Прочь с моих глаз, кретин!

      "твои сны намного ярче моих," – признаётся Он и не врёт. как всегда. просто не придаёт этой правде никакого значения. а ведь Ему до слёз радостно от безоблачного неба, мягкой травы и тёплого ветра. у лололошки всё тёплое, в этом они с Ним совсем не похожи.       у лололошки – свежий воздух, созерцание, нежащие душу образы. у Него – вакуум, немигающая темнота и тишина закрывает уши руками.       Он хочет разорвать лололошку, убить, а голову повесить, как трофей. знак победы над самой большой своей слабостью. Он не помнит, чтобы за последние сотни лет чувствовал что-то настолько дурманящее, захлёстывающее безумием и гневом. Его мысли никогда не были такими бесформенными и непослушными, никогда не сжигали Его мозг до появления золы. Он бы топтался по пустой оболочке лололошки каблуками, если бы она стелилась ковром в Его кабинете. ел бы лололошкины внутренности, как самый изысканный обед.       а потом выстрелил в себя. или разорвал себе грудную клетку голыми руками, поверил бы в существование своих органов. убедился бы в том, что Его внутренности идентичны шкуре на полу и разозлился бы в очередной раз от того, что Он чья-то умелая копирка. это лололошка копия, а не Он. не Он. не Он.       голос в Его видениях может говорить что угодно, но эта мерзость никогда не будет правдой. это всего лишь звуковые волны, не более. что бы Он выбрал: червивый голос матери в голове или удушающий вакуум своего сна? выбор без выбора. обе двери ведут в тупик. Он снова выберет смерть, снова проиграет. а лололошка выиграет. в награду преподнесут новых друзей, бизарное приключение и потерю памяти. трижды безмозглое создание. самое безмозглое на свете.       Он точит ножи. так, на всякий случай, представляя себе сцену расправы. это не какое-то магическое или хоть сколько-нибудь стоящее оружие, это простой нож. лололошка умрёт просто, но с загвоздкой, потому что Он, конечно, скажет что-нибудь эдакое. сделает отверстие в животе таким огромным, что сможет залезть туда целиком и напялить тело лололошки на себя. оно будет Ему непривычным и до рвоты мерзким, чужим, неприятным. неуютно похожим на Его собственное. нежным и желанным. там внутри тепло, как в материнской утробе. и тоже тихо, но тишина внутри лололошки не выталкивает Его наружу. органы напомнят Ему моллюсков. в печени наверняка полно жемчужин. если достанет - лололошка перестанет быть таким святошей, хотя в сущности это уже не будет иметь значения, потому что он умрёт. и это будет уже не лололошка.       и нож упадёт из рук на пол с оглушительным звуком. и Он согнётся, сломается пополам, приняв самые невозможные позы, и завоет одинокой страдающей шавкой. заскулит, натянет кожу на лице и упадёт на пол рядом с лезвием. горе и уныние облизываются, оголяют зубы. зависть уже доедает.       Он хорошо всё помнит от начала и до конца. неодинокий стул, неодинокий стол, неодинокая кухня вне времени и пространства. на неодиноком стуле Он сидит и смотрит на неодинокий торт, купленный в другом пузыре у кондитерши, напоминающей кисель и пахнущей детским смехом. сзади то, что придаёт свойства неодиночества всем предметам на свете: Она. Она кладёт руки на плечи, ласково кличет звенящим девичьим голосом. на дне рождении больше никого не будет: только Он и Она.       поздравляю. счастья тебе. не обращай внимания, что другие тебя игнорируют. они тебя просто не понимают. я торт твой любимый купила. с днём рождения.       других не бывает. бывает только Она: родная и волнующая, вжимающая в грудь и растворяющая субстанцией своего тела. только Она понимает, принимает. знает, из чего слеплено обожаемое Ею существо, какое оно на вкус и запах, какое одинокое и отвергнутое всеми остальными.       потом Она исчезает. перестаёт быть рядом. ни одному из миров нет дела, кроме Его собственного. в Его мире взрываются планеты, умирают звёзды, увядает жизнь. Он долго думает, что ошибся в расчётах, всё зависело от Него и нужно просто перепроверить записи: тогда Она вернётся. ничего не работает. Он злится. не понимает, не принимает. тоже хочет взорваться и думает, что на самом деле Он планета и ему суждено стать облаком газа и пыли. мусором во всеобъемлющей, безразличной пустоте.       за одиноким столом, на одиноком стуле, Он отпразднует одинокий день рождения. глядя на крем, вспомнит, как плавилось Её лицо, как тело растекалось в лужу звёзд и проводов. провода держались за руки. Он не хочет называть этот убогий шрам на истории вселенной своим "рождением."       пока Он барахтается в пучинах своего горя и боли планетарного масштаба, в кухне вне времени и пространства, лололошка с собачьей преданностью исследует полубожка, своей горячестью разворачивает восстания, меняет высеченные на камне времени судьбы людей. лололошка никогда не проживал распад себя на частицы. и за это Он ненавидит лололошку. беззаботный безвольный кусок плоти с искрой.       