эсфирь

1. лес напоминает ловушку. он живой, громкий, болезненный, тошнотворный, страшный, ломающий кости и оставляющий инвалидом. ветки – натянутая тетива, копья с отравленными наконечниками; движения литосферных плит и землетрясения, невзорванные кем-то бомбы. в любой момент умереть, разлететься на куски и снова собирать себя, теперь буквально – больше не человек, даже не труп, остатки мяса и ни одного вразумления. не мыслю, не мыслю, в такие моменты, наверное, даже нет осознания смерти. у леса вспорото брюхо и аккуратно сложенные скелеты животных и людей с обглоданными костями и цветущими рогами. коллекция пустых глазниц и просьб о помощи. как жить, как здесь жить, как выжить. в нем молчание отражается эхом. между деревьев всегда пять тысяч глаз. не человек, не зверь, существо из сознания. вырванное из кошмаров и из-под кровати. у него есть руки, способные дотянуться только до неба. есть корни, которые удерживают равновесие; прорастают цветы, чтобы меньше пугать. и зубы. он действительно кусается. † лука всегда рядом. они как будто перевязаны веревками с узлами иррациональности, нитками с одежд мертвых людей, колючими ядовитыми лианами, неверными представлениями друг о друге (хищники, охотники, жертвы, святые). они как разбросанные по поляне ягоды, которые собирают обязательно в одну корзину, как одна и та же песня, но с разными словами, как встреча южного и северного ветров, закруживающихся в смерч. лука всегда рядом, но не когда марку хочется разбить голову от беспомощности. вовремя хватает за воротник и осознанно душит, останавливая марка; держит нож наготове, чтобы не опоздать; закрывает рот рукой, потому что слова марка, как проклятия и укусы за гноящуюся плоть; закрывает глаза и уши, потому что теперь знать обо всем ему не обязательно. теперь чем меньше марк знает, тем спокойнее луке. прикрывает сердце ладонью, чтобы оно не разорвалось от сумрачности. у марка больше ничего не под контролем (как и у луки, но об этом никто, кроме них двоих, не догадывается), он чувствует себя лишним и на прицеле. марку бы смеяться, но у него сжато горло. не руками луки. ему словно перетянуло глотку венцом клятвопреступления, раздробило кадык и парализовало нервы – марк больше не волнуется о том, что его ненавидят и не понимает, когда его хотят пожалеть. все это было сделано всеми, кто не лука. лука обаятелен в своей осторожности с марком. относится к нему одновременно, как к чему-то хрупкому и как к ядовитому дыму, которым их травили при побеге. это даже немного льстит. лука не дал утонуть ему в болоте и темноте, и потом раненными руками в кривые лопатки подтолкнул в овраг (из которого сам же и доставал. марк так и не понял, для чего это было сделано, но непредсказуемости луки теперь хочется остерегаться). иногда лука напоминает марку змею в кроличьей норе – со славной улыбкой и ядовитыми клыками. напоминает волка в овечьей шкуре – красивом плаще. пришитое намертво, чтобы невозможно было сбросить, открыться, показать, что у него прячется под кожей: марку интересно. лука был для него острым ножом, который так и не перерезал ни одной глотки. они никогда не были близки – марк избегал привязанностей с самого начала (не стать лидией, не стать андреем, не стать никем из них). сейчас, когда они остались одни, хочется чтобы они были, может быть, друзьями. или напарниками: приятно знать, что есть человек, который прикроет твою спину. есть проблема: лука не верит ему. вообще никому не верит. настолько, что марк видел, как лука насилует себя бессонницей каждую ночь. лука теперь чаще привлекает внимание. к поцарапанной щеке, испачканной в крови одежде, запутанным волосам, новолунию под глазами, солнечным поцелуям в уголках губ – они кровоточат. лука пытается улыбаться каждому, чтобы они перестали бояться. и всегда хмурится марку (он сравнивает морщины на лбу с волнами в реке, видел, как кто-то в ней давно утонул) – смелая открытость. приятно. лука порой убивает своей искренностью. прячет лицо в воротнике плаща, сжимает холодную руку марка и признает, что не знает, что ему делать. марк тоже не знает. они настолько все запутали, что проще вернуться туда, откуда начали и ждать, когда они все вымрут. упрямство не позволяет. поэтому ломают ноги и продолжают искать его. 5. марк просыпается от скрежета. сон медленно рассеивается, он чувствует холод, неудобный твердый пол, который вдавливает ребра в легкие, и как в голове сверлят дыры. он приподнимает голову: кровать пустая, одеяло смято. лука, наверное куда-то ушел, марку сейчас в принципе без разницы, он залезает на матрас, стараясь не растерять сны и робкое тепло. что-то тревожное чувствуется в этой тьме. в марка врезаются еловые иголки; кровать, как капкан – схлопнется, сдавит. просыпаться не хочется, хотя уже ничего не снится и он больше никогда не увидит (хороших) снов. темнота рассеивается вместе со стуком закрывающейся двери и громких, беспокойных шагов. вовнутрь проникает кусачий туман. марк готов к тому, что его убьют, или ему просто хочется этого. он устал: нет привычного желания разглядывать силуэт луки и пытаться понять, кто ему явился; нет сил даже открыть глаза или подняться с подушки. о, он готов разложиться здесь, не дойдя до эдема. и все же, он все еще жив, разлепляет слипшиеся губы и спрашивает: – где ты был? – нам срочно нужно уходить отсюда. – лука холодными руками касается лица марка, чтобы он быстрее проснулся, поднимает его, убирает с плеч одеяло и накидывает вместо него новую (относительно) куртку. с глаз спадает пелена, и марка словно приходит в себя после наркоза (не уверен, что когда-то был в таком состоянии, но в голове точно рисуются ощущения). стряхивает с себя наваждение и вздрагивает от собственных пугающих мыслей о своей смерти и необъяснимое равнодушие к луке. возвращает к нему взгляд, сжирает каждое движение рук и детали лица: красные щеки, новая царапина, кудрявые пряди, падающие на глаза – впечатывает этот образ в память и в грудь. никогда еще не видел луку такого растерянного и одновременно заботливого. – что произошло? – ты ничего не слышал? – лука натягивает на него ботинки, сам завязывает. торопиться, шнурки вылетают из рук, – у нас вся дверь расцарапана. – ты думаешь, мы в лесу не одни? – а ты думаешь, мы одни? марк не отвечает. скучает по городу. он был ужасно суетливым, но все равно марк ощущал себя в нем спокойнее и в безопасности. даже, когда подростки вокруг разбивали колени, локти, лица, головы или харкали кровью из-за разрастающейся эпидемии. лука поднимает его, засовывает в карманы новой куртки редкие вещи марка, о которых он постоянно забывает: еле живая зажигалка, камень в форме кольца, очки с треснувшим стеклом, которые марк украл у психолога. – куда мы пойдем? – туда же, куда и всегда. лука забирает их рюкзаки и с грохотом захлопывает дверь бункера. † казенное небо плачет серебром. марк ниже натягивает капюшон новой куртки, которую ему нашел лука. повторяет его шаги – здесь болотистая местность, отступится – утонет. умирать марку совершенно не хочется. мир, конечно, не самый дружелюбный и ненайденный эдем не его мечта, но что-то в жизни марку невероятно нравилось. – не отставай. марк ускоряет шаг. становится невнимательнее, потому что больше не обращает внимания на следы, быстро тающие, задумывается о чем-то, что не может сформулировать и правой ногой тонет в трясине. – черт, – лука ругается над ухом. больно сжимает предплечье, не давая марку упасть. вытаскивает к себе и сажает под деревом, в корнях. – замерз? – немного. – посиди здесь, я скоро приду, – лука сжимает в своих холодных ладонях холодные руки марка. теплее не становится, но в груди разливаются кипяток и растопленный шоколад. марк старается сохранить это чувство, чтобы не обращать внимание на морось и онемение, из-за которого мысли в голову не лезут. возвращается быстро. марк сейчас замечает в него за спиной новый лук и тушу зайца. вопрос вырывается сам собой: – что ты чувствуешь, когда убиваешь? лука просит сложить его ладони, высыпает в них темно-синии ягоды. пожимает плечами, но марк ему не верит – столько раз насмерть пронзал животных, возможно, перестал обращаться внимание на ощущение, но как решился в первый раз? или было совершено неважно на это, как и на чувства марка? – они точно съедобные? луку задевает его недоверие. он сгребает одной рукой ягоды обратно и сразу все кладет в рот. – можешь подождать, пока я не умру. – не обижайся. лука высыпает ему еще горсть ягод и разводит костер. марк придвигается ближе и чуть не обжигается. смотрит завороженно на пламенные языки и как лука разделывает мясо, аккуратно срезая мех. что они будут делать в эдеме? продолжат убивать, умываться ледяной водой, колоть пальцы о шипы и бояться шорохов? что, если они уже нашли его? – как ты поймешь, что мы попали в эдем лука замирает. собирается с мыслями. оставляет разделанный труп и садиться рядом с марком – в глазах вместо пламени играются языки темноты. – в нем должны быть хорошо, – говорит он, переплетая свои пальцы, – в нем мы не будем ни в чем нуждаться. не будет страха и тревоги. а ты..? – марк не дослушивает вопрос и уже знает, что его эдем – это скейт-площадка, на которой луке разрисовывали тело красками и кровью, – все еще злишься на меня? марка словно вздергивают на верквке. сдерживается, чтобы не коснуться руками шеи или губам. – может быть, немного. – простишь меня? – простил. пахнет пеплом и жаренным мясом. дым выклевывает глаза жемчужным клювом серой воро́ны. марк старается не заснуть от голода и иногда играет в гляделки с лукой: не может отвести взгляд, сморгнуть морок и, кажется, пытается запомнить каждую черту лица, впечатать не в память и кончики пальцев. неподалеку слышится искусственный стрекот. что это? кажется, замирают даже жужжание огня и визги ветра. лес перестает шептать и тянуть свои лапы к чужому горлу, чтобы задушить или разрезать его надвое. марку не нравится такое затишье. он поднимает и смотрит в темноту, откуда слышится стрекот. – что там? – сейчас посмотрю. – марк? – взволнованно начинает лука. – не бойся. он выпутывается из корней, делает несколько шагов к звуку, выходя из кольцо света от огня. впереди ничего не видно. вытягивает руку и чувствует, как темнота переплетает с ним пальцы. – я