Решение проблемы

Сенджу Тобирама прекрасно понимал, что он чувствовал к Учихе Мадаре. Злость, раздражение, желание разобраться раз и навсегда, рассказать ему, как надо жить, заставить жить, как надо. Тобирама знал, как надо, как будет лучше для строящейся Конохи. Но Тобирама не мог. Потому что сделал бы только хуже: и Мадара слушать и слушаться не станет, конфликт с ним только обострится; и Хаширама будет крайне недоволен, ведь это его лучший друг, и он просил младшего брата не лезть, сказал, что сам разберётся с Мадарой. «Лучший друг с привилегиями», – зло усмехался про себя Тобирама. Но кто он был такой, чтобы запретить своему брату выбирать себе друзей? Кто он был такой, чтобы решать, с кем его брату ложиться в постель? Пока это не угрожает ни жизни брата, ни деревне, он не имеет никакого права указывать. Он знал, что Мадара много значит для брата, ради Мадары брат однажды чуть не вспорол себе живот, но надеялся, что таких ситуаций больше не будет, надеялся на благоразумие Хаширамы. Оставалось только надеяться. И всегда быть настороже.  Всё, что Сенджу Тобирама чувствовал по отношению к Учихе Мадаре, можно было охарактеризовать одним словом: напряжение. Мадара Тобираму сильно, неимоверно напрягал. Конечно, так реагировать на провокационного и непостоянного Мадару, означало проявлять слабость духа. Тобирама это прекрасно понимал. Но даже при таком понимании периодически возникающее желание избить Мадару никуда не девалось. Всё, что мог Тобирама, это держаться. Хотя бы внешне показывать, что силён он не только в техниках, но и духовно, что он спокоен. Это давалось с трудом. Ещё и братец совсем не помогал разрешиться этой ситуации, а только усугублял её. Глупый братец, видимо, надеялся, что ситуация разрешится сама собой, что там видно будет, что Мадару надо просто окружить любовью и заботой, и он станет добрым и хорошим. Со временем, как-то сам собой. Как-то естественно. Но так не получалось. Тобирама всё понимал. И изображение дипломатии иногда выматывало. Он ревновал. Ревновал своего периодически слишком доброго, наивного и глупого старшего брата к Мадаре. Тобирама считал, ещё с детства, Мадару отвратительной компанией для Хаширамы. И Тобирама знал, что он прав. И хоть он и знал, что прав, лучшим другом Хаширамы был Мадара. Не сам Тобирама, умный и рассудительный брат, а этот импульсивный, злой, резкий, эмоциональный… И очень вредный, таящий опасность. Тобирама знал, однажды Мадара проявит себя. За ним всегда надо следить. И он всегда за ним следил. И оберегал брата от него, как мог. А потом, в один не слишком прекрасный день, Тобирама с некоторым удивлением вдруг обнаружил, что ревнует Мадару. К брату. Очень уж они с братом близки. Но Мадару Тобирама воспринимал как полуврага, и факт того, что он ревнует такого полуврага, слегка настораживал. Он рассуждал. Мадара не совсем враг всё-таки, но и не совсем друг, он следил за Мадарой давно, он никогда ему не доверял, но много наблюдал, изучал, он привык к его внешности, и даже считал Мадару красивым. Не мог же брат выбрать кого-то некрасивого… И да, Мадара плюс ко всему очень раздражает. Подводя итог, дело в привычке. Привык к Мадаре – вот и ревнует его к брату, по инерции. Да и не мог Хаширама избрать в свои лучшие друзья кого попало. Не мог… Но и сам Тобирама понимал, что что-то в анализе ситуации он упускает, и что ревновать Хашираму к Мадаре это нормально, но Мадару к Хашираме несколько иррационально. Поэтому Мадара злил его ещё больше, сам факт его существования в этом мире злил. И такой мир, в котором надо имитировать дипломатию и политкорректность, тоже злил. Это просто выводило из себя. Тобираме казалось, Мадара всё видит. Всё видит, и доволен тем, что видит. Но может быть, это была паранойя. Им надо было просто подраться или сразиться: насмерть или как получится. Всё бы решилось, проблема бы отступила, а может, и совсем бы исчезла, а что более вероятно, повлекла бы за собой череду проблем посерьёзнее... Но Тобирама знал, что Хаширама не захочет такого сражения. А ещё Тобирама понимал, что Мадара тоже это знает. Напряжение продолжало расти. Был и ещё один план, в котором Тобирама хоть и признался себе, но озвучить не решался даже в одиночестве. Как-то стыдно было такое озвучивать. Было бы очень стыдно, даже если бы этот план реализовался естественно сам собой. Да и не могло такое получиться само собой. Здесь Тобирама вовсе не был в себе уверен, но периодически об этом думал: лечь в постель с ними третьим. Даже от такой мысли он, бывало, краснел до кончиков ушей. Куда там сказать вслух или предложить?!                 Мадара раздражал Тобираму словами не выразить как.