Он наблюдает. всегда наблюдал. всегда знал, где и что. разрезал всевидящим оком миры и прорывал кротовые норы. должен был понять, что такого в этом подражателе, чего нет у Него. Ему нравятся овчиные беззащитные глаза, когда Он держит лололошку и затаскивает в бешеный танец. нравится надавить на горло и не позволить уйти, потому что горло мягкое и шевелящееся. нравится голос, напоминающий тяфканье охрипшего щенка.       Ему нравится думать о слабостях лололошки и играть с ними в фантазиях. где-то поодаль за пиршеством наблюдает зависть. потому что Он понимает: на самом деле, его не существует. выдуманное имя, выдуманные регалии и выдуманный мир. всё отстроено в большой песочнице большим Ребёнком, который точит ножи и празднует одинокие дни рождения. и Ребёнок тоже выдуманный. хотя, вполне вероятно, что Ребёнок настоящий, но кто тогда был до Него и кто мог Его выдумать? до Ребёнка был лололошка.       со свойственной ребёнку горячестью и истеричностью, Он орёт, разбивая воздух вокруг себя на куски. орёт, что убьёт и растопчет, не оставит ни единого куска, а потом заберёт себе всё лололошкино, даже его плоть. потому что заслужил. потому что хочет. Он должен был резвиться в примитивных красочных мирах. Он должен был получить уважение. Его должны любить. должны. должны. должны.       лололошка не отвечает ничего, просто позволяет. прощает. лололошка единственный, кто понимает и принимает. Он хочет растоптать его только больше. вколачивает гвозди в лололошку, прижимая его к полу, усаживается сверху и принимается за сеанс терапии.       горло податливое. живое. дёргается под его руками. Он надавливает ногтями, ощущая шершавую мурашковую кожу. такую мягкую, что сейчас пальцы пройдут внутрь, как в большой кусок масла. Он слышит, как стучит чужая кровь. это заводит. это красная тряпка для быка. я тебя ненавижу. помни об этом. прочь от меня.       Он не устанет напоминать, хоть язык обобьёт весь. Он выше, сильнее, лучше. даже сейчас лучше, потому что обвивает лололошку, потому что прыскает в него своим ядом и медленно убивает. только радости и удовлетворения нет. Он злится. сильнее удавливает, лишая воздуха. почему ты ничего не делаешь? почему мне не хорошо, когда я так поступаю?       Он кричит. смирение лололошки выбешивает, заставляет разжать руки и начать бить кулаком в мягкую грудь. а та рефлекторно делается твёрдой, как неньютоновская жидкость. лололошка ужасенужасенужасенужасен. лололошка всё портит. он плохой близнец. но Ему лололошка нужен.       пальцы сползают на чужие плечи. лололошка вздыхает, размякает. а Он наоборот твердеет, захлопывает себя в жеоде. горло пульсирует, в желудке пусто от вываленных ругательств. лололошка знает. так всегда происходит. Он тоже понимает, прокручивая выжженую плёнку в голове: лололошка похож. тоже понимает и принимает. лололошка помогает чувствовать. лололошка приводит к странным метаморфозам.       Он извиняется. снова. уже в девятисотый раз. лололошка кивает, гладит мягкой убаюкивающей рукой. колышет своими пальцами мысли и штормит душу. с собачьими глазами и терпением ягнёнка. прости меня. простипростипрости.       лололошка чинит все дыры. накладывает заплатки, клеит пластыри и заматывает бинтами. Ему стыдно. Он выжимает все соки. всё, что может дать лололошка. вина наотмашь бьёт хлыстом.       лололошка постоянный. проникает постоянством в каждую щель. его спокойствие затекает в глотку, прилипает к стенкам желудка и остаётся навсегда, охлаждая чужой пыл. а Он только сглатывает, впитывает. сжимает одежду лололошки в руках, прижимает её к себе. пахнет лололошкой. запах первенства, парного молока и любви, большой и необъятной, но вмещённой в его маленьком сердце. он своими руками готов обнять всю вселенную. внутри Него целая вселенная – сломанная, остывшая, сжатая. и даже её лололошка обнимает, прижимает к себе и пропускает через душу. чувствует, как острые неотёсанные звёзды колят пальцы.        сначала вселенная отвечает холодным ступором, а потом принимается целовать. прикасаться чёрными дырами к губам, щекам, скулам и вискам. засасывать в себя. горючие и нерасторопные слёзы вмешиваются в поцелуи. Он им позволяет. крайне редко, потому что лололошке не дозволено столько знать. он должен оставаться глупой версией. и всё равно должен оставаться. оставаться. всегда, везде, постоянно. он странная, дефектная копия, не знающая, зачем и кем создана. и оттого лололошка почему-то становится роднее.       лютый страшный зверь, рвущий плоть лололошки пару минут назад, расцепляет зубы, сбрасывает всклоченную шерсть и становится просто Джоном Дейви Харрисом. становится беспомощным слепым детёнышем и сутуло врастает в лололошку, который проповедует защиту и доверие. ты, кажется, хотел, чтобы я шёл прочь? неважно, что я хотел. я больше ничего не хочу. не задавай вопросов, ты мне молчаливым нравишься куда больше.       лололошка улыбается мягко, пудрово. сглаживает острые углы. он готов быть здесь хоть до смерти времени, хоть до момента, как износится плащ смотрящего. лололошка будет тут, потому что он константа, потому что постоянный. это его новая победа, очередная в списке, но доодури важная.       потому что лололошка готов восстанавливать разбитую вселенную Джона Дейви Харриса. потому что Джон Дейви Харрис больше не сопротивляется.