Квантовый некролог

Ровно неделю назад состоялось собрание, на котором Спедак наконец решился сбросить маску. Коралловый действовал по своей излюбленной тактике — скармливал информацию по ложечкам, говорил лишь то, что удобно ему, а если появятся вопросы — коллега приходил на помощь. Чюпеп умело скрывал любые улики. Он’у было даже жалко наблюдать за этими наивными созданиями, которые не догадывались, что их водят за нос. Но Спедак… Он был другим. Он искал подвох, лазейку, дыру в его слишком идеальном рассказе. И находил. Эта игра Он’у нравилась до безумия. Он даже ловил себя на мысли, что не против и сдаться ему, лишь бы только Спедак подольше задержал на нём свой полный презрения взгляд. Но нет, открыто говорить нельзя, как бы не хотелось. Поэтому оставалось лишь продолжать эту бесконечную игру в словесные кошки-мышки. И однажды он довёл Спеда до того, что он не мог найти лазейку. Вот оно. Тупик. Он наблюдал, как он ломается, как он хмурится, когда понимает, что что-то не сходится. Но кто бы мог подумать, что детектив окажется настолько уязвимым. После собрания у него был настоящий нервный срыв. Спед, этот гениальный, несчастный идиот, напился в хлам и лежал еле живой в медотсеке. Кроме Он’а никто не горел желанием приглядывать за пьяным трупом, а тот и не против лишний раз посмеяться над его жалкой судьбой. Сначала всё было ожидаемо — Спед не мог и двух слов связать, будучи в блаженном полудреме, поэтому тут же бесконтрольно выдал все свои страхи вместе с желчью и желудочным соком. Оказалось, бедняга детектив боится совершать ошибки. Винит себя за выброшенного за борт невиновного члена экипажа. Да и к своим методам он подходит так тщательно из-за страха промахнуться. А необходимость сохранять критическое мышление в любой ситуации заставляет его хоронить эти страхи так глубоко, что когда они вырываются наружу, происходит такое… Как трогательно. Но потом произошло что-то необъяснимое. Он продолжал вести себя как обычно, но в один момент Спед не выдержал. Неясно, как к нему вдруг вернулись силы, но уже через мгновение Коралл оказался прижат к стене, а твёрдые руки Спедака сомкнулись на его горле. Детектив бормотал что-то про то, что это всё его вина, это ведь он водит весь экипаж вокруг пальца, но Он’у было не до этого. Воздух перекрыт. Их со Спедом разделяют какие-то жалкие несколько сантиметров, достаточно лишь немного податься вперёд… но его руки, Боже, его руки вдавливают его шею в стену с такой неистовой силой, что Он не может сдержать улыбку. Он не сопротивляется, его руки рефлективно обхватывают запястья Спедака, а в мутных глазах стоит безумный, дикий восторг, как у смертного, которого судит сам Бог. Вдруг Спедак отпрянул, и в глазах даже промелькнуло что-то похожее на трезвость. Он тут же извинился, сказал, что поступил непрофессионально. Но реакция уже была запущена. Он, на дрожащих ногах и с бешеной пульсацией внизу живота, прислонился к стене, пошатываясь и едва сдерживая истерический смех. Хотелось большего. Нужно было срочно выпустить пар. Он тащил Человека за волосы по полу, наблюдая, как тот слабо дёргается, ещё не до конца очнувшись от удара по затылку. — Просыпайся, учёный, — прошипел Он, швырнув жертву к стене. Человек поднял рассеянный взгляд, пытаясь переварить ситуацию. Кажется, они были в медотсеке, но двери было наглухо заперты, а свет люминесцентных ламп не резал глаза. Саботаж? — Ты… — он попытался отползти, но сапог Он’а тут же вернул его в прежнее положение, выбивая воздух из груди. — Я. Именно я. Медотсек всегда был местом, куда заходить без лишней необходимости не хотелось. Стерильно чистые полы, того же оттенка бельё и противный запах этилена. Как в психбольнице. Говорят, многие, кого запирали в «белой комнате», в конце концов сходили с ума и рисовали на стенах кровью, чтобы убедиться, что существует еще что-то кроме этого бездушного цвета. Цвета, который залезал в голову, сжигал роговицу и пожирал мозг. Коралловый собирался