The loneliest

Ты будешь самой грустной частью меня.

Частью меня, которая никогда не будет моей.

Очевидно же –

Сегодняшняя ночь будет самой одинокой.

Ли До приходит в больницу каждый день. Это, в общем-то, абсолютно бессмысленно. Ничего не меняется. И, самое главное, уже не изменится. Так что им движет? Он бы и сам хотел разобраться. Жизнь, насколько это возможно, вошла в привычную норму. Для всех вокруг он все тот же офицер, что и раньше. Методично делает свою работу, помогает, кому может, возвращается с патрулей и пишет отчёты. Никто даже больше не спрашивает, в порядке ли он. До прекрасно научился притворяться. Учитель у него был… слишком искусным в этом. Весь день забит работой и структурирован. Больше никакого хаоса. Но никто не знает, что когда рабочее время заканчивается, он идёт в больницу. И эти посещения — они не дают ранам зажить. Так почему До возвращается каждый вечер? Его вообще здесь не должно быть. Он и сам не знает, зачем приходит. Разве он должен делать это после всего, что Мун Бэк натворил? После того, как… забрал у него Хён Шика. Как стрелял в него самого. Как по его вине погибло столько людей и пострадало ещё больше… Что он должен чувствовать к нему? К преступнику. К чудовищу. К убийце. Ничего хорошего. Но все равно приходит, притягиваемый сюда словно магнитом. Было бы куда проще, останься они просто незнакомцами по разные стороны закона. Но Мун Бэк смешал всё: границы, мысли. Чувства. Последнего допускать было нельзя. Не нужно было его подпускать так близко, ведь он же знал, что ничем хорошим это не закончится. Не могло ни в одном из сценариев, будь их хоть сотня, хоть десять тысяч. Но Мун Бэк был… Загадкой? Которую До все ещё не смог разгадать. Тьмой? В которую его затянуло слишком стремительно. Преисподней? В которую он шагнул добровольно. Но уж точно в Бэке не было ни света, ни спасения, которые До почему-то продолжает искать в нем, уже будучи им уничтоженным. Так кем Бэк был для него? Все эти дни До приходит и пытается его понять. К прощению это всё равно не приведёт, так зачем? Возможно, чтобы оправдать свое сердце, которое так отчаянно цепляется за этого человека, как будто не он же превратил его в пепел. Каждый раз, когда До приходит сюда, он раскладывает все их встречи в голове по полочкам, разбирает покадрово, анализирует. Это больно, но он ищет ответ на свое «Зачем?». Если бы Мун Бэк очнулся, был бы он доволен тем, что загнал его в такую ловушку? Посмеялся бы над ним? Или… Или нет. Правда в том, что так было бы проще думать, но До на самом деле не знает. И больше ни в чем не уверен. Что он видел перед собой? Сейчас очевидно. Маску. Одну, вторую, третью. И бог знает, сколько их было у Бэка в запасе. Знал ли он настоящего Мун Бэка? Нет. И как можно было узнать, если он показывал только то, что планировал, и никогда не позволял увидеть больше. Но сам До… Он вообще пытался? Прокручивая в голове все их взаимодействия снова и снова, До думает, что все же видел Бэка реальным собой один единственный раз. Тогда в больнице, куда они привезли раненую Гён Сок. Они сидели на неудобных стульях, и Мун Бэк рассказывал о своём прошлом, уставившись в потолок пустым, расчерченным оттенками бездны взглядом. А До смотрел лишь на него. И вот тогда… Возможно, тяжесть прошлого на несколько минут стянула маску беспечности. И под ней был он. Смертельно — в самом беспощадном смысле — уставший человек. Без тени улыбки. Без грамма веселья. Без капли притворства. Нужно было понять тогда, что это не накрывшая его дымка воспоминаний, а всё его — истинное. Это был он. Изувеченный. Измученный. Разобранный. Разбитый. Это был он. Ребёнок без имени. Мальчик без детства. Подросток без юности. Мужчина без будущего. Это был он. За броней монстра, разыскиваемого международной разведкой и бог знает кем ещё. Именно в тот вечер он остался в больнице не