пойду с тобой. – не стоит. он уходит далеко вперед, утопая в гниющей листве. в волосах, как в лабиринте, теряется последний снег. он уже не слышит беспокойного дыхания луки, но вместо этого чувствует, как его обнимает смерть. касания неприятные, костлявые. у луки тоже кости наружу, которых не смягчает даже шерсть плаща, но быть прижатым к нему было намного лучше. сейчас ему в лицо тепло дышит что-то инородное даже этому лесу – он отводит пять тысяч глаз от марка и от земли, где он стоит. все звуки механические, даже громыхание сердца. здесь хуже, чем в аду. марк, кажется, впервые понимает, что значит настолько сильно бояться. ему не страшно умереть, но он не знает, что будет после смерти, что будет с лукой после его смерти. стрекот теперь звучит в ушах. что-то кусает ногу и по телу протекает дрожь, как после онемения. если коснуться деревьев и слиться с ними больше не будет страшно? † – марк?.. 2. земля теряется. вместе с ней теряется марк. зависает где-то между ветками и корнями, запутавшись в людской паутине. чувствует себя полным придурком. гребанные ловушки. он попал в гребанную ловушку. лучше бы свернул шею, за это не было бы так стыдно. марк застревает в узлах и понимает, насколько он беспомощен в лесу без луки. делает вывод, что ему почти страшно, потому что руки начинают трястись. марк нервно сжимает узлы охотничьей сетки, чтобы это скрыть. для кого ловушка предназначалась? оленя? где лука? марк смотрит вниз – голова кружится от чужеродной радости, потому что видит их. они кажутся очень маленькими и достаточно растерянными. все, кроме луки. думается, что он привык к такому или старается привыкнуть (марк вспоминает рассказ луки о том, как он на мосту спас одного из вторых, а потом его убили). у луки в себе поразительно получается соединять злость на кого-то из них двоих и досада на самого себя. марк только что себе обещает больше не уходить далеко от всех, когда лука просит об этом, больше не создавать ему лишние проблемы, быть рядом и, возможно, постараться для луки стать тем, кем является он для всех. видит, как лука подходит ближе к нему и задирает голову, складывая руки на затылке. так он кажется более расслабленным. – высоты боишься? – пока нет. – это хорошо. лука просит кого-то залезть на дерево и обрезать узел. протягивает давно уже ржавый нож и просит не слишком сильно бояться и проклинать. – я упаду. – я тебя поймаю, – клянется. марк, если честно, не особо ему верит сейчас. лука говорит, что на самом деле, он не так высоко висит, в доказательство подпрыгивает и дотрагивается ладонью до кармана на брюках, в котором марк прячет разбитые очки. показалось, что коснулись чего-то слишком сокровенного – сознания; убийства. туман застилает глаза и сушит горло, от безделья мысли мешаются с видениями: лука снимает с плеча лук и стрелы, наверное, выстрелит марку в глаз, нет, убирает рядом с деревом, к которому подвешен марк. в глазах рябит от чужого света (не от солнца, его нет последнее время), он следит глазами за каждым шагом луки и хочет понять, как он относится к нему и к тому, что с ними случается все это время: ничего хорошего ни с одним не бывает. марк иррационально воспринимает лес живым существом с разумом в корнях и думает, что он хочет побыстрее от них избавиться, раз они перестали друг друга убивать. – откуда здесь ловушка? – скорее всего давид оставлял. или я. – вы заходили так далеко? – не помню. нож над головой опасно скрипит о дерево и веревку. жить с осознанием, что он скоро упадет, но когда именно неизвестно, то же самое, как жить с осознанием скорой смерти или приближающегося конца света (хотя, что-то схожее с этим они уже пережили). лука отвлекает его разговорами, но взглядом следит за движениями рук с ножом. вторые отвлекаются на разговоры и ленты ниток, торчащих из одежды. марк отмечает, что всеобщая страдающая безмятежность иллюзорна и наиграна. пахнет лопнувшим электричеством. – сейчас. марк не успевает ничего понять. чувствует сильные руки, сжимающие ребра. и потом спиной – чужую грудь. они действительно упали, или лука сделал это специально, может быть, он потом спросит у него об этом. марк начинает чувствовать онемение в руках; отпускает переплетение сетки и практически не может пошевелить пальцами. боли нет, но он чувствует кости луки. – удобно? – не особо, – признает марк. их с обеспокоенным шепотом обступают вторые, задают какие-то вопросы, которые остаются услышаными. лука цепляется ладонью за плечи марка и поднимается вместе с ним. просит не шевелиться, выпутывает из сетки. и больше ничего не говорит. сейчас почему-то хочется умереть, на вот этих руках, и попросить поцелуя лоб или медленной кремации. лука выбивает из головы все дурные мысли – стягивает с него сетку. марк только послушно повторяет чужие движения, скользящие по его рукам, шее, туловищу, ногам. лука поднимает их на ноги и просит вторых не лезть (в ловушке и так тесно). – не спеши, – лука обвивает его талию левой рукой, чтобы не упал, выпутывая его из сетей. марка прошибает. он хватается ладонями за предплечье луки и на пару секунд перестает дышать: в груди крыльями перебиваются птицы и бабочки. ощущается, как болезнь, простуда, лихорадка, но марк точно не болен (только если немного на голову, ему об этом уже говорили. лука, кажется, в том числе). абсолютно новое ощущение, от него ноют зубы, сводит челюсть, кровоточит, как от сладостей, нет, марк прикусил язык. – испугался? – да. нет. осознание ударило слишком резко и ярко. лука позволил держаться за себя все время, пока выпутывал марка из ловушки, запутывая в новые узлы, пострашнее. имена им давать не хочется. лука позволяет держаться за его плащ все оставшееся время, никому проще от этого, конечно, не становится, но марк пытается. лес в его взглядах искажается в чужое лицо. смотреть в деревья – видеть отражение, но он словно испарился. марк не чувствует себя и это слишком странно. осознания еще никогда не были такими. ни когда он понял всю их незначительность и бесполезность, ни когда понял, что убил человека, ни когда до него дошло, насколько он ошибся в лидии и в том, что они вместе создали, ни когда решил, что лука станет лучшим лидером. хочется на время избавиться от головы или отдать ее на хранение луке, может, ему будет понятнее то, в чем марк не хочет разбираться. – у меня после тебя синяки останутся, – безобидно говорит лука, – не знал, что у тебя такие сильные руки. – мне почти не жаль, – говорит марк. могу еще что-нибудь от себя оставить, если ты не против, если хочешь, если, – можешь тоже мне пару синяков подарить, у тебя руки сильнее. – никогда не слышал от тебя такого бреда. – не разочаровывайся во мне еще больше, ладно? – сказано больше в шутку, но поражает искренностью. – постараюсь. пока лука выпутывает иголки из рыжих волос, успевает стемнеть. они решают остаться на ночь здесь. марк не винит себя в том, что задержал всех, потому что они никуда не спешат и неизвестно куда идут. лука ищет людей, марк идет за ним, вторые ищет надежду, остальные нашли смерть. марк мог бы даже попасть еще в пару ловушек, чтобы придать их действиям больше смысла. † всполохи огня ластятся к ногам, как доверчивое животное, которое может укусить. марк неосторожно близко подносит ладони к костру. жар облизывает пальцы, как любимое лакомство. несколько жизней назад им рассказывали, что происходит с кожей человека, когда она горит. пару лет назад марк видел это собственными глазами. смотреть было больно; дым выжигал глаза. не сформировавшаяся система моральных ценностей расшаталась, распавшись на несколько сотен деталей: закатились под землю, спрятались в чужих карманах, остались не-здесь. починить невозможно, но он пытается. – не обожгись. "спасибо за заботу". марк молчит. марк долго смотрит на профиль луки и не дожидается, когда на него обратят внимание. лука всегда занят всеми остальными: потерянными, беспомощными, наверняка обиженными, тошными (по мнению марка). точит им стрелы, собирает ягоды, жарит мясо, ищет новую одежду. ну, золото. лука до банального внимателен и совершенно не искренен в своей заботе. словно все время от кого-то прячется. скрывает мысли, намерения, сомнения во внутренних органах, до которых не добраться, пока лука живой. марку почему-то всегда казалось, что грудная клетка у луки пустая. только кости ребер, образующие ловушку. если марк залезет вовнутрь, то обязательно лишится, как минимум, пальцев. максимум – головы со всей ее тяжестью (избавиться от нее порой очень хочется. например, когда марк слишком много думает о том, как он ошибся, сделав лидию их лидеркой, или когда они пытались избавиться от ученых. и тяжелее всего, когда лука; он... сложный). огонь шипит вместе с неожиданно возникшим спором. лука недовольно обводит всех взглядом (показательно, наверное, игнорируя марка) и просит всех заткнуться. марк снова впечатлен, как в первый раз, когда он не позволил кому-то из вторых упасть в овраг. марк стоял в стороне и много размышлял. когда лука нес на спине девчонку, чье имя у марка так и не получилось запомнить. когда смог убить только нескольких зайцев (как иронично) и остался голодным. марка ломает: кто лука для них? деревья над ними зло скрипят стволами. напоминает ругательства. на волосы сыпятся иголки, теряясь в кудрях. там на ветвях русалки с перерезанными ртами грустно поют об убийствах. марк как-то обсуждал это с их психологом до того, как свернул ему шею: об отсутствии искусства в их нынешнем мире. и об отсутствии гуманности. не то чтобы искусство всегда изображало любовь к человеку, но что-то в нем было. что-то, о чем марк не узнает. лука резко встает, задевая плащом лицо марка = заставляя осознавать, что все это время он не сводил с луки взгляда. говорит, что уже слишком поздно. и что сегодня дежурить он снова будет один. марк резко опускается на жестокую землю, бьет затылок, подкладывает руки под голову. лука подкидывает в костер несколько веток. смотрит, как он вспыхивает искрами – складывает их в карманы и тяжело дышит в небо, подняв голову к небу. марк тоже смотрит наверх. на звезды. пытается вспомнить названия созвездий. – когда ты в последний раз отдыхал? – допустим, в прошлой жизни. – не хочешь сегодня поспать? – спрашивает марк, – хотя бы полночи. я тебя