вытравить эту тошнотворную чистоту из этого места раз и навсегда. Он наклонился, впиваясь пальцами в челюсть Человека, заставляя того смотреть в свои глаза. — Знаешь, у меня был разговор к тебе. Уже давно. Наконец Человек начал подмечать детали. Руки привязаны к какой-то трубе. Рядом валяется использованный шприц — с адреналином, наверное. Значит, Он всё подготовил. Коралл скучающе вздохнул, но в его глазах играли безумные искорки, словно между ними оставалась еще тысяча несказанных слов. И Человеку совсем не хотелось их слышать. — Ты слишком много говорил на собрании. Слишком умным себя возомнил. Он провёл холодным лезвием по щеке жертвы — не столько больно, сколько страшно. Кровь стала стекать тоненьким алым ручейком, отчего у Он’а заметно расширились зрачки. — Знаешь, что больше всего бесит в тебе? Человек замотал головой. Не понимает, видимо, во что ввязался. Идиот. Неужели ОН предпочёл возиться с таким придурком, а не с ЕГО верной тенью, личным демоном, ЕГО жрецом и ЕГО смертью? — Ты похож на НЕГО. Та же манера смотреть свысока. Те же холодные, расчётливые глаза. Удар ножом в бедро. Крик. Он наблюдал, как лицо учёного искажается от боли, как его пальцы судорожно впиваются в пол. — Я– Я не понимаю, о ком… Человек пытался сквозь боль и сжатые зубы поднять взгляд на предателя, но Он лишь безразлично вращал лезвие у себя в руке. — Не понимаешь? Конечно, конечно. — саркастично процедил Он, — а выставлял себя таким умным, что даже ОН уважал тебя. Коралловый схватил с лабораторной стойки колбу с чем-то мутным. — Я про Спедака, Шерлок. — сказал он и вылил содержимое на ладонь Человека. Тот забился в верёвках, заставив Он’а разочарованно закатить глаза. «А я-то думал, на большее сгодишься». Следующий удар в плечо. Затем между рёбер. С каждой пролитой каплей крови Он подмечал всё больше знакомых черт — те же грубые очертания, та же острая челюсть, небритая щетина и тонкие губы. А что, если на минуту, хотя бы на миг представить ЕГО лицо… Нет, тогда Он уже не сможет остановиться. — Знаешь, что самое смешное? — Коралл присел рядом, проводя окровавленным лезвием по губам жертвы. — Спедак, возможно, даже расстроится, когда найдёт твой труп. Представляешь? Его лицо… его голос… Ах, его хриплый, прокуренный голос… Он описывал это с таким благоговением, что сцена вокруг выглядела до боли абсурдно. Хотелось истерично смеяться, биться головой об пол, надеясь потерять сознание и обнаружить, что это просто больная фантазия. Так и было, но лишь для Он’а. Для Человека это было кошмаром. Предателю было недостаточно — тут же его пальцы впились в бедро жертвы. Тёплая кровь согревала пальцы, а крик ласкал уши — уже не такой сильный, как хотелось бы. А жаль. — Тсс, не пугай Спеда. — Он приложил палец к губам Человека, но тот лишь бросил на него многозначительный взгляд полный такой боли и ненависти, что у Он’а внутри стало разливаться какое-то липкое, извращённое удовольствие. — Ты… ненормальный… — прохрипел учёный. Он рассмеялся, занося нож над головой. Коралл видел ЕГО. ЕГО глаза, ЕГО кровь, ЕГО страх. Он пойдёт на что угодно ради этого взгляда. — Спасибо. Последний удар — в горло. Кровь хлынула фонтаном, обливая его перчатки. Он откинул голову назад, сжав зубы, чувствуя, как волна удовольствия накрывает его — пришлось закрывать рот рукой, чтобы самому не начать кричать от экстаза. На полу, в луже крови, Человек дёргался в последних судорогах, но Он’у было не до него. Нет, сейчас имел значение лишь Спедак, лишь его дорогой детектив, который с минуты на минуту обнаружит всё, что ему нужно знать об Он’е, всё, что заставит его ненавидеть с той же силой, с какой Он его любит, и тогда Скельд больше не будет прежним — о нет, теперь это будет их храм, алтарь их общего безумия, их пещера, где они вместе забудут, как выглядит белый свет. Дверь с грохотом распахнулась. В проеме, очерченный алым светом аварийных ламп, стоял Спедак. Три секунды абсолютной тишины, где слышно только капающую