от него становилось легче. Он встал, поправил волосы — как мог — и пошёл по коридору, ориентируясь на запах. Кухня была огромная, с окнами до пола и мраморной стойкой, на которой Лоренсо сидел, болтая ногой. В пижаме. Ну, почти. На нём были только штаны и ожерелье. Одет, как человек, которому плевать на приличия, но не на стиль. — Доброе утро, ваша светлость, — усмехнулся он. — Я чуть не вызвал тебе скорую ночью. Ты храпишь, как будто у тебя внутри трактор. — Ты выглядишь, как будто не спал вовсе, — буркнул Густав, садясь напротив. — Так и есть. Не доверяю чужим в доме. Особенно если у них под ногтями грязь и в глазах — желание всё сжечь. — Ага, спасибо, мило, — Густав закатил глаза и потянулся к кофе. — Это мой. — Мне плевать, — сказал Густав и отпил. Сделал вид, что не обжёгся. Глотнул ещё раз. — Ух ты. Прямо настоящий гость. Может, сразу признаешься, что ты шпион? — Не совсем. Я… — Густав замялся. Слишком гордо, чтобы лгать, и слишком устал, чтобы говорить всю правду. — Ладно. Ты думаешь, я какой-то заблудший щенок? — Ну, с мордочкой у тебя есть проблемы, да, — сказал Лоренсо, криво усмехнувшись. — Но в целом — да. Именно так. Густав посмотрел на него, сжал челюсть и вдруг тихо, почти нехотя сказал: — Я не бомж. Мой отец — барон. У нас в Штутгарте фабрика. Я не просто так сбежал. Я ушёл, потому что больше не мог дышать. Лоренсо приподнял бровь. — Барон? Ну надо же. А я-то думал, от тебя пахнет дождём, а не деньгами. — Не знал, что деньги имеют запах. — У плохих людей — пахнут кровью. У хороших — кофе. Он пододвинул Густаву тост с сыром. — Так что, принц в изгнании… что ты будешь делать теперь? Густав уставился в чашку. — Пока не знаю. Наверное, жить. Хоть как-то. Лоренсо выдохнул дым из сигареты и посмотрел на него. Долго. Почти внимательно. — Ну, живи у меня. Пока не решишь, куда дальше. Только не ной. И не умирайте тут, ваше баронское сиятельство. Я только кухню отремонтировал. Густав усмехнулся впервые за сутки. — Спасибо. Но только до конца недели. Не хочу привыкать. — А я — к тебе. Так что считай, мы квиты. *** Густав бродил по коридору, босиком, с кружкой холодного чая, который когда-то был горячим. Дом был слишком большим. Каждая комната — как отдельная страна, чужая, роскошная, будто построенная для кого-то другого. Он чувствовал себя туристом в чужой жизни. Он вышел на балкон. Тепло, липко. Липовый аромат смешивался с выхлопами. Улица под домом мерцала огнями, а на перилах сидел Лоренсо. В белой майке, босой, с сигаретой в пальцах. — Ты всегда выглядишь как из фильма, — пробормотал Густав, подойдя ближе. — Я и есть фильм. Только без сценария, — ухмыльнулся Лоренсо, не поворачиваясь. — Тогда ты артхаус, — сказал Густав и прислонился к стене. — Тяжёлый, странный и с открытым финалом. — А ты? — Я? — Густав на секунду задумался. — Наверное, нуар. Всё время дождь и кто-то кого-то предаёт. И в конце герой остаётся один. Лоренсо фыркнул, выкинул окурок через балкон и наконец повернулся. — Ты слишком молод, чтобы говорить такими фразами. Хочешь сигарету? — Нет. — Пауза. — Да. Чёрт. Дай одну. Он закурил неловко. Неуверенно. Как будто не совсем знал, зачем ему это нужно. — Слушай, — начал Лоренсо, опираясь локтём о перила. — У тебя кто-нибудь был? Густав чуть не поперхнулся дымом. — Ты про что? — Ну, кто-то, из-за кого ты сбежал. Я не совсем понял, почему ты это сделал. Любовь, предательство, роман в библиотеке. —  Он говорил насмешливо, но глаза были внимательные. — Не совсем, — Густав вздохнул. — Не из-за любви. Из-за отсутствия. У меня плохие отношения с родителями. Остался я там, хоть на час дольше — думаю Отец бы меня застрелил.  — Понимаю. И это было сказано не ради приличия. Лоренсо действительно понимал. — А у тебя? — спросил Густав, осторожно. — Много было. Никого не осталось. Все уходят. Или я. Знаешь, я как город на побережье — красивый, но затапливает. Так что никто не остаётся надолго. Густав улыбнулся, впервые по-настоящему. — Тогда я, получается, в отпуске? — Пока что, — Лоренсо посмотрел на него с прищуром. — Но предупреждаю. В этом городе легко утонуть. Они замолчали. Где-то вдалеке проехала машина. Ночь была душная. Слишком тёплая для того, чтобы быть спокойной. Густав потянулся, погасил сигарету и вдруг сказал: — А мне тут нравится. Тепло. И ты странный, но не так, как все. — Это комплимент? — Нет. — Он ухмыльнулся. — Может быть. Лоренсо засмеялся. Густо, низко, как будто давно не смеялся. — Ты ведь всё равно останешься дольше недели, правда? — Посмотрим. Но оба уже знали ответ. *** Время будто соскочило с петель. Не было больше утра, вечера, расписания или привычки. Была только ночь — и Лоренсо. Он забирал Густава в клуб, где не спрашивали паспорт, не называли имён, где свет был неоном, а воздух — дымом. Сначала Густав стоял у стены, молчал, наблюдал, скрещивал руки на груди и делал вид, что всё это его не интересует. Через