заменю. различает ковш из звезд. медведица. – не стоит, – голос луки звучит приглушенно. он не оборачивается, поэтому марк сверлит в его затылке кроличью нору, в который хочет спрятаться. – я же должен как-то заслужить твое доверие. – это плохой способ. – предложи хороший. – я не хочу получить нож в сердце от тебя. опасность. лука чувствует ее постоянно: сжимает в руке лук до разрыва кожи, не досыпает, постоянно всматривается в лес, следит за каждым, особенно за марком. до чего он себя доведет в итоге, если всегда настолько в тревоге – она ощущается еловыми иглами в горле, нитками тумана под утро, от которого становится холоднее, лука перестает походить на человека после их второго знакомства (или третьего. или первого. марк думает, что они в итоге никогда друг друга не знали, только додумывают, как если бы лука был полностью создан им, как герой какой-нибудь легенды, марк назвал бы его не лука, а данко, например, или орфей, или эсфирь – совершенно незнакомое имя всплывает в голове, но марку оно нравится). лука не похож на зверя, в отличие от некоторых из них. лука становится ходячим трупом, которого скоро придется целовать в лоб и сжигать вместе с ними всеми. – ты думаешь, что я могу с тобой так поступить? – я думаю, что ты способен на многое. – это одновременно льстит и оскорбляет, учитывая твои слова про нож. ему просто хочется, чтобы лука начал ему доверять. начал разговаривать с ним ни о чем, как это делают вторую. разрешал бы ему брать хотя бы стрелы, чтобы подать луке. вслушивался в советы или хотя бы просто слушал о чем говорит марк. он никогда бы не подумал, что ему так сложно начать доверять. видимо, слишком провинился. перед вторыми и лукой особенно. – спокойно ночи, марк.  † под утро марк чувствует, как пытаются залезть к нему в голову. чужие теплые пальцы теряются в кудрях, запутывая их в узлы, кажется, что сейчас перемешают мысли, сны и реальность – ощущается вивисекцией. он резко поднимается и врезается луке в висок. не спешит отстраняться. лука застывает, кажется, от страха или беспокойства, удивительно, что в этой бездне усталости еще можно найти что-то дышащее подобием эмоций. ?? неожиданно становится спокойно. ветер продолжает шелестеть и шевелит в груди мертвых птиц, застреленных лукой к ужину. марк готов согласиться на то, чтобы лоб гвоздями прибило к чужому виску, руку – к волосам; и просидеть так оставшуюся жизнь. лука наконец-то отстраняется и заставляет этим весь мир вокруг ожить. становится шумно и беспокойно: лес с бункерами-ранами, без выхода и бесконечными смертями – самое неприятное существо; погружает в себя, как в ловушку. ветер заправляет волосы за уши, туман рассеивается, чтобы марк смог увидеть расстеряное лицо луки. – последи за ними, – просит он, указывая на вторых. – найду нам завтрак, – встает, поправляя плащ. и добавляет, словно читая мысли, – я учусь тебе доверять. это хороший вариант? марк садится. трет глаза, слыша удаляющиеся шаги луки. смотрит на спящих вторых и не понимает для чего за ними наблюдать всю ночь. с ними ничего не случится и вредить другим они не научены – им ни разу не давали держать оружие в руках и не рассказывали, как можно убить, в отличие от. конечно. лука всегда рядом. марк уверен, что если сейчас обернется, то увидит его неподалеку. поэтому не делает этого. не хочет подтверждать свои мысли о том, что он способен убить вторых. марк думает, что и лука понимает: делать это незачем. и все равно не доверяет. холодно и беспокойно, как и всегда. марк осматривает всех спящих, отмечает, что все они все еще дышат и понимает, что не знает никого по имени, но помнит каждое лицо (даже тех, кого здесь нет). луки не было долго. марк за это время успевает вспомнить все стихи, которые они когда-то учили, придумать тридцать вариантов фразы "лука, я больше не собираюсь никого убивать", осознать, насколько он перед всеми виноват, и что, наверное, они его не убили, только потому что рядом с ним все это время был лука. он возвращается практически бесшумно. опускает на землю рядом с костром плащ, в который сложил ягоды. будит вторых и благодарит марка за помощь. – я ничего не сделал. – ты не позволил костру потухнуть. насколько символически это прозвучало? ягод катастрофически мало и разбирают их очень быстро. марк цепляет небольшую горсть и видит, что лука не притронулся ни к одной. – ты не ешь. – не хочу. марк не верит ему. раскрывает его ладонь и высыпает половину ягод. лука привычно хмурится и марк еле сдерживается, чтобы не коснуться чужого лба. в ответ рвет губы в полуулыбке и озвучивает только одну из своих тысячных мыслей: – скоро пойдет снег, – говорит он, глотая ягоды, – не хочешь остановиться где-нибудь? 4. марк не уверен в своем бесстрашии и фобиях. он знает, что значит прятаться ночью под пледом, когда боишься темноты; как сжимается нутро, когда под ногами не видно дна и не чувствуется земля; каково это, когда во время сна сковывает тело и постепенно понимаешь, что не можешь дышать. все это ему рассказывал психолог, о каждом страхе он читал когда-то в прошлой жизни, но не помнит, чтобы испытывал онемение разума и непослушание тела из-за того, что боишься. марк честно готов признаться, что побаивается леса. потому что не знает его и порой понятия не имеет чего от него ожидать. может, его захочет убить дикий зверь или под ногами неожиданно исчезнет земля – почему-то это постоянно кажется вполне возможным: он окажется рядом с ядром и оттуда дойдет до ада, все дороги должны вести к нему, даже если заблудиться. марк замирает, вырывая себя из задумчивости. где лука? он чувствует растерянность, и ему бы хотелось назвать тревогу в груди беспричинной, но не может, потому что ногу обвивает спиралью. это то, о чем марк постоянно думает: лес вместо подарков подкидывает сюрпризы неприятностей, обвязанные праздничной лентой. – не шевелись, – почти не слышно произносит лука. как будто над ухом. марку хочется обернуться, чтобы посмотреть, насколько он далеко, но не решается. – и не бойся. она не навредит тебе. дыхание застывает. очень хочется говорить. хочется засыпать луку вопросами: насколько она большая? ядовитая? я умру? ты поможешь мне? как от нее избавиться? как я не обратил на нее внимания? будешь высасывать яд? вылечишь меня? пожалуйста, помоги мне. господи. марк чувствует себя глупцом. не нужно было напрашиваться идти с лукой на охоту. сидел бы в бункере и все было хорошо. никаких проблем, никаких бед, сегодня лука вернется еще более уставшим, чем обычно. надеюсь, не один. марк прикрывает глаза, слыша осторожные шаги за спиной. еле дышит – он как будто в сонном параличе, или коме. самообман мешается с реальностью: он не боится; ничего не болит; представляет, что запутался в корнях дерева или в их порванной сетке, потому что это такие пустяки, споткнулся, упал, схватился за протянутую руку луки то ли, чтобы принять помощь, то ли, чтобы утянуть к себе. чувствует наступающий мороз, когда лука обхватывает ладонью его левую ногу. и через секунду петля исчезает. шевелиться не хочется. он бы сейчас упал на траву, на жесткий матрас, даже на пол и пролежал бы, не шевелясь, до конца света. плечи обвивают чужие руки. лука куда-то ведет его, потом сажает на упавшее дерево и просит на него посмотреть. марк открывает глаза и слепнет: лука, как звезда. красивый и недоступный. яркий, холодный, далекий, мертвый – в голове от такого кусачий туман, выгрызает сюрреалистично идеальный образ из сознания. лука спрашивается, как он? нормально. он чувствует себя нормально. какая ирония. жаль, марку сейчас (ненормально). у него вместо сердца вечный двигатель со скачущей стрелкой из "он мне нравится" в "это был отвратительный эпизод моей жизни" и обратно. марка выворачивает наизнанку, и он не знает, на какой эмоции сосредоточиться. хочется отключить чувства и оставить только мысли. – испугался? – нет. – врешь. насквозь. видит и пронзает. лука отнимает руки от его плеч и просит подождать здесь. он будет неподалеку, марк все время будет видеть его. не бойся оставаться один, клянусь, ты никак не пострадаешь, говорит лука, когда марк хватает его за рукав плаща, и мягко освобождает руку. марк опускает голову, смотрит на разодранные ботинки и не понимает, что с ним сейчас было. правда, испугался? змеи? это иррационально. или боялся умереть? в этом есть немного смысла – не хочется оставлять луку одного, и сам он вряд ли бы хотел в одиночестве искать эдем, не просто так позвал марка с собой. почему они оба так избегают одиночества? может, людям несвойственно надолго оставаться одним – есть в этом какой-то замысел. марк, наверное, однажды сойдет с ума, если продолжит так много анализировать. голова болит. он теряют каждую мысль, не дает новым возникнуть, сосредоточившись на трещинах на земле, опавшим и гниющим листьям, считает, сколько муравьев пробегает мимо, прислушивается к свисту стрел – лука рядом. в ушах звенит от сизой тишины. пока он не осознает, что звон был слишком коротким и резким. марк вскакивает, оборачивается, чтобы увидеть фигуру луки: он прижимает руки к лицу, в ногах лежат лук и труп кролика. надеется, что ему кажется, но у луки и правда все лицо в крови – как будто самоубийство. когда подходит ближе, видит разорванную тетиву. аккуратно за шею притягивает луку к себе, чтобы присмотреть к ране – она проходит от лба к скуле, рассекая бровь и веко; не понимает, насколько сильно пострадал глаз. он останется наполовину слепцом? марк берет его за руку и ведет обратно к бункеру, забывая про все остальное; он не задает вопросы, насколько луке больно, но прислушивается к каждому судорожному выдоху и разрешает впиваться ногтями в свою ладонь. сложно представить насколько ему больно и сколько всего он сдерживает внутри – на секунду захотелось стать хирургом, вынуть мозг луки и изучать, как работают его эмоции, что он скрывает и какие воспоминания у него остались. понимает, что это слишком жестоко с его стороны, да и лука никогда бы не доверился марку настолько. марку остается только довести его до бункера, попытаться вылечить и ждать, когда лука будет готовить делиться с ним самым личным и сокровенным. † марк умывает его лицо ледяной водой. аккуратно наносит мазь, пока лука до боли сжимает в ладонях найденную аптечку. думается, что