Обещание, что не спасёт.

Тёмные коридоры тянулись бесконечной петлёй, будто само пространство искривилось, не желая отпускать своего пленника. Воздух был затхлым, пропитанным пылью, гарью и чем-то ещё — металлическим, ржавым, как привкус крови. Казалось, эти стены видели слишком многое и запомнили каждую каплю страдания. Где-то там, в лабиринте мрака, шаг за шагом брёл последний... Одинокий силуэт посреди вымершего здания. Его гулкие шаги отдавались гулким эхом по пустым залам, будто кто-то невидимый вторил ему, шагал рядом — то ли мёртвые, то ли сама тень. Чу Ваньнин шёл, спотыкаясь, почти волоча ноги. Каждое движение давалось с трудом, а боль пульсировала в висках с невыносимой настойчивостью. Он свернул за угол — слишком резко, слишком бездумно, будто внутри него всё ещё теплится доверие к миру. Он не заметил, как что-то темное скользнуло вбок — всего на миг, но этого хватило. Всё, что он успел сделать — вдохнуть. Резко, коротко. Удар пришёлся по затылку — тяжёлый, внезапный. Мрак моментально окутал сознание. Мир вспыхнул вспышкой боли... и исчез. Тело рухнуло на землю, как сброшенная маска, а душа — погрузилась в темноту. Когда сознание наконец вернулось, оно было туманным, неясным, словно пробуждение после слишком долгого кошмара. Голова гудела, будто внутри неё рассыпали осколки стекла. Вены гудели. Тело не слушалось. Руки были туго связаны грубой верёвкой, а в рёбра впивалось что-то твёрдое и горячее. Он сразу понял — его несут. Как груз. Как трофей. Краем мутного взгляда он уловил — широкая спина, покрытая татуировками, словно древними заклятиями. Кожа цвета тёмного песка, плоть будто жила сама собой — мускулы перекатывались под ней, как волны под чёрным льдом. Он знал это тело. Знал этот голос, прежде чем тот заговорил. — Ну что, котёнок, проснулся? — раздался знакомый голос — низкий, обволакивающий, с хрипотцой. Он звучал, как ржавый металл, поющий под прикосновением пламени. За ним последовал лёгкий смешок, ленивый и слишком довольный. Чу Ваньнин дёрнулся, пытаясь сорваться с плеча, но тёплая ладонь моментально сильнее прижала его к себе — к тому самому плечу, которое казалось вырезанным из камня. Обнажённое, твёрдое, пахнущее потом и металлом, как статуя, пропитанная кровью боёв. — Ммм... Знаешь, я думал, что ты уже не очнёшься... Разочаровываешь, — всё так же спокойно продолжал Мо Жань, не останавливаясь, не торопясь. — Убей меня, — выдохнул Ваньнин. Его голос был сдавленным, хриплым, словно прорвавшийся сквозь целую вечность молчания. В нём дрожала усталость, отчаяние и странная просьба — почти молитва. Мо остановился, медленно опустил Чу на землю, словно бережно кладя редкую вещь. Присел перед ним на корточки, наклонил голову набок. Их взгляды встретились. Ваньнин смотрел прямо в глаза — и видел в них пустоту. Пустоту и азарт. В этих зрачках не было ни сожаления, ни злобы — только холодный интерес хищника, играющего с добычей. — Вот так сразу? — с ленивым удивлением произнёс Мо. — А ты мне понравился. Слишком сильно. Послушай... Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись уха Ваньнина. Тепло дыхания обожгло кожу. — Я дам тебе фору. Пять… Нет, давай щедро — десять минут. Если сумеешь добраться до выхода и выбраться — ты свободен. Клянусь. — А если не успею?.. — Тогда... — губы Мо растянулись в улыбке, которая не коснулась глаз. — Тогда у меня будет игрушка на ночь. Он вытащил нож — узкий, блестящий, как шепот — и одним точным движением перерезал верёвки. Лезвие не задело кожу, но холод металла ощущался, будто прошёл сквозь кости. Ваньнина передёрнуло от внезапной свободы. — Вперёд, — произнёс Мо с насмешкой. — Один... Два... Три... И Чу рванул. Побежал, не оглядываясь. Его ноги едва держали, лёгкие горели, как будто он вдыхал огонь. Где-то позади, в темноте, раздавался смех. Мо Жань не спешил — не было нужды. Он знал: догонит. Всегда догоняет. А Чу бежал. Бежал, как будто в этом беге