развлечения ради, не чтобы втереться в доверие, а потому, что больше нигде не хотел быть. Просто посидеть пару часов в покое, ничего не решать, ни о чем не думать, не раздавать приказы. Не воплощать свои кровавые планы в жизнь. И — До понимает это только сейчас — скорее всего, он слишком долго провел без дозы морфия или чего-то ещё, на чем держался его организм, и боль так сильно сжирала его изнутри, что он даже не мог встать и уйти куда-то ещё. Но даже не домой. Это был он. Странник без дома. Он не мог и не хотел, До сейчас уверен в этом. Не хотел никого видеть, не хотел возвращаться в то безликое место, где он остановился со своими людьми, и играть роль всемогущего босса, когда все силы уходили на то, чтобы просто дышать. Бэк предпочел остаться с ним. Совсем ненадолго. Краткая передышка. Глоток воздуха. Прежде чем снова нырнуть в свой собственный ад. Спустя время, это кажется более ясным. Но тогда, в агонии всего, До не хотел замечать и задумываться над чем-то, что не касалось расследования. Он делал, что мог. Разве что… этого оказалось недостаточно. До пытался переубедить, показать всю ошибочность его философии в отношении оружия, требовал от него сострадания к другим. Но как Мун Бэк мог проявить то, чего сам никогда не знал? У До был капитан, коллеги и даже Гён Сок. Кто был у Бэка? Кто забрал из его рук пистолет и сказал, что это не выход? Кто был рядом? Кто показал другую дорогу? Никто не смог. Никто не стал. И он просто шагал по той, где не было ничего, кроме разрушения и смерти. До не должен жалеть его. Того, кто убил человека, заменившего ему отца. В конце концов, разве Бэк не просил его об этом? «Только не надо меня жалеть», — в тот же вечер откровений сказал с насмешливым взглядом. Интересно, он ненавидел что-то больше, чем жалость? Да, он не испытывал ее к другим. Но и к себе — никогда. Так что и До, чёрт возьми, не должен. Но… Его сломали люди — морально. А потом физически. Его сломала болезнь — только физически, потому что больше ломать было нечего. Но Бэк собрал искореженные обломки непостижимой, чудовищной силой воли и стал тем, кем стал. До знал, что его уже нельзя спасти, и пытался остановить, чтобы был шанс спасти других. Пытался, но… Разве вышло? Разве Бэк не добился, чего хотел, пусть и не с изначально задуманным ужасающим размахом? До снится до сих пор — он, весь в белом, ангел смерти, истекающий кровью. И его безумная улыбка победителя. До не знает и уже никогда не узнает, кто это был. Кто сделал первый выстрел, который делать было нельзя. И попал в того, в кого стрелять… Что? Было нельзя?.. До не уверен. Если бы они были в той ситуации, когда первый выстрел не означал бы начало катастрофы, если бы это был единственный способ остановить Бэка — он бы сам смог? Стать его личным палачом? Его судьей и приговором? Стать тем, кто заберёт его жизнь? Вот так — стоя друг к другу лицом и смотря глаза в глаза? Даже после смерти Хён Шика, До не знает-не знает-не знает. А может быть, знает, и потому отрицает так яростно даже саму мысль об этом. Не смог бы. В любом случае размышлять, что было бы, сейчас бесполезно. Все уже сделано. Все уже случилось. До смотрел, как все разваливается на части, и бежал за ним до последнего. Но не успел. И что вышло из его великого стремления к спасению всех и вся? Хён Шик мёртв, десятки людей мертвы, Мун Бэк… Нет. Так кого До в итоге спас? Он смотрит на Бэка через прозрачный пластик дверей и думает о том, как сильно должен ненавидеть этого человека. Но сильнее этого чувства только одно, похоронное в намертво заколоченных глубинах души — желание, чтобы он открыл глаза. Что До скажет? Что сделает? Он не знает сам. Но если бы и знал… Даже если Бэк откроет глаза. То что? День, неделя, месяц? Он не выживет. Он все равно не выживет. И внезапно До понимает — что никогда и не хотел. В голове всплывает всё тот же проклятый