ему вряд ли это поможет: как мазь излечит его от тревоги и навязчивых мыслей? они остались без ужина, лука – без лу́ка, и пока что без зрения (или навсегда). какой из него охотник, если целым остался только один глаз? из него у луки течет слеза, и марк совершенно теряется, но старается не показывать этого. с каким-то особенным трепетом стирает с щеки слезы, не позволяя луке полностью разобрать себя на осколки и без конца твердить о своем ничтожестве – нагнетает самого себя; некоторым людям такое свойственно, но марк искренне считал луку очень самоуверенным. – ты чего? – боюсь ослепнуть. и быть бесполезным. – не думал, что ты такой глупый. марк не уверен в том, как правильно делать перевязку, потому что крайне невнимательно слушал взрослых, но лука не жалуется, только касается пальцами бинтов, которые скрывают один глаз, проходится по ним вдоль всей головы, оказываясь снова рядом с раной. выглядит подавлено и марку хочется вырвать свой грешный язык. ищет подходящие слова, оставляя отпечатки рук на коленях и ребрах луки. кажется, он впервые понимает, насколько луке важно его зрение, насколько он привык пользоваться им, когда они идут по лесу – он всегда первым знает, где опасность и добыча, словно деревья нашеатывают ему и указывают ветвями, пока марк не решается посмотреть лесу в ответ (может, тогда, он бы не позволил змее заползти на него). – не переживай о глазах, люди теряли руки, ноги, головы или умирали, – марк забирает из его рук аптечку и накрывает плечи пледом, – все еще болит? – да. хочется его пожалеть, даже если лука начнет сопротивляться. видит, что ему сейчас сложнее всего скрывать свою слабость, и марк позволяет ему не скрываться – завтра или через неделю он снова будет крутым, голова взорвется от идей и разговоров об эдеме, может быть, за это время к нему снизойдет озарения, они будут знать, куда именно им идти и перестанут потерянно ходить по лесу, увязая в болотах и умирая от диких зверей. марк кладет голову луки себе на колени, пытается напеть какую-нибудь колыбельную, но понимает, что ничерта не помнит. в голове крутится мелодия и нет ни одного слова. марк подбирает из наугад, не заботясь о рифме и смысле; уверен, что лука не прислушивается к его полушепоту. в какой-то момент перешел на стихи, в которых помнил по четыре строчки "в окна бьют без промаха вороны крылом, как метель, черемуха машет рукавом", "в лоб целовать — заботу стереть. в лоб целую. в глаза целовать — бессонницу снять. в глаза целую". попытался пересказать учебник, который цитировал ему психолог "мысли, которые касаются чего-то личного, тесно связаны с нашими эмоциями. если вы поймете свои ощущения, то сможете распознать навязчивую мысль". не знает, что именно из этого помогло, но лука заснул – дышит ровно, но выглядит все еще беспокойно. что его волнует сейчас? тревога отражается в напряжении лица; у марка много предположений, что может мешать луке спать: зрение, эдем, предсказанные землетрясения, постоянная нехватка еды, поиск новых бункеров и заброшенных зданий, незнание, куда им идти, их безопасность (и особенно марка),. все это бесконечно давит на луку, словно луна всем весом давит на голову и плечи, и в горле застревает звездная пыль. есть ли способ успокоить его хотя бы на одну ночь? марк опускает руку на чужую кудрявую голову: волосы действительно мягкие. как колосья пшеницы – это кажется не его воспоминанием, но сейчас думать об этом не хочется. † становится холоднее. марку не хочется выходить на улицу: он каждое утро сильнее закутывается в плед и чувствует, как от шерсти чешутся запястья. вчера он разодрал их до крови и пытался весь день прятать под порванными рукавами. лука все еще привыкает жить с одним глазом, но даже так разглядывает новые секреты марка. залезает не под одежды, а к сокровенному и неприятному. – как это получилось? – ногтями. плед колючий. хуже ежиков. лука не оценивает. он ближе придвигается к марку – добровольно протягивает ему запястья. лука невесомо скользит по ним подушечками пальцев, чтобы не было больно. – нужно что-то придумать. – наверное. лука становится еще более зажумчивым и порой менее решительным. он учится прицеливаться левым глазом, и пока что плохо получается – стрела только пару раз попала в кору дерева. скорее по случайности, по словам луки, но марк с ним не согласен. он всегда наблюдает издалека. ему редко разрешают смотреть на тренировки, но марк не слушает советов. лука это знает и ничего не говорит ему. из корысти или из-за каких-то других желаний и идей. ягоды заканчиваются – или места, где они из собирают. у луки пару раз получилось поймать рыбу, но это сложно и хватает ненадолго (как и всего остального. вечным пока что остается только колючей, хуже ежиков, плед). луке порой приходит в голову идеи, которые марк ненавидит, при всей своей благосклонностью к луке и уважением к его способности выжить в лесу, выбравшемся из кошмаров (или это они выбрались из кошмаров?). он показывает марку, как правильно ставить ловушки и заставляет его делать это самостоятельно. марк немного в ужасе – стирает пальцы в мясо, пока завязывает и перевязывает узлы, не получая помощи. и уже очень хочется предложить луке съесть себя. вряд ли сытно, но надолго должно хватить – он сможет прожить без руки, рук, ноги, ног, возможно, головы. – какую же чушь ты порой несешь, – беззлобно, но хмуро отвечает лука, и марк понимает, что сегодня они, пожалуй, обойдутся без шуток. дождь неприятно бьет по плечам. хочется скорее вернуться в бункер. можно остаться голодными, но марк выбирает поломку ладоней и задушенную веревками тушу тетерева. у луки работать с ловушками получается намного ловчее, и марк одновременно завидует ему и молиться, чтобы он помог. в что тысячный раз показал, как раскрыть ловушку и достать труп. даже уже согласен, чтобы лука сделал это его руками, оставив синяки на запястье, может так, у марка начнет получаться? зато он пока может радоваться, что луке в голову не пришло учить его разделывать мясо или ощипывать перья. слышит тяжелый вздох над ухом и чувствует, как лука сильно задевает плечо марка. – ученик из тебя не особо старательный. – признается он, отодвигая ладони марка от мертвого тетерева. – в прошлой жизни я ненавидел физику, поэтому никогда не читала по ней учебник. – даже если она важна? – сейчас – нет. – марк скользит взглядом по повязке, сделанной его неумелой рукой. отмечает, что надо бы ее понимать, и что стоило лучше изучать анатомию и как правильно оказывать первую помощь. появляется мысль, что, возможно, глаз луки можно было бы спасти, если бы они оба знали как. – а ловушки сейчас – очень. – резко отвечает лука, – если со мной что-то случится, что будешь делать? – ты собираешься умереть? – нет. – лука выглядит растерянно и пытается скрыть это от марка. – ответь на вопрос. – я не собираюсь лишаться тебя. лука больше ничего не спрашивает. понимает, что сейчас от него ничего не добьется. потом, возможно, тоже. марк знает правильный ответ, который хочет услышать лука, но он ему не нравится. возможно, ему бы хотелось ответить, что будет надеяться на чудо, божье благословение или скорую смерть, но даже эти ответы теперь его не удовлетворяют. лука забирает тетерева, протягивая марку в руки ловушку. возвращаются молча, прислушиваясь к скользким шагам друг друга, и все это время марк не может избавиться от мысли, что оставаться один он не хочет, даже если лука научит его добывать еду или стрелять из лу́ка. † марк снимает с луки повязку – глаз не открывается, на половину лица растягивается уродливый багровый рубец, после которого обязательно останется шрам. и марк радуется, что здесь нет зеркал, потому что не хочет, чтобы лука видел себя таким: с потухшим взглядом и перерезанным лицом. выглядит устрашающе. почти, как викинг. – теперь ты будешь не таким красивым, – откровеничает марк. – больше не нравлюсь тебе? – лука напоминает о признании, за которое марку порой стыдно, и криво ухмыляется. или улыбается, совершенно непонятно, – лицо сильнее искажается. марку в целом плевать на это. ему было бы плевать, даже если бы лука остался без лица. главное, что живой и что не отворачивается от марка, каким бы противным он порой не был. – нравишься, – марк возвращается обратно в церковь. вспоминает, как словно смотрел на лик бога и признавался луке в любви. повторяет свою медленную казнь, потому что сейчас его снова отвергнут, скажут, что невзаимно, что глупо, что все это лишнее и ненужное. для чего они здесь? но лука молчит. хмурится. неожиданно кладет теплую ладони марку на затылок и притягивает к себе. врезается к губы. не мыслю, не мыслю. марк не успевает ничего понять, в мозг сердце отбивает громом и грохотом. путаница, клубки, веревки, ловушки. убийство. это не поцелуй, а убийство. марк чувствует на губах чужие зубы, как ногти впиваются в кожу и волосы, что в голове шумит не от дождя. он не может совладать с собой, но очень хочет обхватить ладонями лицо луки, впечатать в себя, чтобы пуговицы, молнии и кости больно ударялись друг о друга; хочется прикоснуться губами к рубцу, к закрытому поломанному глазу, но лука резко отстраняется. не смотрит на марка и зачем-то спрашивает: – ты этого хотел? марк пару секунд приходить в себя. пытается понять, для чего лука это сделал и связывает с их разговором о смерти. о, какие они придурки. – не хотел, но ты уже это сделал, – отвечает марк и надеется, что луке неприятно от этих слов. (стыдно признаваться, что ему понравилось с ним целоваться, поэтому максимально заглушает эмоции мыслями о том, что сделано это было абсолютно неискренне. с марком словно п(р)оигрались) – жаль, что я тебе не нравлюсь. – да, – соглашается лука, – очень жаль. – меня убило, – признается марк. – не преувеличивай. – твоим равнодушием и скупостью. у луки во взгляде понимание, грусть и никакого раскаяния. марку всегда хотелось оправдывать каждое невнимание и некоторое равнодушие луки тем, что его мысли заняты эдемом и их выживанием, что он совершенно не способен разобраться в своих чувствах (и, возможно, марк бы помог ему). но это понимать и прощать не хочется. – я думал, тебе понравится. – меньше думай. луку хочется ударить и проклясть. 