было всё: надежда, страх, жажда жизни. Асфальт под ногами дрожал, будто сам город пробудился, осознав, кто сейчас идёт за ним. Он не слышал шагов — нет. Он слышал дыхание. Тихое, глубокое, почти интимное. Мо не преследовал — он наблюдал. Он вкушал. Громадное здание склада казалось бесконечным. Но вот — среди хаоса теней — заветный свет. Красный. Мигающий. Выход. Спасение. Он метался к нему, шатаясь, как призрак, словно собственная тень, потерявшая форму. Лоб ударился о что-то торчащее — трубу? арматуру? — боль резанула, звёзды взорвались в голове. Но он не остановился. Свет был рядом. Два шага. И вдруг — руки. Тёплые. Живые. Слишком живые. Они сомкнулись на его талии, резко, с силой, от которой перехватило дыхание. Будто не руки — а капкан. Цепи. Они тянули назад, обратно, в темноту. — Твоё время вышло, — прошептал голос над самым ухом, сиплый, липкий, как яд. — Почти дошёл... У самого выхода... — он засмеялся. — Умеешь держать напряжение, малыш. Насмешка в голосе Тасянь Цзюня капала, как капли с клинка. Чу захрипел, ртом ловя воздух, как рыба на суше. Он извивался, пытался вырваться, но руки маньяка только сильнее сжались. Словно железные обручи. Словно сама ночь решила не отпускать его. — Пусти... Ты обещал, — хрипло выдохнул он, голос дрожал, словно в нём всё ещё теплилась последняя, безрассудная надежда на милосердие. — Обещал? — Мо Жань тихо рассмеялся, наклоняясь ближе, почти касаясь своим лбом виска Чу. — Я дал тебе фору. Десять минут. Ты их использовал. В следующую секунду Ваньнин резко дёрнулся, ударяя локтем — вслепую, отчаянно, почти инстинктивно. Но сила была на стороне другого. Мгновенно его собственное движение обернулось против него: пальцы обвили шею, на первый взгляд мягко, почти нежно — но с пугающим, стальным усилием. Хватка была медленной, уверенной. Как ловушка, как капкан, что вот-вот захлопнется. Мо потянул его назад, как свою собственность — ценную, упрямую, стершую границы между человеком и пленником. Красный свет, мерцающий в конце туннеля, угасал, ускользая из поля зрения. Осталась лишь та же тьма, что встречала его раньше. Бесконечные коридоры. Пыль, въевшаяся в лёгкие. Запах старого металла и ржавчины. И кровь — застывшая на стенах, как напоминание о тех, кто шёл до него. Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за ними с оглушительным грохотом, отдавшимся в стенах, словно последняя точка. Чу упал на что-то мягкое — матрас? старая койка? — различить было трудно. Он почти не ощущал тела. Мысли путались, сознание колебалось, как пламя на сквозняке. Комната казалась вырванной из другой реальности: стены исписаны хаотичными надписями, номерами, выцветшими каракулями. Под потолком мерцала лампа, то гаснув, то вспыхивая вновь, отбрасывая на стены странные, рваные тени. В углу Мо Жань что-то искал в ржавом, скрипучем ящике, гремя железом, как будто в этом было нечто ритуальное. Когда он повернулся, в пальцах у него поблёскивало что-то небольшое — белое, круглое. — Смотри на меня, — его голос стал жёстче, обострённым, как лезвие. — Ты боишься? Прекрасно. Чу почувствовал, как внутри всё сжалось. Предчувствие — липкое, тяжёлое, как приближение беды — сдавило грудную клетку. Мо это заметил. — А... — он усмехнулся, подбрасывая таблетку в руке. — Это поможет тебе. Расслабиться. Стать менее... строптивым. Чу попытался отстраниться, отвернуться, но ладонь Мо ловко перехватила его подбородок, сжав крепко. Таблетка, казалось, прожгла воздух, прежде чем оказалась у него во рту. Он пытался сопротивляться, сжать губы, но безрезультатно. — Прими её. Или всё станет намного хуже, — прошипел Мо, и губы Чу, дрогнув, разжались. Горький, резкий вкус тут же заполнил рот, обжигая, растекаясь, оставляя во рту привкус тревоги. *** Сначала лёгкая дрожь пробежала по спине, потом мышцы словно расслабились, перестали слушаться. Всё, что казалось прежде крепким и знакомым, вдруг стало чужим, словно тело постепенно