Ин-сайт

And I blink in sight

Of your blinding light

Oh, and it's tonight

Where you hold me tight

      За несколько недель до своего дня рождения Паша вдруг с удивлением осознал, что заново полюбил сюрпризы: особенно когда Фома сам встретил его, едва переступившего порог дома, со словами «пойдем, хочу тебе кое-что показать». Масштабы этого «кое-что» не уточнил, поэтому Пашу могло ждать, что угодно, начиная от маленькой коробочки с нарочито просто выглядящим кольцом-печаткой, которую он теперь носил, не снимая, заканчивая сидящим в подвале дома беглым рецидивистом, на поиск которого их отделу были даны сутки, но Фома откуда-то выцепил бандита через три часа после того, как Паша позвонил и сказал, что ночевать не приедет. В итоге, конечно, приехал — и не понимал сейчас, куда его ведёт Фома. В доме было так много спален, но Паша обитал всего в двух из них: своей собственной и спальне Фомы, где они вдвоем в основном и оставались, если получалось провести ночь вместе — и вовсе не обязательно для секса, им на двоих было уже достаточно лет, чтобы хотеть банально поспать в обнимку и желательно так же проснуться. Получалось не всегда: иногда Пашу выдергивали на труп, время от времени у Фомы появлялись срочные дела, связанные то с его бизнесом, то с криминалом, но чаще всего и с тем, и с другим. Поэтому сегодняшний вечер перед выбитыми потом и кровью выходными был особенно ценен, Паша планировал следующие двое суток есть, спать и между делом трахаться, о чем и сообщил руководству — в другой формулировке, конечно, но суть донес верно, особливо уточнив, что телефон у него будет недоступен. Маркин странно смотрел на него, но возражать не стал, отпустил с миром, как-никак Паша в одно лицо поймал преступника, признавшегося в двух недавних преступлениях и семи глухарях — тут определенно был замешан Фома, но разбираться и что-то выяснять подробнее Паша не хотел. Бандит пойман? Пойман, а значит Паша убыл на заслуженные выходные. И стоял сейчас перед красивой дверью, чуть пахнущей свежей краской.       — Открой, — попросил Фома, лучившийся нескрываемым удовольствием. Паша нажал на ручку и толкнул дверь от себя, действительно оказавшись в очередной спальне. По сравнению с другими комнатами, эта была совсем уж минималистично обставлена: кроме широченной кровати и невысокого комода на колесиках, в ней не было ровным счетом ничего — но это на полу, стены были куда интереснее: по верху каждой шли длинные карнизы, с которых до пола свисали портьеры, словно изысканные театральные занавесы. Паша непонимающе оглянулся: хитро улыбавшийся Фома подошел к нему вплотную и обнял со спины, прежде чем нажал на кнопку на пульте, неожиданно появившемся у него в руках. С тихим шелестом портьеры ожили, зашевелились, разделяясь на множество отдельных полотен, и начали разъезжаться в стороны — прячась при этом в специальные выемки в углах, являя миру спрятанные за ними зеркала: огромные, до самого потолка, без видимых стыков, сплошные отражающие поверхности во все стены. Паша поймал их с Фомой отражение в образовавшемся зеркальном коридоре: он сам с чуть округлившимися от удивления глазами; возвышавшийся над ним Фома с жарким темным пламенем во взоре, его большая ладонь, лежавшая у Паши на животе над ремнем, вторая рука немного выше, на груди; Пашу ненавязчиво удерживали поперек тела, вынуждая смотреть.       — Потолок тоже зеркальный, — Фома произнес это в самое ухо Паше, прихватив губами тонкий хрящ. — Но тебе сегодня и стен хватит. Паша запрокинул голову, убеждаясь: полоток и вправду не было банально покрашен, его закрывала сложная система плит, которые, видимо, должны были отодвигаться так же, как и вышеупомянутые портьеры. От одной только продуманности всего в этой комнате и восхитительной реализации у Паши путались мысли.       — Что ты? Не нравится? — затянувшееся молчание, очевидно, напрягло Фому, он развернул Пашу к себе лицом, чтобы смотреть в его живые глаза, а не в отражение.       — Нравится, Фома. Просто… — Паша замялся. Как будто бы прошло слишком мало времени с того момента, как они об этом поговорили, как Паша вообще набрался смелости озвучить, что хотел бы увидеть. Хотя и более долгое ожидание не изменило бы ровным счетом ничего — будь Пашина воля, он до сих пор бы занимался сексом только в миссионерской позе, в темноте и под одеялом, но с Фомой значительно расширил горизонты.       — Мы всегда можем остановиться, в любой момент, — мягко напомнил Фома, словно Паша мог об этом забыть, но в этом и было дело — останавливаться он не желал. Паша ведь хотел, очень хотел всего этого, сам не зная, откуда у него вообще взялась такая фантазия, в какой-то момент лишившая его сна — в хорошем смысле. Паше каждую ночь почти грезилось то, что он теперь видел перед собой — зеркала, кровать, и он сам с Фомой; каждый такой сон заставлял его просыпаться, как мальчишку, в мокром белье или до боли возбужденным. После третьего подобного случая Фома, каждый раз помогавший справиться с такими пробуждениями весьма волнующими методами, спросил, что Паше снится. После седьмого, что ли, раза Фома пошел на крайние меры: придавил всем собой едва проснувшегося Пашу, не позволив ему сунуть руку в трусы и коснуться до боли вставшего члена, натянувшего белье, и долго-долго целовал и вылизывал всё его тело, намеренно не трогая пах, с единственным вопросом «что тебе снится?». Паша, практически доведенный до слез такой лаской и лижущим жаром внизу живота, хотел две вещи: кончить и послать Фому, но тот и так должен был оказаться там, куда его собирались отправить — и дорогу бы точно сам нашел, не заблудился. Поэтому Паша, уже не в силах терпеть, рассказал тогда, задыхаясь и сбиваясь, — Фома сосредоточенно его выслушал, и глазом не моргнув, кивнул и со словами «вот видишь, не так уж сложно было» надавил пальцем между влажных от слюны Пашиных ягодиц и широко лизнул головку его члена, заставив Пашу кончить не со стоном, а с воем даже. Потом он приходил в себя, прижавшись к разгоряченному, терпко пахнувшему потом и чуть мускусом Фоме, пообещавшему тогда «будут тебе зеркала», а свое слово он держал. И отказываться сейчас Паша не собирался. За одним из зеркал оказался вход в ванную: Фома пробормотал «иди готовься», и этого в целом хватило, чтобы спустя двадцать минут из душа Паша вышел, медленно сгорая от накатывающего желания, полунапряженный член заметно беспокоил при ходьбе, требуя внимания, — давненько он не успевал так завестись еще на этапе гигиенических процедур и некоторой подготовки со своей стороны.       — Ну что? Наручники, или справишься сам? — спросил Фома, когда Паша сел посередине уже разобранной кровати. Это они тоже обсуждали, с некоторых пор для секса наручники у них были другие, из качественной кожи, мягкие внутри, Паша мог находиться в них часами, не рискуя повредить запястья или заработать синяки, но не это было главным. Он знал — и Фома знал, что наручники в их совместной постели знаменовали не фиксацию и желание непременно лишить Пашу определенной подвижности, а, скорее, моральную готовность позволить партнеру управлять происходящим, довериться ему, ни на что не отвлекаясь, даже на собственные руки — которыми, Паша был уверен, он решит закрыть лицо, едва увидев обнаженного себя в зеркале, и хорошо, если еще не скажет «я в домике». Фома бы принял любое его решение, но портить грядущее действо не хотелось.       — Сегодня точно наручники, — решил Паша и хотел было сесть к спинке кровати, но Фома остановил его, многообещающе выговорив «сегодня по-другому попробуем» — от этих слов и вязкого желания в его взгляде Пашины бедра словно обожгло мелкими колкими волнами, член едва дернулся, заныв сильнее. Фома уложил Пашу на бок, устроив под его плечами и головой подушки, чтобы Паше не приходилось удерживать себя на весу, напрягаясь. Скорее даже, он лежал полубоком, с поднятыми над головой и зафиксированными к изголовью кровати руками. Паша чуть поерзал, привычно укладываясь поудобнее — и неконтролируемо покраснел, как только понял, что не занавешены теперь были две стены: справа от кровати и спереди от неё, чтобы Паша мог в любом случае себя увидеть, такого доступного, с прикованными запястьями и стоящим членом; возбуждение плескалось внутри и не планировало убывать, заставив Пашу застонать впервые за вечер — от стыда, от желания, и от того, что он никак не мог себя коснуться.       — Где же ваша выдержка, майор Семёнов? — с предвкушающим блеском в глазах поинтересовался Фома: он раздевался нарочито медленно, позволяя Паше наблюдать за собой — стянул через голову белую футболку, демонстрируя сильные бицепсы, разворот широких плеч, красивую спину; неторопливо избавился от домашних брюк и столь же вальяжно снял бельё — Паша дышал так часто, что рисковал заработать гипервентиляцию от маленького горячего представления, которое ему так любезно показывал Фома. Светлокожий, открыто-прекрасный, с небольшими свежими синяками на плечах и груди — последствиями тренировок в зале, он был лучшим видом, который Паша хотел бы созерцать — и ему позволили вдоволь насладиться; Фома столь же степенно сложил свои вещи на комод, откровенно играя мышцами, и только когда Паша сорвано позвал его по имени, устроился позади него, прижимаясь к Паше всем собой, словно второй кожей облепил. Паша повернул к нему голову, насколько мог, и Фома поцеловал его: сначала мелко, часто — в губы, подбородок, щеки, но довольно скоро толкнулся языком, заставляя Пашу приоткрыть рот, который теперь требовательно вылизывали — и вместе с этими стиснул Пашину грудь, потеребил пальцем сжавшиеся в тугие горошины соски — Фома вообще был единственным, кто знал о Пашиной повышенной чувствительности в некоторых местах, о которых не задумывалась даже бывшая супруга. Но, возможно, это было и к лучшему, всё равно никто не умел ласкать его так, как это делал Фома, для которого и в первую, и в последнюю очередь имело значение исключительно Пашино удовольствие. Которое сейчас заключалось в том, что его целовали — а значит он мог беспрепятственно закрывать глаза, старательно убеждая себя, что никаких зеркал вокруг нет, но это облегчение было недолгим: отвлеченный поцелуями Паша и не заметил, когда между его ягодицами оказалась растерта смазка. Фома чуть покружил возле влажного уже входа, добавил себе еще немного лубриканта и толкнулся одним пальцем, раздвигая мышцы — вошел почти легко, Паша не терял времени даром, пока был в душе, но и не увлекался, и тонко ахнул от неожиданного проникновения. Распахнул глаза, увидел в отражении свою чуть согнутую и приподнятую ногу, мокрую промежность в густых каплях смазки и руку Фомы на своей заднице, палец которого сам же охотно сжимал внутри себя. Этого было много, не мог Паша смотреть на себя такого, с жаром отдававшегося чужим прикосновениям, и зажмурился, покраснев до корней волос, что не прошло незамеченным: его перестали гладить внутри.       — Фома, — Паша приподнял веки, упираясь взглядом в своё отражение, стыдливо-румяное и очень, очень возбужденное, — и движение внутри него тут же возобновилось.       — Еще раз зажмуришься или отвернешься, и мы закончим, — ласково пообещал Фома: он смотрел в зеркало, но при этом Паше в глаза; помассировал переднюю стенку внутри него, привычно нащупывая простату.       — Ты так не сделаешь, — запротестовал Паша, получилось не так убедительно, как предполагалось — он постанывал и стискивался вокруг пальца.       — Неужели? Хочешь проверить? — Фома коварно усилил давление внутри, выжимая из Паши первые бисерины предсемени, скапливавшиеся на головке, и новый стон — Паше стоило всего на свете не закрыть глаза; он не хотел ничего проверять, Фома легко мог пойти на принцип и выполнить угрозу. Поэтому Паша помотал головой, заработав в ответ на это несколько кусачих поцелуев возле лопатки, и продолжил смотреть, как в нем исчезают узловатые пальцы, которых уже стало два, Фома развел их ножницами, чтобы Паша увидел, как тянутся его мышцы, привычные к подготовке. Ладони Фомы были шире Пашиных, пальцы имели соответствующий размер: длинные и изящные, но достаточно крепкие и большие, чтобы даже два из них внутри ощущались весьма значительно. Фома и сам был большим — и член у него был немаленьким, из-за чего подготовка у них всегда шла отдельным пунктом, который они оба очень любили.       — Вот, это ты, — Фома поцеловал его в плечо, не отрывая голодного, жадного взгляда от отражения, еще больше отвёл Пашину ногу, выставляя его напоказ для него же самого. Паша застонал, осознавая свое положение: весь раскрытый, с напряженными тёмными сосками и блестящим от смазки, сокращающимся мокрым входом в тело и текущим членом — и всё равно нелепый, румяный весь, волосатый, как медвежонок, и что тут разглядывать? Нет, Паша знал, что, Фома раз за разом рассказывал ему, заставляя густо краснеть, но всё же… Однако, как бы Паша ни относился к себе, он предпочитал думать, что красота — в глазах смотрящего (во всех смыслах, да), и раз уж Фому всё устраивало, то зачем переживать? Ему было слишком хорошо, чтобы хоть из-за чего-то загоняться: менее стыдно не стало, но Фома сделал всё, чтобы сводящих с ума ощущений у Паши было больше, чем остальных мыслей. Три пальца, маленькая лодочка, щедро сдобренная смазкой, заставили Пашу свести ноги, зажимая между ними руку Фомы — которого это не остановило, он так двинул фалангами внутри, словно струны у гитары перебирал, задев костяшкой кнопку включения у Паши стонов и выключения мозгов — и вовсе он не расслабил бёдра, ничего подобного, но Фома удовлетворился полученным результатом, свободно задвигав кистью, большим пальцем надавил за мошонкой, подтянувшейся к основанию члена — Паша дернулся всем телом, как надетая на руку перчаточная кукла — что было недалеко от правды, но редкая кукла от подобных манипуляций откровенно текла и приглушенно скулила; Паше не хватило совсем чуть-чуть, чтобы кончить, прихватив зубами подушку. Фома специально замедлился, а потом и мягко потянул пальцы наружу — отражение предательски хорошо показало, как следом за последними фалангами вытекло немного смазки, заставив Пашу сжаться. Мокрый и скользкий, он запротестовал, когда Фома потянулся за презервативом.       — Так хочу, — сегодня Паша желал идти до конца, увидеть всё, раз уж выдалась такая возможность — и пусть это было невероятно смущающе, но доставляло им обоим искреннее удовольствие. Спорить Фома не стал, пробормотал «как знаешь» и вернул запечатанную резинку обратно, снова подхватил Пашину ногу, придерживая ее сгибом локтя, мазнул членом между ягодиц и направил себя внутрь. Паша, немедленно застонавший, смотрел, как его подготовленное тело легко расслабилось, принимая в себя Фому, который входил так медленно, как только мог, позволяя Паше увидеть и прочувствовать каждый сантиметр, оказывавшийся в нем — и это было неумолимо хорошо, Паша чуть двинул бедрами назад, подставляясь, и не смел закрыть глаза или пытаться спрятать лицо в подушке, пока не оказался прижат ягодицами к паху Фомы, насаженный на его член до самого конца.       — Молодец, мой хороший, всё правильно, — Фома никогда не скупился на похвалу, особенно если она была заслуженной; прошелся по Пашиной шее и плечу вереницей поцелуев и погладил его смазанной ладонью от головки члена вниз, по шву мошонки и до самого входа, коснулся бледных бедер, с которых еще не сошли старые пожелтевшие засосы, и тронул нежные, чувствительные края входа, растянутые вокруг члена. Паша вздрогнул от прикосновения, его словно погладили прямо по нервам, острое удовольствие ударило в голову, заставив даже дернуть зафиксированными руками. До него в полной мере дошло, почему он был устроен именно в этой позе, не полностью на боку, но и не на спине: так Фома не мог поддерживать быстрый темп — и не хотел этого, медленно и чувственно скользил вперёд и назад, выходил целиком и снова толкался обратно. Теперь и надобность зеркал Паша оценил: он словно мог заново узнать Фому, изучая его яркое от румянца лицо, приоткрытые тонкие губы; как напрягались мышцы на его шее, когда Фома чуть откидывал голову на новом толчке, и как он касался самого Паши, с томным живым любованием целовал и трогал, негромко нашептывая теплые нежности, оплетающие разум. Паша обычно утопал в них, теряя связь с реальностью, но только не сегодня: закрыть глаза было нельзя, и он слушал, чуть дыша, как его называют родным, любимым и самым драгоценным, и Паше хотелось ответить — хотя он частенько молчал, — рассказать Фоме, как много он для него значит, но слова оказались перебиты внезапным жестом: Фома положил руку ему на низ живота, словно хотел нащупать собственный член, двигавшийся там, глубоко под кожей и слоями мышц — Паша знал — снова благодаря искушенному в подобных вопросах Фоме, что такое возможно, просто у него было совсем другое телосложение для подобных фокусов, но фантазировать ему никто не мешал, а давление широкой ладони под пупком раззадоривало еще сильнее. Его живот мягко сжимали над лобком, Фома мерно двигался, проезжаясь головкой по раздразненной плотной простате, и Паша судорожно вздрогнул, вцепился пальцами в изголовье, когда терпеть стало невыносимо, и его член как будто напрягся еще сильнее, выплескивая сперму. Фома догнался следом парой длинных и сильных толчков, но в последний момент вышел, чтобы не кончить внутрь, но и отодвигаться не стал, забрызгав семенем сжимающийся Пашин вход, перинеум и бедра, выжав себя до последней капли — содрогавшийся от своего оргазма Паша тонко простонал, наблюдая в зеркале — и ощущая, как белое и вязкое стекает по его коже. Фома мягко поцеловал его в шею, уткнулся носом в затылок, прикрыв глаза, и потянулся было к наручникам, но был остановлен.       — Не надо, полежи просто, — попросил Паша. Скованные руки его никак не беспокоили, он мог и заснуть так — слишком уж комфортно лежал, что опять-таки было заслугой Фомы, который выговорил «хорошо» и снова обнял Пашу, прижавшись лбом к его спине. В таком уютном тепле они оба могли и подремать, не реши Паша выдать:       — Считай, что с днем рождения ты меня поздравил, можешь потом ничего не дарить, — он сказал это не всерьез, слишком разморенный и затраханный, чтобы нормально соображать, но оскорбленное лицо Фомы вернуло мозги на место. — Я пошутил, просто пошутил! Паша попытался отговориться, но Фома принимал подобные вещи слишком близко к сердцу и реагировал соответствующе. Паша и моргнуть не успел, как его наручники оказались сначала отцеплены от изголовья, а потом бережно сняты с запястий, которые Фома, как всегда, немного помассировал перед тем, как перекатил Пашу на спину и прижал к постели всем своим весом, — но Паша потянулся вверх и коснулся губами носа Фомы — который никогда этого не ожидал и здорово терялся, чуть умеряя свой праведный гнев. Так и вышло, он не успел и рта раскрыть, растерянно заморгал, позволяя Паше обнять себя за шею и продолжить оставлять поцелуи на переносице, скулах и щеках, на лбу.       — Ну прости, — Паша смотрел на Фому жалобными глазами, уже убедившись, что на его лице не осталось непоцелованного места. — Дурацкая шутка вышла.       — Хорошо, что ты это понимаешь, — Фома погладил его по груди, путаясь пальцами в волосках, поднялся выше к ключицам, коснулся подбородка. — Ты подумай, как хочешь отметить, и скажешь мне, когда определишься. А вот насчет подарка… — Фома чуть замялся, явно сомневаясь, но продолжил говорить. — Я бы хотел, конечно, чтобы это было сюрпризом, но, видимо, не получится. Мы с тобой съездим в салон на Обводном. Посмотришь, что понравится; если надо будет — все нужные опции доделают или под заказ машину привезут. Как раз успеют к празднику. Паша долгие секунды вспоминал, что же находится на Обводном, мысленно прокручивая в голове карту-панораму города, а потом до него дошло. По соседству с газгольдером там расположился дилерский центр лендровера. Фома неоднократно озвучивал, что Пашин BMW, уже довольно долго горевший чеком чуть ли не каждую поездку, требовал либо ремонта, либо возможности уйти на покой — Паша отбрыкивался, как мог, и сейчас тоже собирался придерживаться этой линии поведения. Но Фома действовал на опережение: дотянулся до своего телефона и открыл переписку с автосалоном, где были приложены фотографии. Паша почувствовал, как его рот наполняется совсем не метафорической слюной. Угольно-черная, здоровенная махина, определенно одна из последних моделей, внушительная — и одновременно лаконично-элегантная, с шикарным кожаным салоном и навороченной начинкой: хочешь — по городу катайся, хочешь — форсируй брод. Паша не переставал мечтать о таком в единоличное пользование еще со времен работы на Фому — и даже тогдашняя машина была попроще чем та, которую Паша теперь видел на фотографиях.       — И куда я на ней ездить буду? — Паша хотел поинтересоваться подчеркнуто ворчливо, будто бы нехотя, но спросил с плохо скрываемым предвкушением, словно ребенок, увидевший желанную игрушку.       — Куда захочешь, — Фома, удивленный и обрадованный тем, что Паша не закатил скандал, отчетливо выдохнул и посветлел взглядом. — Записана машина будет на мою фирму, к тебе вопросов не возникнет. У Паши и так удивительным образом окружающие его — в основном на службе — люди перестали что-либо спрашивать о его жизни, в особенности личной: откуда у него новое кольцо; почему он приезжает на работу не из своей квартиры на Блюхера, а из закрытого коттеджного поселка на берегу Вуоксы; почему внезапно перестал засиживаться в управе и бьется за каждый свой выходной. И к кому, в конце концов, он так спешит, периодически отговариваясь от предложений выпить коротким «меня дома ждут». Просто Паше теперь было, к кому возвращаться — и невольный виновник этому сейчас лежал у него на груди и расслабленно водил пальцами по коже; и Паша, затопленный вдруг от макушки до пят переполняющей его нежностью, потянулся к нему с поцелуем, оставив его ровно посередине чуть влажного лба, вновь ощущая облегчение от того, что Фома с ним, рядом, и улыбается, и старается прижаться ближе, сжимает Пашины ладони. Он не был таким несколько месяцев назад, несчастный и надломленный после своего заточения на острове и полутора