За пределами волейбола

***

      Хлопнувшая дверь высекла искру в темноте прихожей. Цукишима, не разуваясь, бросается на кухню. Квартира Куроо тонет в полумраке — только бледный свет уличных фонарей сочился сквозь давно немытые окна, рисуя на полу размытые прямоугольники. Кей ориентировался на ощупь, на автомате, забыв про выключатель. Будь это его квартира, было бы проще. Но здесь, зная Куроо, можно было не сомневаться: шаром покати.       Пальцы лихорадочно шарили по шкафам, сжимаясь в кулаки от бессильной ярости. Зубы сжаты так плотно, что скулы свело болью. Все именно так, как он и думал. Ни черта не понятно, где у этого бардака логика.       — Где у тебя… блять… — его пальцы натыкаются на что-то холодное и металлическое — кастрюля с гремящей крышкой падает на пол. В этом полумраке Кей был похож на разъяренного зверя, загнанного в угол собственной тревогой: движения резкие, рваные, дыхание со свивом вырывается из груди, а в глазах — кромешная смесь ледяной ярости и чего-то липкого, удушливого, что он ни за что не хотел показывать.       ≪Выглядит взволнованным и сердитым≫       — Второй ящик слева, — глухо отозвался Куроо с дивана.       Пружины скрипят под его весом. Он щурится, пытаясь разглядеть фигуру Цукишимы в темноте — только белые волосы слабо отсвечивают в полумраке.       — Во втором ящике у тебя хаос уровня апокалипсиса! — рявкнул Цукишима, с остервенением швыряя на пол пачку лапши. — Кто вообще хранит это с посудой?!       — Гениальный человек.       Больно.       Куроо пытается ухмыльнуться, но разбитая губа тут же напоминает о себе резкой болью. Медный привкус крови на языке — солоноватый, тошнотворный. Он переоценил свои силы. В тех дурацких дорамах, которые они иногда смотрели, обнявшись под пледом, за такое обычно получали поцелуй или слезы благодарности. В реальности Куроо достался лишь разъяренный взгляд и парень, чье дыхание до сих пор сбито от адреналина, словно это он только что дрался.       Цукишима нашел наконец аптечку и сел рядом на диван.       — В темноте будешь мне раны обрабатывать? — колко заметил Тецуро, хотя внутри все сжалось от этого близкого присутствия. Его пальцы непроизвольно вцепились в подлокотник, когда обжигающий гневом взгляд Кея прошелся по его лицу, сканируя повреждения.       Кей что-то невнятно проговорил, взял свой телефон в руки и включил фонарик. Вспышка вырвала из мрака жуткие детали: разбитые костяшки пальцев, кровь, запекшуюся черными трещинами в складках кожи, глубокую ссадину на лбу, где темная прядь волос слиплась в грязный, влажный комок.       — Ой, не так грубо, я же раненый.       Первое прикосновение к разбитым костяшкам пальцев — неудачное. Жидкость пузырится, превращаясь в беловатую пену. Боль острая, жгучая, но он не издает ни звука — только мышцы на скулах напрягаются, выдавая напряжение.       — Умрешь — будет меньше проблем, — бросает Цукишима, но его пальцы, вопреки резким словам, вдруг стали удивительно нежными. Он разматывал бинт, и в гробовой тишине этот шелест казался оглушительным, заполняя собой всю квартиру.       Такая давящая, неестественная. В глотке пересыхает, но сглотнуть Куроо не решается — будто это действие разрушит хрупкое перемирие.       — Зачем ты полез? — голос Цукишимы разорвал тишину, и в нем Куроо наконец расслышал то самое, потаенное.        Не только злость.       Страх.       Глубокий, животный страх, который Кей так отчаянно пытался спрятать за ширмой сарказма.       — Ну, знаешь, когда моего парня называют…       — Не надо.       Куроо замолкает. В свете фонарика он видит, как дрожат ресницы Цукишимы, как плотно сжаты его губы — тонкие, бледные, обычно такие язвительные.       Хочется констатировать тот факт, что, пока у него самого пара штук ссадин и гематом — тем ублюдкам досталось куда сильнее.       Больнее.       — Таких идиотов везде дохуя. Ты что, каждого будешь бить?       — Может.       — Идиот.       — Угу.       Цукишима сжал губы. Сразу видно, что это не все, что ему хочется высказать.       — Придурок.       — Ага.       — Ты просто… — Кей запнулся, подбирая слова, и это было так не похоже на него. Обычно его сарказм точен, как скальпель хирурга. Сейчас он скрипел зубами и нервно теребил край бинта, — Я говорил тебе: не обращай внимания. Их было трое! А ты… один! Почти…       — Я же сильнее, — бросает Куроо безразлично и тихо, сжимая губы и мягко смотря на Кея. Рана на губе снова запульсировала, и капля крови сорвалась вниз, упав на темный пол.       — Сильнее в тупости? Да тут ты бесспорно лучший.       Злится.       Волнуется.       