ускользало из-под контроля... Мо приблизился, пальцы сжали плечи, и Чу почувствовал, как воздух будто сгущается вокруг него. Он пытался сопротивляться, но движения стали тяжёлыми, как будто он шел по вязкому болоту. Сердце разрывалось между ужасом и оцепенением... Сначала чужие руки начали рвать одежду, будто дикое животное... Он пытался дёргаться, убрать руки, закрыться, за что получил резкий рывок за волосы, которым поднимают голову заставляя смотреть прямо на него... Хватка не ослабевает, наоборот, только усиливается... Мо пытался вглядеться во что-то в этом лице... И вот, голова обратно падает на грязный матрас, темные волосы рассыпались по его поверхности... Слышится слабое мычание со стороны Чу, который быстро заглушают, прикусывая губу. Горячие пальцы скользят по шее, переходят на грудь и ниже, немного надавливая... Тепло возвращается обратно на шею, чувствуется давление... И воздух перестает попадать в лёгкие, дыхание сбивается. Вторая рука тем временем скользит по подтянутому животу, продолжая движение ещё ниже... Шорох ткани заставляет прийти в чувство. По телу проходит табун мурашек. Ткань соскальзывает по стройным ногам вниз, после чего приходит осознание неизбежного. Нажим на бедро, скольжение до колена... На бледной коже остался тёмный след... Шею отпускают и вместо этого захватывают под колено и ноги уже покоятся на широких плечах Тасяня... *** Длинные пальцы входят куда глубже, растягивая и надавливая. Вторая рука поглаживает колено, бедро, оставляет слабые шлепки... Изо рта Чу вытекла струйка слюны, из глаз сочатся слёзы... Поглаживания прекращаются и слышится тихое: «золотце...». Тело осторожно перекладывают на живот, с нежностью гладят бока. В глазах рябит, на матрас капают слезы... Горло режет при каждой попытке вздохнуть. Тихое растегивание ширинки слышится в комнате. Не хочется думать, что будет дальше происходить... Боль. Резкий толчок заставляет на пару минут прийти в себя. Стон всё же срывается с губ и ласкает слух Мо Жаня. Тело проходит мелкой дрожью, прогибается сильнее, но крепкая хватка не даёт свернуться, поменять позу, закрыться или убежать. Сразу следуют резкие, глубокие толчки, разрывая нежную, ещё никем не целованную плоть, не давая и секунды на отдых... Крики смешанные со стонами не успевают слетать с искусанных губ, превращаются в хрип и пропадают в той же темноте комнаты... Самый разгар этого кошмара — когда тело, преданное афродизиаком, подчинялось, а разум боролся с ужасом — Мо Жань резко стал сжимать горло. Давление было безжалостным, медленным и смертельно точным. Дыхание начало исчезать, глаза Чу наполнились слезами, в груди вспыхнула жгучая боль. Он изо всех сил пытался вырваться, но руки, будто тяжелые цепи, не отпускали. В этот миг весь мир сжался до одного, единственного ощущения — удушья и полного беззащитного отчаяния. Давление на горло не ослабевало, становясь всё тяжелее и тяжелее, словно невидимая сила сжимала его сердце вместе с дыханием. Глаза Чу начали мутнеть, края зрения потемнели, а звуки вокруг стали глухими и далекими. Он чувствовал, как сознание медленно ускользает, оставляя только страх и холод внутри... Последнее, что он слышал — это липкие звуки со шлепками и обессилев, упал, не чувствуя больше ничего. *** Вскоре кожа ударилась о кожу и пришла тишина... Мо Жань отстранился, бережно перекладывая Ваньнина на спину. Смотря с непонятной смесью эмоций — раздражения, трогательной заботы и чего-то почти похожего на сожаление. Он медленно вытянул руку и провёл пальцами по влажной от слёз щеке, словно проверяя, дышит ли тот ещё... Затем встал, подошёл к заваленному мусором столу и взял пачку сигарет, закуривая одну и смотря на лежащего человека, чей мир рухнул за минуты. Но в груди Чу Ваньнина, хоть и медленно, пульс всё ещё бился — мёртвый он не был. Где-то глубоко, на краю сознания, проскальзывало крошечное зерно надежды, которое однажды могло прорасти.