два часа — он уже пил дорогой ром и спорил с каким-то поэтом о Шопенгауэре. На третью ночь он был в белой рубашке с расстёгнутым воротом, сигарета в пальцах, а в голосе — хриплая смелость. Лоренсо называл его “мой снежный принц” и кивал бармену, чтобы налить ещё. Иногда Густав злился, отталкивал, а потом всё равно возвращался — потому что никто никогда не смотрел на него так, как Лоренсо. С интересом. С вызовом. На четвёртую ночь — они сели на крышу. У Лоренсо была бутылка вина и какие-то воспоминания из далёкой Колумбии. Он рассказывал, как бегал по рынкам, продавал мамины серёжки и мечтал, что однажды весь этот город будет у его ног. Густав слушал, затаив дыхание. Ему никто не рассказывал таких историй. Никто не делился болью, как с равным. На шестую ночь — был смех. Простой, громкий, от сердца. Они валялись на ковре, Густав весь в пудре от старого дивана, и Лоренсо сказал: — Если ты ещё раз так посмотришь на меня, я всерьёз подумаю, что ты влюбился. — Ты слишком высокого мнения о себе. — выдохнул Густав и тут же отвернулся, будто испугался собственной смелости. Лоренсо рассмеялся. — Не бойся. Влюблённость — это как татуировка. Больно, но красиво. На седьмую ночь — тишина. Они просто сидели. Лоренсо курил у окна, Густав лежал на диване, глядя в потолок. Музыка играла фоном. Было уютно. Даже не по-взрослому, а как-то по-домашнему. И в этот момент Густав подумал: “Если это — ошибка, то, чёрт побери, я не хочу быть прав.” *** Густав сидел на подоконнике, босой, с чашкой кофе в руках. Было утро — редкое, почти прозрачное. Через витражные окна особняка падал мягкий свет, рисуя на полу узоры. Дом Лоренсо был старым, дорогим, и совершенно не в его духе. Каждая комната — как со страниц какого-то глянцевого журнала: стекло, камень, винтаж, кожа, мрамор. Он всё ещё не привык. Всё ещё ловил себя на мысли, что живёт не у человека, а у легенды. — Так что ты вообще за человек, Крейн? — лениво бросил он, не оборачиваясь. Лоренсо отозвался из соседней комнаты, затягиваясь сигаретой: — А ты правда хочешь знать? Или хочешь, чтобы я был загадкой? — Я хочу знать, почему у тебя на стене картина за пятнадцать тысяч евро и пистолет под подушкой. — Ха, честно. Он зашёл в комнату. Белая рубашка, расстёгнутая до груди, золотая цепочка блестела на фоне смуглой кожи. Волосы чуть растрёпаны. Лицо — резкое, словно высеченное из тени. Глаза — как нефть: тёплые, но опасные. — Я родился в Медельине, — сказал он. — Город, где мальчиков учат стрелять раньше, чем читать. Мой отец был пастором, моя мать — продавала молоко. Я был красивым ребёнком и очень голодным. Сначала продавал всякое на улицах. Потом стал охраной. Потом стал тем, кого охраняют. Он усмехнулся. — Торгую всем, что имеет спрос. Сначала были наркотики. Сейчас — информация. А ещё у меня есть сети: сигары, алкоголь, поставки всего, что нельзя декларировать. Ты ведь уже догадался. Густав промолчал, но кивнул. Он догадался давно. Просто хотел, чтобы тот сам сказал. — И зачем ты меня приютил? — спросил он. — Я же никто. Школьник с драмой. Ты мог просто пройти мимо. Лоренсо сел напротив. Его взгляд стал спокойнее. — Потому что ты выглядел почти так же, как и я в твои года.  Густав хмыкнул. — Интересно. Не могу представить тебя слабым и наивным.  — Ты не слабый, Густав. Ты просто ещё не знаешь, на что способен. Молчание. Густав отвёл взгляд. — Прошла неделя. — Я знаю. — Я должен вернуться. У меня… у меня отец, мать, бизнес. Я — наследник состояния. Мне нужно быть «примером». Он фыркнул. — Смешно, правда? Лоренсо встал. — И ты уйдёшь? — Да. Но… Густав поднялся и подошёл ближе. — Но я не хочу терять тебя. Я не хочу, чтобы эта неделя исчезла. Он вздохнул. — Спасибо, Лоренсо. За крышу. За ночь на крыше. За ром. За разговоры. За то, что вообще не выгнал. Лоренсо кивнул. — Дружбы со мной, Густав, просто так не заканчиваются. Это не про “пока”. Это про “увидимся позже”. Он выглядел как катастрофа, завернутая в костюм от Prada.  Всегда пах табаком, ромом и чем-то очень дорогим. Высокий, поджарый, с ухоженной щетиной, которая подчеркивала скулы и каштановыми волосами. На лице — вечная полуулыбка, будто знает, как всё закончится. Глаза карие, тяжёлые, пронзительные. Одевается с дорогим вкусом: рубашки, пальто, часы, будто вышел с обложки журнала… для преступников. Лоренсо Крейн был старше Густава на пятнадцать лет, и их бы никогда не свела судьба, если бы однажды ночью под ливнем не встретились два чужих человека: один — потерянный мальчишка, второй — бог разврата и безумия. Он был полукровкой — британская холодность и латиноамериканская бешеная кровь. Красивый, опасный, вечно улыбающийся. У него были связи, деньги, стиль, тяжёлое прошлое и лёгкое безразличие. Он продавал смерть и пил шампанское, играл в людей, как в шахматы. Но Густава он не добивал — он к нему привязался. У них не было любви, но было что-то хуже — зависимость