Вся эта гремучая смесь переживаний сейчас читалась в каждом его движении. Пальцы Цукишимы стали еще невесомее, словно он боялся причинить боль. И вместо физической боли он предпочел наградить Куроо словесной.       В словесной ему нет равных.       — Нам не нужно никому ничего объяснять, — прошептал Кей, и этот шепот обжег щеку Тецуро.       — Легко тебе говорить.       — Нет, — Кей резко вскинул голову и посмотрел прямо в глаза Куроо. В его взгляде было столько боли, столько отчаяния, что у Тецуро перехватило дыхание, — Не легко.       А затем Кей переводит взгляд на Куроо. И в его глазах читается смесь чего-то злостного и болезненного, что у Тецуро вдох застревает поперек горла.       Болит, где-то за ребрами. Разливается новой волной в бутонах легких. Дышать становится все тяжелее.       Цукишима замолкает на некоторое время, давая пережить первую волну своего праведного гнева. Тецуро замер, не в силах пошевелиться, наблюдая, как Кей аккуратно стирает запекшуюся кровь с его лба, как сосредоточенно обрабатывает рану, спрятанную за слипшейся челкой.       — Своей агрессией ты ничего от них не добьешься. Люди либо умные, либо тупые, — говорит железно Цукишима, стараясь не смотреть в глаза парню. Вся сосредоточенность идет на обработку последствий его глупой выходки.       — Они назвали тебя дающей блондикой, — Тецуро начинает злиться, только вспомнив про это, — Смазливый, что понятно, отчего я тебя тра…       — Я помню, — Кей резко оборвал его, но пальцы на секунду дрогнули на его скуле, — Тецуро, таких идиотов в мире слишком много. Мы не сможем каждому объяснять…        — Что наша любовь — не их дело? — Куроо попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и виноватой.       — Ты идиот, — его голос дрожал.       Он замер, убрал руки от лица Куроо и пристально, долго посмотрел в его глаза. А потом, не выдержав этого взгляда, придвинулся ближе и уткнулся лицом в основание его шеи, прямо в ямочку над ключицей       Тецуро не отвечает.       Просто кивает.       Аккуратно поднимает руку, невесомо касаясь спины Кея. Мышцы под ним на долю секунды напрягаются. После чего так же быстро начинают расслабляться под теплой ладонью парня. Мутное чувство неприятно давит на грудную клетку, как на один из синяков, всплывших у него на лице. Неужели Цуки думал, что с ним правда может что-то случиться?       Навредить ему может лишь сам Цуки.       — Ты… — Куроо прочистил горло, пытаясь вернуть голосу легкость, — Ты вообще понимаешь, что сейчас выглядишь как герой дешёвой мелодрамы? — в горле сильно пересохло, отчего голос ломается на середине предложения, становясь слегка тише.       Цукишима чуть усмехнулся ему в шею, щекоча дыханием.       — А ты — как его проблемный любовный интерес.       — Ого, — он слегка отстранил Цуки от себя, прижался к нему лбом, и игриво заулыбался, — Цукишима Кей, ты только что намекнул на что-то очень интересное.       В тусклом свете телефона было едва заметно, как по скулам Цукишимы расползается нежный румянец. Куроо всегда замечал это — каждую мелочь, каждую эмоцию на этом красивом лице, особенно после их совместных ночей.       В такие редкие, тихие моменты этот белобрысый позволял себе расслабиться. Опустить эти чертовы неприступные стены. И пусть повод сегодня для этого был отвратительный, Куроо ловил этот момент, как драгоценный подарок.       Куроо все еще не понимает, почему.        — Захлопнись, — прошептал Кей беззлобно, пытаясь подавить смущение, разлившееся по щекам.       Он снова отодвинул слипшиеся темные пряди со лба Куроо, прижег рану ватным диском, влажным от перекиси, и бережно, стараясь не надавливать, заклеил сверху пластырем.       Еще год назад Цукишима ни за что не подпустил бы его так близко. А теперь…       Иногда ему самому было непривычно находиться на такой дистанции. Понимать, что он впускает его в свою зону комфорта, впускает в себя, и не пытается отшатнуться.       Мягко.       Тепло.       Сложно.       До дрожи сложно.       — Спасибо, — едва слышно говорит Кей, опуская свой взгляд куда-то вниз, перебирая все медикаменты, что сам и разложил на полу, — Но больше… не смей вести себя как безмозглый козел. Потому что я и так…       — …знаешь это, — закончил за него Тецуро, чувствуя, как сердце пропускает удар.       — Заткнись.       Их лбы снова соприкоснулись.       — Пидорасы, блять, — прошептал Куроо.       — Да, — согласился Цукишима.       И в этом «да» было столько гордости, что Куроо впервые за вечер перестал чувствовать боль. Осталось только тепло его дыхания на своих губах и стук его сердца, который, как ему казалось, он тоже слышал.