***

Мадара пьян. Это Тобирама замечает сразу, и хочет даже что-то высказать по поводу такого состояния Мадаре, но потом понимает, что это было бы глупо, что это не его дело, что они, в конце концов, на горячих источниках, и каждый отдыхает, как может, и пить никому не запрещается. Тобирама пришёл в комнату брата (и Мадары, конечно), чтобы кое-что сказать (разумеется, брату), это внезапно посетившая мысль по поводу соглашения с одним из кланов. Да, на источники приходят отдыхать и расслабляться, а Тобирама не очень хорошо умеет это делать. К тому же он трезв. А Мадара пьян. Пусть и не слишком сильно. Мадара сидит на полу, юката его распахнута на груди, глаза сверкают. Он выглядит слегка безумным (как обычно). – Иди сюда, – вдруг говорит он Тобираме. Прежде чем подумать, Тобирама делает шаг к нему. Мадара поднимается с пола и быстро преодолевает расстояние между ними. Глаза его близко, радужка чёрная, сливается со зрачком. Тобирама смотрит. Мадара улыбается. От Мадары пахнет сакэ. Тобирама морщится. – Где ани-джа? – Сейчас подойдёт. Подожди его здесь. Мадара слишком близко. Тобирама уже несколько раз пожалел, что пришёл сюда, и сказать, что зайдёт позже, будет нелепо, да и позже этим двоим будет не до него, он знает… Лучше б он вообще просто записал свои умные мысли где-то и показал потом. Зачем он сюда пришёл? Не стоило. Тобирама зол на себя, зол на Мадару, и на Мадару он зол уже давно, но сейчас это ощущается так остро. И ведь сказать «отойди от меня!» будет весьма недипломатично. Но всё же говорит: – Отойди. Ты чего? И понимает: неискренне. Ему не слишком хочется, чтобы Мадара отходил. Вообще не хочется. Мадара целует Тобираму и тут же получает удар в грудь. Удар, правда, слабоват, скорее, Мадару просто оттолкнули. Тобирама зол, но ещё больше растерян: – Что происходит?! – Голосу не хватает суровости. – А как же ани-джа? – Это всё, что тебя волнует в такой момент? Только брат? – Смеётся Мадара, – Мы говорили с Хаширамой о тебе. Хоть Тобирама и занимает оборонительную позицию, он не знает, что хочет сделать с Мадарой: то ли ударить, то ли поцеловать самому, то ли разобраться, что это было, тревожит, что именно они с братом о нём говорили, и одновременно весело. Уходить он уже точно не намерен; а на губах это странное ощущение, слишком мимолётное, слишком недостаточное. «Ты не против продолжения», – это читает он в выражении лица Мадары. – Выпей, ты здесь, чтобы отдыхать или чтобы со мной драться? – Мадара отходит к столику с бутылками сакэ и едой. Тобирама идёт следом, садится, наливает себе и пьёт. Он не удостаивает Мадару ответом, да и не нужен ответ. Мадара тоже пьёт, придвигается ближе. – Ты говорил с братом обо мне…– начинает Тобирама. – Ты же сам, – Мадара с почти добродушной улыбкой проводит рукой по бедру Тобирамы, слегка сдвигая юкату, – ничего не скажешь. «Встать и уйти? Нет. Не хочу». Когда Мадара целует во второй раз, Тобирама просто перехватывает инициативу. Мадара вцепляется в его плечи и не собирается уступать. – А, вы уже начали? – Хаширама входит в комнату в полотенце на бёдрах, и с его волос капает вода.