3. тянутся толпой разбросанных бусин к безликому и слепому многоэтажному дому: они нашли его пару месяцев назад перед зимой. комнаты неплохо сохранились, в некоторых даже есть вода. почти везде выбиты стекла, их пришлось завесить, но это не особо помогло – лука каждому нашел дырявое одеяло и теплую куртку, даже марку. и, если честно, марка это не греет. они поднимаются по ступенькам, марк привычно врезается глазами в табличку о том, кому принадлежал этот дом несколько веков назад, когда еще был усадьбой (раньше так классно было жить, сказал кто-то из вторых, когда они впервые заходили вовнутрь. марка всего переломило: классно было жить всегда, когда нас не было. глобально под "нас" можно подразумевать людей в целом); в темноте слов не видно, но текст уже запомнился наизусть. лука остается на первом этаже, привычно сворачивает к разбитому дивану и желает всем выспаться. марк останавливается рядом и поправляет плед у подбородка. проводит пальцами по новым царапинам, потому что лука откровенно плохо бреется, марку порой хочется забрать лезвие из его рук и помочь. – позволишь мне остаться с тобой? – нет. ножницы. каждое слово, которое лука адресует марку режет пространство и попытки сблизиться. его самого кромсают на лоскуты, из которых можно было бы сделать новый [красивый] плащ для луки. марк в последнее время подвергает себя поразительной жертвенностью – на такой можно было бы вырастить дерево или даже целый сад. хотя ему еще очень далеко до луки. марк(у) успел(и) извратить нутро, повезло, что достали не до всех. или что у некоторых были спасители. теперь луку воспринимают спасителем. марк мог бы даже встать перед ним на колени, целовать ему руки или зашивать дыры в грудной клетке своим переплетением вен. марк обещал не наводить хаос и слушаться просьб луки, но сегодня хочется на это все наплевать. он ложится рядом с ним на край, ребрами-к-ребрам, они впиваются зубьями в тело даже сквозь одежду. голову приходится опустить на острое плечо. дышит в шею и чувствует, как лука вздрагивает. немного тесно и сильно волнительно. для марка это почти признание, для луки – нарушение договоренностей и личного пространства. пространство рядом с ними стирает очертания и смущает своим отсутствием. – марк? – доверься мне еще раз. – просит он в ответ, – я думаю, что тебе действительно пора отдохнуть. – ты сам заснешь. – мы здесь одни, – хочется поднять голову, но он врезает лбом в чужую скулу и застывает. – одни во всем этом лесе, который нам целый мир заменяет. с твоими драгоценными вторыми ничего не случится. с нами тем более. марк не видит, как на его слова реагируют, но может представить, о чем он думает. о чем-то, что марку не понравится, но в общем он будет согласен. они никогда не были близки, если не считать того момента, когда лука впервые к нему прикоснулся. почти ни разу не были откровенны друг с другом: у луки на сердце замок, у марка вместо сердца блокнот с записями – напротив каждого имени замечания и только рядом с именем луки множество вопросительных знаков, потому что марк запутался в том, как он к нему относится и что чувствует. разбираться в других оказалось намного проще, чем в себе. лука опускает левую ладонь на его голову. перебирает пальцами кудри. марк немеет. не может пошевелиться, голова пустеет моментально. руки, привыкшие убивать разделывать мясо теперь аккуратно перебирают его волосы. напоминает кролика, которого лука когда-то гладил и над смертью которого плакал. наверное, марк слишком устал или уже спит, но прикосновения кажутся трепетными и, он почти ненавидит себя за эту мысль и все же допускает ее, влюбленными. разве (воз)можно к марку так относится? наверное, только что они сделали свои взаимоотношения еще сложнее. – ты прав, – говорит лука. бьет глазами в потолок и ожидает, когда он начнет осыпаться. или ломаться – давно хочется, чтобы его придавило чем-то более материальным, чем ритуальное беспокойство за всех. – мне заснуть? – да. через пару минут марк слышит ровное дыхание и чувствует на затылке тяжесть чужой ладони. подумать о том, насколько лука уничтожил себя, не успевает. снятся водопады. тихие и красивые. † бывшая усадьба неких тумановых гудит от суеты. в голове марка выстраивается забытый образ семьи, без родительских фигур, но со старшими братьями. у них получилось найти неразбитую посуду, в которую сейчас лука накладывает каждому жаренное мясо и съедобную, по его словам, траву. марк разливает по красивым кружках из старого сервиза вскипяченную воду и давит в них кислые поздние ягоды. вспоминает, что лидия могла делать спирт. ее жалко. марк впервые признался себе в этом, когда разговаривал с лукой у костра. знает, что это слышал не только он, потому что все вторые тогда притихли и вслушивались в тихий шепот. марк слышал потом, как о нем шептались через ладони или признавались, что не могут его простить, зарывшись лицом в еловые колючки. лука ему так ничего и не ответил, но сжал холодные кончики пальцев, и марк почувствовал сердце в горле – каменное и одновременно шершавое, царапающее, во рту после такого саднит, как после холода или впервые выкуренной сигаретой. марк удивляется от того, что смог вспомнить такое ощущение. и есть соня. марк первый к ней подходит, в этот раз не для того, чтобы напугать. он разглядывает в ней то, на что раньше усердно старался не обращать внимания. видит в ней человека; не вещь, не животное, не рабыню – личность. не номер вместо имени, а соню – тихую, спокойную и поддерживаюшую, она могла бы даже влезть в самую бредовую авантюру (не побег от первых, для марка это довольно разумное решение, он сам сбежал от них). получается немного удивительно: она совершенно не изменилась, возможно, только смелее стала, но марк знакомится с ней заново. – слышал, что ты хочешь верить в кого-то всесильного, кто бы приглядывал за нами, – говорит ей марк. следит, как на чужом лице мелькают смутные мотыльки и красочное неодобрение. смотрит ему за спину; там ее друг, – интересно размышляешь. сомневаешься в луке? – нет, – совершенно честно отвечает соня, – он приглядывает за нами, но кто приглядит за ним? я. марк не отвечает ей. неуверенно улыбается, губы трескаются от такого холода. горло словно насквозь проткнули ножом самым заботливым образом – чтобы было невыносимо больно. – я нашел здесь полку с книгами. умеешь читать? – знаю некоторые буквы. – хочешь научу? – это не спонтанное решение. марк долго думал о нем, прежде чем подойти к соне и заговорить с ней, – покажу тебе книги, в которых есть размышления похожие на твои. раньше у людей были боги, они их создали, чтобы объяснять то, чего не понимали. у тебя немного другой подход, но условно в христианстве была схожая идея. – зачем ты мне все это рассказываешь. – хочу научить тебя читать, это здорово, можешь спросить у луки. и хочу, чтобы ты выбрала в кого хочешь верить. или придумала себе кого-то нового, можешь даже самостоятельно дать ему имя. – разве так можно? – можно. так что скажешь? – хочу научиться читать – признается соня и идет за ним. марк обещает, что а ним не будет опасно и соня ему верит. теперь по утрам, когда светло и нет никаких дел, марк учит соню читать и слушает ее новые мысли. это почти несложно: сначала она рассказывает, какие буквы уже знает, марк рассказывает ей про остальные, учит соединять их в слоги и читать по ним. соня прекрасная ученица, быстро учится – теперь ей с ним значительно спокойнее, чем раньше. [чем луке]. марку начинает казаться, что они подружились, потому что соня больше не сторонится его. рассказывает, что ей сегодня снилось, что у нее получилось зашить порванную в локте кофту и даже показывает свою любимую комнату. чью-то; детскую, кажется. здесь много старых игрушек. – очень славно, – действительно искренне говорит марк. голос переливается бисером, и он чувствует в этом сентиментальность, – какая твоя любимая? – указывает взглядом на игрушки и соня практически загорается. маленькое тусклое солнышко. соня показывает ему плюшевую овечку с грязной, белой, жесткой шерстью. она ей подходит – взгляд такой же, слишком осознанный для игрушки, до мурашек проницательный для раба. о соне больше никогда не хочется так думать, как и о других вторых. – ты выберешь себе любимую игрушку? – спрашивает соня. марк осматривает выцветшие нитки, расползающиеся швы, вывернутый пух, словно вивисекцию провели, и комната, как зарезанная: обои разодраны, кровать сломана, на полках слой пыль, стеклянные дверцы на них разбиты. на самом деле, выглядит до плохого привычно. марк не помнит хотя бы один целый дом, комнату, угол. из всех гниющих игрушек марк выбирает почти уцелевшего волка, если не считать, опустошенного вспоротого живота. напоминает луку. он гладит его между ушей и прижимает опасно близко. – тебе подходит, – повторяет соня его неозвученную фразу. почему-то кажется, что она имеет в виду что-то другое. – ты хорошо умеешь шить? – спрашивает вместо этого марк, протягивая ей игрушку. – поможешь мне? пожалуйста. † они находят ее неподалеко от усадьбы. заржавевшую, без одного колеса, с задними незакрывающимися дверями, через которых проникает ветер. здесь должен быть обогреватель. и, наверное, ключи, чтобы завести мотор. лука старался найти их пару дней, а потом сдался – с самого начала знал, что ничего не получится из этих поисков. (даже если бы нашли ключи, не помогло бы, они оба это осознавали, но почему-то продолжали искать; не только ключи). воздух пыльный. марк пытается вместить острые колени. водительское место кажется больше, поэтому он немного завидую луке. еще больше завидует самому себе – они почти впервые наедине, не заняты чем-то очень важным, между ними все еще сквозит холод, но сейчас он не метафорический: лука задумчиво гоняет бегунок на одежде марка, слушает, как по крыше и разбитому лобовому стеклу стучит замерзающий дождь. он чувствует тепло. ядерное – лука задевает кожу; сначала бегунком, затем пальцами. – извини, не хотел, чтобы так вышло. лука пронизывает глазами куски плоти и ткани, вшивая всю личность марка в пространство мира. он не чувствует боли, только зудящую медовую пустоту вместо мыслей. неожиданно хорошо – марк против нанесения увечий себе, чтобы прийти в себя или откинуться, но не всегда против насилия. сейчас он чувствует себя воскрешенным, пока лука неосознанно сжимает в ладони