вечер. Единственный, когда звучала правда. — Операция не поможет? — Не буду её делать. Я больше не хочу чувствовать боль. Их разговор у лифта. Бэк сделал всё, что задумал. В груди вдруг давит невыносимо. До почти выбегает на улицу, с трудом восстанавливает дыхание и едет домой. Но завтра? Завтра снова будет здесь. А однажды он придёт, и ему скажут, что приходить больше не к кому. Или он сам проводит его последний вздох? Господи боже, он не готов, каким бы образом это ни случилось. День. Неделя. Месяц. На самом деле До уже не уверен, сколько прошло времени, после того как… После того. Каждый вечер, выходя из больницы, он начинает отсчёт заново. День первый, день первый, день первый. Не суммирует дни. Как будто если не делать этого, то можно игнорировать, как много их уже сменило друг друга. Как будто это поможет отсрочить неизбежное. Это случится в любой момент, и До не знает, что будет делать. Ведь у него не останется вообще никого. И эта мысль почти абсурдна — как будто Бэк был кем-то. И та самая часть, затыкаемая, закапываемая разумом, кричит очень громко — а если не был, то зачем ты вообще приезжаешь? До засыпает под утро. Во сне он оказывается на своей кухне после ночи, проведенной вместе с ним. Как потом оказалось — последней. Их было слишком мало, чтобы забыть хоть одну. И слишком много, чтобы разорвать его сердце на части. До смотрит в окно, и лучи восходящего солнца падают ему на лицо. Мун Бэк обнимает его со спины, окольцовывая талию и мягко целуя в шею. До никогда не видел этой его стороны, — и больше не увидит, и много позже поймёт, что это было прощание, — не знал, что Бэк способен на нечто подобное. И До больше не выдерживает: позволяет себе отпустить контроль, снять доспехи, стать просто человеком — он сам льнет к нему всем телом. Как будто это самое обычное утро, и они — самые обычные. Как будто между ними действительно есть что-то, кроме бесконечных: планов — в голове одного, и сомнений — другого. Но в этот момент, здесь и сейчас, в руках человека, которого он подозревает во всем и которому не верит ни в чем, До чувствует себя защищённым ото всего мира. Тепло. Спокойно. — Бэк?.. — М? — Тёплое дыхание щекочет кожу. И кажется таким реальным, что страшно шевелиться, чтобы не разрушить это. Хотя бы это. Хотя бы здесь. До кладет свои руки поверх его, сжимая. Если это сон, можно ведь удержать его ещё ненадолго? Но он ушёл в то утро. И сейчас — тоже уйдет. — Я знаю, как сильно ты устал, но, может… Останешься? — спрашивает До. Но, конечно, уже знает ответ. — Прости, Ли До, — говорит Бэк и оставляет ещё один, почти невесомый, поцелуй в висок. И это как никогда похоже на выстрел. Объятие слабеет, а он — До к нему спиной, он не видит, но чувствует всем телом — исчезает. — Мне уже пора. И, может быть, это последний акт милосердия, — что До не видит его лица. Единственное, что мешает До закричать — это ком в горле. Он с ним и просыпается, вкидываемый назад — в пустоту, в холод, в одиночество. И когда открывает глаза, уже все понимает. И когда спустя минуту видит звонок из больницы, ему не нужно принимать вызов. Месяц, неделя. День? Как оказалось, намного меньше. Время никогда не знало пощады. Несколько слез всё-таки срываются на подушку. Что он теперь должен делать? Сейчас ему нужно встать и поехать туда. Увидеть его в последний раз и наконец отпустить. И жить дальше. Но… Что значит дальше после него? Что значит без? И пока разум, притупленный горем, ещё не взял верх над сердцем, До, вопреки всем и всему, позволяет себе чувствовать. И — утонуть в потере. Боль оплетает его, словно цепями, которые он больше не в силах разорвать. Он лежит, уставившись в потолок, не в состоянии двигаться. Всё ещё не в этой правде, всё ещё цепляется за отголоски сна, которые уже никогда не станут реальностью. И ему жаль. Ему чертовски жаль, что Бэк не взял его с собой.