на пол кровь и часы на стене, словно отсчитывающие последние секунды перед неизбежным. Он медленно поднялся, разводя окровавленные руки в театральном жесте: — О, Спедак… как вовремя… Наконец-то. Как Он и надеялся. Пистолет Спеда дрожал в руке, лицо было белее лунного света — неужто решил не выбрасывать в космос, а прикончить прямо на месте? Чтож, это было даже веселее. — Ты… — прошептал Спедак так тихо, словно сам боялся разбиться о тишину, — Грёбанная мразь. Он отбросил окровавленное лезвие в сторону и сделал шаг вперед, наступая в лужу крови. А следующий его шаг совпал со щелчком взведенного курка. За три шага он уже оказался в ногах у Спедака, преклоняясь перед ним на коленях, цепляясь за ткань его брюк. — Я люблю тебя. — вырвалось у него. Он не хотел говорить это сейчас, но как можно контролировать себя, когда к тебе наконец явилась твоя муза, вдохновившая тебя на самые кровавые произведения? — Боже, ты не представляешь, как я одержим тобой, как ты поселился в моей голове, засел глубоко на подкорке мозга, ТЫ ПАРАЗИТ ТЫ МОЯ ГНИЮЩАЯ ОПУХОЛЬ– Выстрел. Адская боль разорвала плечо. Горячая волна растекалась по рукаву медленными, тёплыми ручейками, как раскалённый металл. Промахнулся. Он застонал. Громко, постыдно, прижимая ладонь к ране, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. — Да! Ещё! Спедак застыл на месте. Отвращение поднималось вверх по горлу. Пистолет в его руке казался игрушечным на фоне того, что происходило на его глазах, но руки сжимали его так сильно, что кости трещали. — Я обожал тебя с первой секунды! — Он пополз к нему по полу, оставляя кровавый след. — Каждую ночь я видел… как ты душишь меня… стреляешь… бьешь… ненавидишь… Спедак отступил, наткнувшись на стену. Его пальцы судорожно сжали пистолет. Обычно холодный рассудок дал сбой, показывал ошибку, кричал о помощи, но никто не слышал. Ступор. Беспомощность. — Заткнись… — он сжал зубы, напрягся всем телом, но это лишь сильнее выдавало его почти животный страх. — Ты стреляешь в меня, а я ЖИВУ! — Он вскочил на ноги, истекая кровью, подставил собственный лоб под дуло. — Добей! ДАВАЙ ЖЕ! Спедак зажмурился и выстрелил. …Щелк. Пустой магазин. Оба замерли. Тяжёлое дыхание (Он’а? Спедака? Обоих?) эхом разлеталось по коридорам. Наконец губы Он’а расплылись в зловещей улыбке, а из горла вырвался смех, больше похожий на треск разрушающегося рассудка. — Судьба. Губы. Он впился в них в тот же миг, и Спедак отшатнулся — но было поздно, слишком поздно, потому что пальцы уже впились в его волосы, вырывая пряди с корнями, притягивая ближе, ближе, пока их дыхание не сплелось в один угарный клубок, пока их зубы не столкнулись, как обломки разбитого корабля в космическом вакууме. В этот момент Спед был его вселенной, его кислородом, его неизбежным сгоранием в беспощадной атмосфере. Спедак душил его — да, душил, прямо как тогда, пальцы снова сжимали горло с той же яростью, и снова его глаза сияли гневом и отвращением, но Он только выгнулся, как издыхающая рыба на берегу, как сломанная пружина, как всё, что уже не может быть целым, но всё ещё пытается. Его стоны растворялись в поцелуе, превращались в молитву, но были заглушены другими звуками — Спедак сопротивлялся. Ещё не понял, что они могут править вместе. Что весь мир был создан только для них. Глупый, глупый детектив. Но самое страшное — Спед не может убить его. Не может даже оттолкнуть. Потому что в глубине души он чувствует — эта болезненная одержимость взаимна. Он ненавидит Он’а, но без него теперь будет пустота, ведь так? Он ведь правда любил играть с ним, даже если нагло врал себе, что презирает этого ублюдка всей душой. Детектив не хочет этого признавать, но… Он дал ему смысл. И когда раздаётся сигнал тревоги, сообщающий о повреждении корабля и полной разгерметизации, они уже не слышат. Они сделали свой выбор. Они останутся здесь навсегда, среди трупов, крови и обломков их общей камеры пыток. «На руинах своего ада… мы построим рай».