молнию куртки и всматривается в густоту глаз марка. что-то святое в этом все есть. в сердце билась убитая птица, крылья царапают сосуды и разрывают их. марк чувствует себя вывернутой наизнанку бабочкой под таким взглядом. – ничего страшного, – выдавливает он из себя. лука отворачивается. бабочки из энциклопедий бьются об лицо марка и когтями вырезают из него улыбку. нервное небо покрывается пружинами молний, оставляющих свет в кудрях их волос. лука выглядит растрепанно и очаровательно. марку кажется, что если сейчас он проведет пальцами по лицу напротив, то не почувствует на нем привычной усталости, возможно, к ладонями прилипнут только царапины от веток, потрескашиеся улыбки, волчья шерсть, в которой прячется лука. марк не осознает и действительно касается его щеки. видит, как лука собирается резко отстраниться, но почему-то останавливает себя. разрешает провести вдоль скулы, поцарапать своим вниманием, засмотреться на острие между глазами. марк чувствует себя поверженным и впервые пугается. что с ним? не бойся, не. как он раньше не осознал, что влюблен, было же столько дурацких, иррациональных мыслей; и все об одном и том же – лука. рука немеет. падает. ударяется об панель. – что ты делаешь? – ничего, – марк смотрит, как где-то далеко бьет молния, и ждет пожара: снаружи, внутри – неважно. он чувствует себя так же, как на приеме у психолога. когда не знает, что отвечать, когда становится некомфортно из-за самоанализа, из-за понимания того, что он чувствует и что чувствует – такого не было никогда, разве что только в прошлой жизни (если она была). – повтори, – лука давит. взглядом, пальцами на онемевшее запястье, которое поймал резко, как добычу, марк даже не успел осознать это. как будто бабочке крылья оторвали. – ничего. – врешь. гвозди. так звучит лука. такими можно распять вниз головой и умереть от кровоизлияния в мозг. славная смерть, лучше, чем от дикого зверя, огня или самоубийство. – хочу разобраться. – хочешь разобраться во мне? –уточняет лука, – или в себе? – ты ужасен. лука отпускает его запястье и накрывает ладонями лицо. прячется. марку хочется так же. это словно детская игра, которую они оба хорошо помнят, но никогда осознанно не играли. марк занимается этим постоянно: прячет веснушки на ключицах, застегивая рубашки до последней пуговицы и задыхаясь; прячет нож в сапоге, пока не теряет его; прячет трупы в лесу под деревьями, которые нельзя сжечь, правила безопасности или что-то вроде того; скрывает свои мысли от других – не хочет пугать; скрывает ненависть от всех, чтобы было проще от нее избавиться; вскрывает себя до всех внутренних органов и скрытых смыслов каждый раз, когда они с лукой оказываются рядом, даже если это время полета стрелы или мгновенный разрыв сердца. лука вместе с громом прорезают нависшую тишину: – чего ты хочешь, марк? – быть рядом. – тогда просто не уходи. чтобы снова не попасть в ловушка, не свернуть с нужной тропинки, не создать вновь социальное неравенство. если марк будет рядом, не создаст ли он катастрофу? † – сейчас снег пойдет. прежде, чем лука успевает испугаться, марк накрывает его дырявым пледом и закрывает ладонями-лодочками голову, это, конечно, не поможет, но марку хочется показать, что он тоже способен позаботиться о луке. они одновременно задирают головы до хруста: серое небо тормошит впечатления тучами вместо рук. жмурятся от холода – кровь застывает; лес смотрит на них сквозь деревья, и марк чувствует себя так, словно у него внутри неразорвашаяся бомба. кожа чешется от попыток то ли остановить взрыв, то ли ускорить его. разлететься ошметками мяса и ткани в первый встреченный ими снег наедине. марк пытается представить лес без деревьев и ничего не получается – они повсюду, даже в доме, в котором они живут, в одной комнате ветки пробили окна и потолок, в другой, на первом этаже, дерево выросло сквозь пол и мрак. не то чтобы марк боялся деревьев или того, что/кто между ними/в них прячется, но так развивается страх. вспоминается: фобия. какое-то слово из другого языка, который он, возможно, когда-то знал вместе со стихами. память подводит, и вот, что действием страшно. и изучают формы снежинок в волосах друг друга. все они какие-то кривые и некрасивые, не как в книгах, которые они разглядывали в перерывах между процедурамитренировкамиразговорами. на земле снег не тает. марк опускается, обхватывая колени луки. смущает его; совершенно неосознанно – иногда у него получается сначала делать, потом думать. марк чувствует себя ребенком, впервые увидевшим снег – довольно несуразно. он утыкается лбом луке в коленные чашки и хочет потеряться, даже среди деревьев или будущих сугробов, пока не растаюи и ручьи не заполнят наводнением все пещеры, убежища и заброшенные дома. хрустальное наваждение разрушается от случайных движений. луке неудобно, но он молчит. марк выпускает его из сетей своих рук и мыслей, как [подстреленных] птиц из грудной клетки. марк сжимает виски – много лишних слов в голове, хочется проще понимать мир. лука кладет ладонь на голову марка, привлекая к себе (все его, и даже не осознавая этого) внимание. – половина животных в спячке, кусты с зимними ягодами слишком далеко отсюда, у нас нет соответствующей одежды, под снегом почти невозможно будет найти редкие грибы и запасов у нас слишком мало, потому что мы постоянно передвигались. я не хочу, чтобы кто-то из нас умер от голода. его взволнованность потрясает, как недавняя гроза, развалившая дерево неподалеку (соня тогда не могла заснуть из-за грома над головой, и марку пришлось сидеть с ней всю ночь). – никто не умрет, – клянется марк. – мы что-нибудь придумаем. потом. радуйся снегу. – ты ужасен, – зеркалит лука когда-то брошенную и недостаточно искреннюю фразу марка. – правда так считаешь? – а ты? марк долго не отвечает и лука тянет его за руки, поднимая. говорит вместо всех ответов на нежелательные вопросы: – я бы не хотел никого кормить сгнившими под листвой замерзшими яблоками и моченной корой, когда не получается охотится. – нет, конечно, нет, – голос сбивается, – мы поймаем лису, сдерем с нее в наказание шкуру и сделаем тебе что-нибудь теплое и красивое. живодерство или выживание – забитое в них до смерти желание любым способом не умереть в этом полумире. хочется обнять его. оставить свои касания под лопатками [под плащом], оставить самого себя у него на алтаре – на заклание. марк мог бы сжечь себя, чтобы луке стало теплее; отдать себя на съедение, чтобы никто не голодал; найти решение всех сложных ситуациях или просто найти выход. 3. марк всегда помнил луку безбашенным, с разбитыми коленями, старым скейтом, на котором каждый месяц появлялись новые наклейки или пластыри (все цветные и с яркими картинками, не различишь). лука лучше всех привлекал внимание: раздавал всем чупа-чупсы с редкими вкусами, делился вкладышами из жвачек, красиво себе волосы в синий цвет (и потом красил волосы девчонкам и ходил неделями с цветными руками), разрешал другим красить себе ногти и лицо – луку били, потому что он был другим, выходил за рамки и грани привычного; ему ломали нос и один раз два пальца на правой руке (он безуспешно учился писать левой), разбивали губы, скулы, бровь. марк однажды видел, как луку заливали кровь и дождь; наблюдал за ним несколько минут – он тяжело дышал, не собирался вставать и не открывал глаза, казалось, что сейчас умрет. марк тогда так и не решился подойти. сам лука никогда не обращал ни на кого особенного внимания. – ты похож на лиса, – марк задирает голову, чтобы увидеть, как лука сияет. звезда. лука улыбается ему – в глаза словно ножи засунули. спешно отворачивается, пока не ослеп. – потому что рыжий? – потому что сообразительный. – а ты внимательный? – не особо, – лука опускается рядом с ним, свешивая ноги. – приглядываюсь. и приглядываю за всеми. марк цепляется за скулы на чужом лице. вчера на них рисовали розы с шипами, сегодня все еще можно разглядеть несмывшиеся силуэты. такой открытый, тактильный. марку он был разрешил себя коснуться? наверное, да, другим же он позволяет делать с собой что-угодно. лука словно выставляет себя холстом, на котором сочиняют произведения все, кто не умеет писать и рисовать. – а где скейт? – дал лидии покататься. – она же не умеет. – уже умеет. лидия очень быстро учится. лука щурит глаза, наклоняется, чтобы взглянуть в лицо марка, невзначай касается колена, спрашивает: – хотел покататься? марка переламывает-перемалывает. лука привычным и любимым движением запускает руку в глубину коленной чашки. он убирает чужую руку – она липкая, потому что лука со взрывами открывает вишневые газировки. – хотел узнать, где скейт, с которым ты не расстаешься. господи, он смеется. над марком, над его словами, над ситуацией (совершенно глупой. и об эту глупость хочется разбить голову и себе, и ему). лука переплетает их пальцы; о чем он думает, очемондумает. че-ерт. марка сводят с ума, издеваются – так безобидно, словно это какая-то игра со сложными и непонятными правилами. – тебе весело? – да, – признается лука. – извини, засмущал тебя. он странный. марк не понимает его. не получается понять, о чем лука думает, как выстраивает свои мысли, почему он такой: кажется открытым, но никто не знает его по-настоящему, никто не знает, нравится ли луке, когда на нем рисуют, когда делятся с ним своими заколками или забирают его вещи, почему разрешает себя избивать (марку кажется, что это способ стать еще ярче – кровь и синяки лучше бледности кожи. у него на лице ни веснушек, как у марка, ни родинок, на удивление, даже ни одного шрама не осталось), почему старается запомниться каждому. марк уверен, что его невозможно забыть. лука достает из кармана кофейные конфеты в разноцветных обертках и протягивает марку. – я дурак? – немного. – марк мягко отталкивает ладонь, – не задабривай меня. – это была попытка подружиться, – у луки в глазах плещутся зеленеющие волны и искры искренней хитрости, – я замечал, как часто ты на меня смотришь. – ты ошибся. – неправда. от твоих взглядов все тело зудит. как будто вовнутрь пробраться пытаешься. дыхание захватывает: лука видит насквозь, даже когда стоит далеко. это немного пугает, обезоруживает, будоражит. марку не хочется украшать луку цветами, обнимать на прощание или сломать несколько пальцев. хочется постоянно быть рядом. упираться руками в лопатки, чтобы вовремя оттолкнуть(ся), дышать в затылок и чувствовать, что на самом деле лука чувствует, узнать, что он скрывает за притворством (если оно есть, но марк не верит во все, что делает лука). – а у меня получится? – марк заинтересованно наклоняет голову, чувствуя, как в горле застревает что-то недоброе. – не надейся. – я попробую. – во рту остается вкус кроличьей крови. ветер мягко перебирает пряди; лука отклеивает пластыри с животными на пальцах и тревожит незаживающие царапины, марк смотрит, как заходит солнце и по ногам ползут тени. можно услышать, как под землей опаздывает поезд. город словно замирает в ожидании. в груди разливается спокойствие, как топленое молоко. пока лука не начинает задыхаться. марк растерянно оживает. он не знает, что делать и только смотрит, как лука вытирает рот от крови и теряет сознание. 