месяцев в СИЗО. Паша тогда в последний момент — почувствовав не разумом, но сердцем, что в нём нуждаются, — сорвался из управы и перехватил Фому у здания суда, забрал его к себе домой, на своей машине; они спокойно доехали в родной спальный район — потом только узнали, что Арсеньев тормознул кортеж Фомы, но кроме Маши и Толи никого там не обнаружил, чему Паша искренне обрадовался. Последнее, что в тот день было нужно Фоме, так это разговор с начальником ГЛАВКа, генерал Арсеньев вряд ли собирался поздравить его с условно-досрочным, а вот сильнее накрутить и без того стоявшего на самом краю Фому — легко. Но всё обошлось: он тихой тенью сидел у Паши на кухне, жадно ел, успев отвыкнуть от нормальной еды не по строгому расписанию — и не хотел ни о чем разговаривать. Потянулся всем телом к Паше, стоило тому сесть рядом, отчаянно стремясь к контакту, даже самому крошечному — и хотел было рефлекторно отодвинуться, когда Паша поднял руку, но это уже не позволил сделать сам Семёнов; не дал ему далеко отсесть и даже не стал спрашивать разрешение на то, что собирался сделать — просто знал, что его не остановят. Начал с малого: устроил руку на шее Фомы сзади, поглаживал с нажимом вдоль позвонков и к плечам. Мышцы были совершенно деревянными, Фома даже отставил кружку, в которую тогда вцепился, и просто сидел, чуть морщась от прикосновений, но сам же пытался как можно незаметнее подставиться под ладонь. Шконки в изоляторе никого не щадили, но Фоме с его старыми травмами пришлось особенно тяжко. Наверное, из-за этого Паша тогда потащил его прилечь — и плевать хотел, что три часа дня, они оба были уставшими. И раздевал его Паша тоже сам: Фома безмолвно позволил избавить себя от пиджака и жилета; галстук у него был затянут тугой удавкой, Паше потребовалось определенное усилие, чтобы ослабить узел и снять образовавшуюся петлю через голову Фомы. Он словно был оруженосцем, помогавшим разоблачиться своему рыцарю, постепенно снимая его доспех — и что-то произошло, когда они оба, раздетые устроились на кровати. Паша задернул плотные шторы, в комнате был приятный полумрак, достаточный для сна, но у Фомы болела спина, он никак не мог удобно улечься, пока Паша волевым решением не подгреб его к себе двумя руками и проявил некоторую изобретательность: свернул одно одеяло в рулон и подпихнул и его, и подушку под бок и шею Фоме хитровыдуманными валиками — школа Семенчука, тот учил не только убивать, но и способам помочь страдальцу, мучающемуся последствиями ранений. Это оказалось просто, гораздо проще, чем Паша представлял: удобно устроенный его усилиями Фома, впервые за долгие недели лежавший на нормальной постели, смотрел чуть ошарашенно, но благодарно, когда его измученное тело смогло наконец расслабиться, теряя напряжение в сведенных до этого мышцах; и он почти сразу заснул, уткнувшись в Пашу лицом. Они тогда вдвоём отрубились почти на двенадцать часов, Паша проснулся среди ночи, удивительно чётко понимая, где он и с кем: Фома лежал у него в руках желанной теплой тяжестью, черты его лица не были различимы в темноте, но Паша почему-то знал — он тоже не спит. Тем проще оказалось провести ладонью по чужому виску, дрогнувшему веку, острой скуле, тронуть большим пальцем губы — а потом Паша и сообразить не успел, как его самого уже целовали, в губы как раз, и он отвечал — и впервые за два года почувствовал себя живым. И Фома, которого он гладил по всему телу, спотыкаясь пальцами о шрамы, был тоже очень живым, мягким и теплым, и таким настоящим, что Паша с отчетливой ясностью понял — он больше не собирался тратить время на то, чтобы быть не с Фомой. Они и так упустили слишком многое, пора было всё это наверстывать. fin.