4. лука расстерян. как будто землю под ногами выбили и забыли рассказать, как летать. так ягненка равнодушно кидают волкам на растерзание – луку бросили все, даже марк когда-то. он чувствует себя, как перед пропастью колодца, где казнили всех провинившихся и неугодных; при неблагополучной власти такое случается. лука удивлялся бы, что его шея до сих пор не свернута дном, если бы не знал, как всем было плевать на него, особенно после того, как принес добычу. лука неосознанно тянется руками к шее: ищет или переломы, или шрам. – болит? – голос за спиной вкрадчивый и заботливый. он режет кожу и зашивает ее черными нитками (белыми, но они темнеют от крови). – нет. просто... – лука пытается подобрать слова и понимает, что их не только не хватает, а что он сам даже не знает, что должен сказать. плохо. у лидии была заготовлена речь на любой случай. – там поляна, – не дождавшись, говорит марк, – остановимся? лука не чувствует усталости после того, как марк решил создать из него лидера. внутри как будто вечный двигатель появился. ученные две тысячи лет старались его изобрести, марку и луке понадобилось несколько фраз: вампирское сердце сломалось и начало биться. фольклористы бы умерли от ужаса, биологи – от восторга. человек-механизм с собственной личностью. на секунду мысль пробивает виски: боль он чувствует? если попросить ударить его? страх онемел два дня назад. теперь ответственность за чужие жизни начинают восприниматься, как привычная обязанность. что-то такое уже было. с кроликом, кажется. поляна сырая, как будто над ней дождь прошел. марк садится на камень и за руку тянет луку к себе. ударяются коленями – тесная клетка взаимоотношений; в нее помещаются разговоры об ошибках и вымерших государствах, недопонимания, ржавые от крови наконечники у горла, раскрашенный земной шар (если он все еще круглый) и один плащ на двоих по ночам. лука наблюдает за вторыми, по привычке пересчитывает – постоянно кажется, что они кого-то потеряли. вспоминает, где находится ближайший бункер, в котором они могут остановиться и слушает чужие разговоры: "жалко его", "мне никогда не нравилась лидия. и мы сами мне никогда не нравились, ничего не могли с ней сделать", "первые умнее и сильнее нас, конечно мы ничего не могли сделать. к тому же, у них есть... был марк. я боюсь его. вдруг все повторится?", "лука хороший, он мне нравится", "он как солнечные вспышки и всполохи огня", "больше всего из первых я боялась ника..." луку вырывают из переплетений разговоров. марк обжигает касаниями колено и плечо, разворачивая к себе. близкоблизкобоизко. он выбивает все мысли из головы своими движениями и взглядами – влезает в голову, чтобы понять, о чем думает. я им нравлюсь, марка боятся, заслужить доверие, не потерять доверие. понравившиеся люди становятся желанными правителями или хороший правитель становится симпатичен? лука смотрит, как марк старается остановить собственное разложение, пока решается на то, чтобы сказать ему, видимо, что-то важное. в глазах напротив от усердия лопаются капилляры. лука отталкивает от себя руки марка. будь рядом, но не настолько. хочется ударить его. стереть уверенность с лица, напомнить, что теперь лука здесь главный (по его же прихоти), заставить бояться, чтобы больше так не делал. – мне тоже не нравилась лидия в последнее время, – признается марк, – но это я ее такой сделал. ника боялись все – он неуправляем. – нику стоило с самого начала свернуть шею. – лука чувствует, как горло сводит от жестокости; он никогда не относился так ни к людям, ни к животным. или только делал вид. – а ты смог бы? а я смог бы? вопрос становится осязаемым. лука растирает его на пальцах – неприятный, как болото, ища ответ на него, можно увязнуть с головой. отвечать нельзя: его примут либо слабым, либо жестоким, и он не знал, что из этого хуже. – возможно, он остался в городе. – марк давит, но как-то растерянно. отводит глаза в сторону деревьев, избегает вторых, закусывает губу, – вернемся ненадолго. и можем взять с собой некоторые вещи. – что ты там оставил? – мне там оставлять нечего. – тогда зачем просишь вернуться? марк как выпавший из гнезда птенец, не вывернувший себе шею и не умеющий летать. чувствует себя беспомощно. луке то ли жалко его, то ли он чувствует себя виновато перед марком. странно понимать, что он может довести до такого состояния человека. марка. незнающего боли, сожалений, сочувствий и симпатий. – только если тебе очень надо. † – ты уверен, что хочешь оставить соню главной? ветка больно ударяет по лицу вместе со словами. как будто в нем сомневаются. бровь раскраивается до алых ниток. лука за последние несколько лет впервые в лесу такой невнимательный, потому что отвлекается на свои эмоции. на мгновение перестает чувствовать себя охотником. он зло отталкивает ветку и втайне от самого себя надеется, что она ударится об чужое лицо. – она ответственная, умная и не поддается эмоциям. лука видит, что над этими словами задумываются, осознает его наблюдательность, и он сам понимает, что марк совершенно не знает вторых. он сильнее сжимает в ладони лук и замечает между веток тетерева – достаточно далеко, чтобы не заметить их. мысль внезапная, но ему нравится. лука останавливает марка жестом, осторожно вынимает стрелу и целится в птицу. делает несколько шагов вперед, задевая плечо марка и зачем-то отмечает, что немного выше него. и что под кудрями волос можно увидеть покрасневшие кончики ушей. ненужная информация, но лука цепляется за них, как за якорь. и непонятно, его тянет ко дну или заставляет чувствовать спокойствие, потому что никогда не видел марка таким живым. нужно дышать спокойно и тихо или не дышать вовсе. нужно, чтобы марк закрыл глаза. стрела прорезает тишину леса слишком резко. не спугнуть и не испугаться. тетерев падает с ветки с пронзенной насквозь шеей. лука надеется, что тот не успел понять свою смерть. – для чего это? – для ника. луке кажется, что марк хочет сказать что-то еще, но не дожидается, уходя вперед. хочется поскорее закончить с этим и забыть обо всем. никогда не вспоминать ни ника, ни все их проклятое поколение – абсолютно бесполезное и бездарное. наверное, если бы марк не пришел, лука хотел забыть и его. не страшно, до этого они никак не были связаны и не будут: он не нуждается в привязанностях ни с кем. до города они доходят поразительно быстро, и луке это неприятно осознавать – значит, со вторыми ушли они недалеко. слишком много времени тратят на перерывы и странные прихоти. город выглядит почти так же: теперь он менее кровожадный и совершенно зловещий. мертвый. скулящий от зияющих дыр и гниющих тел. под балконом-постаментом, на котором возводили диктаторку, таится что-то темное и сгоревшее. в рот забивается пепел – словно пробуешь смерть на вкус. горькая, холодная, пустая, как голод и бессмысленная, как их жизнь, хотя нужнее, чем существование. – что это? – спрашивает он у марка. – могила ивана и эллы. – что вы с ними сделали? – замучили. кровь, крики смерть – все это звучало в одном ответе. страшное слово – после таких не спят, а сходят с ума. лука не хочет знать подробностей и оба замолкают. надолго. осматривают пустующий город, складывают в карманы ножи и талисманы, забирают с собой корзины с овощами и фруктами, аптечку и даже несколько склянок со спиртом. мародерствовали в собственном бывшем доме, пока не нашли его. полуживого. получеловека. полуника. он напоминает труп, которого разъедают злость и черви. гниет заживо, смердит – падение тирана. капилляры лопаются вулканами в глазах, кожа желтая и сухая, как осенние листья. он весь словно старая ненужная вещь, которую забыли выбросить. луке мерзко: он всматривается в порванную одежду, на которой засохла кровь, разодранные виски, потерянный взгляд (смотрит на них, как на спасение), солнце разрезает его лицо пополам, на руки. на них видны следы укусов и не хватает кусков мяса. лука закрывает глаза и все равно в темноте видит каннибализм собственного тела. разбить голову, как однажды кролику, сейчас хочется себе, чтобы забыть ника и его бесконечные безумия. он пугает хуже безызвестности. лука до боли сжимает челюсть и скрипит зубами о своей ненависти к нику. – марк, кто с тобой? – ник задушенным голосом прорезает напряжение. он непривычно тихий, как будто перед смертью. – ты забыл луку? – марк потерянный. он не ожидал увидеть ника в таком состоянии, все еще живым или увидеть вообще: он ведь знал, что из города ушли все. – не вижу за свечением. – каким? – он. светится. кажется, что ник бредит от голода. но лука чувствует на себе пронзительный взгляд марка (хуже стрел) и понимает, что тот видит его точно так же. искрящимся. в него слишком верят. как луку воспринимают? человеком? спасением? божеством? когда в нем начнут сомневаться и разочаруются – лука к этому готов, потому что привык быть одним; и иногда ему этого очень не хватает, голову туманом застилает желание, чтобы его все бросили. лука спускает с плеча колчан со стрелками, открывает дверь самодельной клетки и кидает нику тушу тетерева. – ешь. – сырое? омерзительное превращение человека в животное. ник вгрызается зубами в мясо – всегда был падальщиком и никогда – любимцем провидения. марка тошнит. это выглядит, как казнь, и он впервые не смотрит на нее, отворачивается, закрывает уши. готовится к взрыву, потому ник, как заводной механизм с горючим внутри – пожар в лесу под летним солнцем: слепой и разрушительный. – удивлен твоей живучести. – я твоей тоже. был уверен, что ты умрешь первым. ник выползает из тюрьмы и остается у ног. такой жалкий, представляется жуком, которого хочется раздавить. лука протягивает ладонь, чтобы помочь встать. внутри осенние листья забивают все органы от неприятной тревоги: что-то в лице напротив смутно предостерегает. следит за чужим взглядом и проваливается в яму осознания; смерть. ник хватает из колчана одну из стрел луки. целится в живот – не успевает, только запястье царапает. лука сворачивает ему шею. марк вздрагивает. лука с сумасшедшим спокойствием смотрит на труп под ногами. в животе что-то шевелится от стыда к себе и ненависти. бессмысленная смерть, бесполезная. он убивал тетерева не для того, чтобы потом добивать ника. он закрывает лицо ладонями и пытается смягчить неприязнь к самому себе: ник бы долго не протянул, нику стоило свернуть шею с самого начала, ник сделал столько всего отвратительного, заслужил ли он жизни, что такого сделала я сам, что решаю, кто может жить и кто нет. он практически на ощупь находит бочку с водой, умывается. вслушивается в тихие шаги за спиной. божьи коровки с нежностью целуют в вены, успокаивая бушующий разум и мятежную кровь. – зачем мы убивали друг друга? – ты защищался. – марк звучит тихо и прозрачно, сейчас в нем нет ничего обманчивого и опасного. луке от этого непривычно. – а ты? – а я не убивал. – не своими руками. молчание густое, напряженное, как воздух перед грозой. лука забирает из рук марка свой колчан, тихо благодарит и просит поскорее вернуться. отвратительное место до самого конца. он достает из кармана раскрашенную соком ягод кость на веревке и выкидывает к пеплу на могиле ивана и эллы. чувствует себя так, словно убил кролика. они выходят из города и марк зачем-то говорит: – заживет. и мы заживем. – какой ты позитивный, аж тошно. марк останавливает луку, переплетает руки у него на груди, утыкаясь головой между лопаток. сжимает в объятиях и в то же время боится сломать, словно он – стебель цветка или молодое дерево. лука хочет коснуться чужой ладони, но останавливает руку рядом с сердцем. в нем пусто. 2. кажется, что за ними идет леший. ломает палки, наступает на кости, собирает букет из безвременника, зверобоя и вороньего глаза. кажется, что он напевает – марк прислушивается, но слышит только просьбу луки не отставать. из деревьев струится нефть; на вкус, как смола. марк вытирает пальцы об одежду и чувствует, как в животе копошится беспокойство, и леший сразу замирает. – я так и не понял, почему ты решил бежать вместе со мной? – марк спотыкается об корни и путается в собственных ногах. садится на землю и думает о том, как он устал: помнит долгие прогулки, которые были слишком давно, и совершенно отвык от них. лука останавливается. не оборачиваясь, отвечает: – мне казалось, что ты точно должен согласиться. – если бы не согласился, кого бы взял? – никого, – признает лука, – или вообще бы не уходил. у марка перехватывает дыхание. ему впервые придали такое большое значение, словно он не просто провалившийся эксперимент, а личность: с шероховатостями, исключительными размышлениями, иногда таблетками вместо мозга и смятыми фантиками чувств. в себе разбираться сложно, но у марка получается – на примере с другими; иногда ему смешно: он смотрел, как давид пытается выбить себе сердце, лишь бы не быть невзаимно влюбленным в лидию. марк тогда в этом не видел никаких сложностей. – вставай, – лука протягивает ему руку и тянет на себе. не врезаться в него, – там неподалеку какое-то здание, лучше в нем остановиться. оно белым облезшим пятном выделяется среди изумруда зловещего леса. когда подходят ближе, замечают вылезшие из-за веток почерневшие купола с крестами. церковь. выглядит удивительно целой, словно скрывалась под куполом: не заросшая, с целыми окнами, стенами и потолками, гравюры только немного выцвели, дверь сгнила и все замки проржавели. они запросто попадут вовнутрь – марк почему-то из-за этого чувствует волнение. лука открывает дверь слишком быстро – не заперто; поражает такая открытость. люди всегда закрывали дома и жизненно важные органы, прятали все самое драгоценное и постоянно боялись боли (марк давно не боится, потому что перестает ее чувствовать – на нем столько экспериментов провели, что он уже привык к неприятностям). лука доламывает почерневший замок, крутит в руках, изучает, как он сделан, пока не бросает в рюкзак. марк пока не понимает, зачем он нужен. церковь внутри выглядит... покинутой. словно не только люди здесь больше не молятся, но и бог не заглядывает; жалко. пахнет сыростью и орехами, пылью, стихами, признаниями, дымом, совсем немного небесам и совершенно отсутствует запах ладана. на иконах разваливается краска. марк проводит по ним пальцами, на которых остается золотое крошево нимбов. и вся святость остается у него на руках. – мы не перекрестились, когда вошли, – вспоминает марк. – кому? про́пасть. или пропа́сть. у марка скользят ноги и он начинает бояться высоты. кости ломаются от холода луки. божественный ореол трескается и рушится на них с потолка. марка корежит, но он сам же думал о том, что бога здесь давно нет. в церкви не осталось ни одной целой свечи, только использованные. марк просит спички и зажигает одну за упокой бога. – ты мне нравишься. – что? марка ломает. правда не услышал или издевается? – нравишься. мне. – и добивает, – ты. над потолком летает призрак. разбрасывает жемчуг под ноги, воет ветром и разбивает витражи. тяжесть молчания режет глотку. марку не нужен ответ, потому что все и так понятно. скорее, он не хочет слышать что лука собирается ему сказать. знает, что будет неприятно. что будет сильно жалеть себя за такую откровенность (он собирался быть честным, но не пересказывать мысли, которые должны храниться в тайнике, а не в чужой голове). знает, что лука сейчас отстраниться и, наверное, будет копить себя за свой выбор в виде него. – марк... – заткнись, – перебивает он, – забудь, что я сказал. – не могу. пропасть. пропасть. пропасть. – ты не можешь выполнить даже такую незначительную просьбу, – марк или злиться, или раздавлен. досада чешет ладони и подкорку мозга: хочется залезть вовнутрь и раздавить его. череп – пустое место, абсолютно пустое, как церковь. – твои чувства не могут быть назначительны. призрак роняет свечу; огонь гаснет и все погружается во тьму. марк забыл обратить внимание, что уже стемнело. холодная рука, слишком осязаемая для призрака, и неживая для человека, находит его ладонь и сжимает пальцы. лука боится темноты? – не исчезай, – просит он, и марк думает, что это он может пообещать. † ночью в церкви холодно. марк сильнее кутается в свою куртку, но это совершенно не помогает. не может заснуть из-за ужаса пустоты и шума из-за двери, которую ветер бьет по неработающим замкам, и беспорядка снаружи – ему показалось, что он слышал, как неподалеку упало дерево. еловые ветви колют живот, заснуть не получается – марк ковыряет белую краску на бездушной стены без икон и крестов, вслушивается в тишины бурь (внутри, снаружи), ему не нравится вспоминать сказки и счеты, потому что это придумал не он. скамья неудобная, или марк это придумывает, кажется, что она подходит только для жертвоприношений. призрак над головой летает по бесконечности, вырисовывая нимбы, марк видит свечение от молний и снова слепнет. существовать в темноте и таком шуме страшно и беспокойно, почему-то кажется, что церковь обязательно загорится. хочется побыстрее заснуть, пусть лучше кошмары снятся, чем будут вывернутыми наизнанку и доведены до абсурда в его голове. лука рядом шумно дышит. через рот, кажется – марк замечал, что так он обычно пытается успокоиться. что его напугало? марк тянет руку к луке и не может найти его. в темноте, на ощупь, увидеть черты его силуэта, вглядеться в сон, коснуться мягких волос, чтобы смахнуть их со лба. хочется разобраться в нем, понять, какой внутренний механизм сломан и как его починить. хочется достаться до луки и вскрыть себя перед ним. марку все еще непривычно после признания (он столько раз влюблялся, столько раз признавался и сейчас как будто впервые). казалось, что он был недостаточно искренним, что ему не поверили. проще думать, что лука не понял его, чем о его безразличии к марку. лука встает и подходит к нему. накрывает своим пледом, обхватывает за плечи и прижимает к себе. теплее. марка парализует. что-то неправильное в этом чувствует, резонирующее со словами луки. он перестает верить либо в его слова, либо в происходящее. – ты делаешь очень странные вещи, – между зигзагом молнии, отражающимся в разбитом окне, и грохотом грома говорит марк. – не могу же я позволитеэь тебе замерзнуть насмерть? холода от слов луки больше, чем в грозе снаружи и обращениях к богу неверующих – но на самом деле это все лука. замерзшая кровь, циркулирует только мечта. марк ничего не понимает, но чувствует, как лука подбородком щекочет ключицы. ищет спасения в гравюре над ними с изображением страшного суда – странный выбор. ищет застежки на чужом плаще и судорожно старается что-то придумать. хочется удержать; неправильная, рискованная инициатива, и ускользнет. – давай больше не оставаться в заброшенных зданиях на ночь? – в церквях особенно? марку хочется пошутить, но он не находит на это сил или уверенности. бессознательно перебирает чужие кудри, и лука не обращает на это внимания. ищет границы дозволенного и не знает, когда остановиться. если марк поцелует его в висок, пожелав спокойных снов, лука всадит свой чудесный ножик ему в горло или между ребер? куда больнее? лука сжимает его сильнее, дезориентируя и лишая всех мыслей, словно слышал их. – спи. нам еще долго идти. † утром, после грозы, церковь кажется жуткой. она напоминает могильный камень с обращениями к богу вместо эпитафии. трещины на стенах напоминают расползающиеся молнии – гроза близко. пахнет чем-то загробным и свежей землей. марк на всякий случай прикладывает пальцы к шее, чтобы ощутить пульс. вроде, живой. вроде, ему пока рано копать могилы. ветер нежно оцарапывает щеку оранжевыми листьями, колет кожу неправедным холодом, и марк впервые задумывается, когда должна наступить зима? в бункере времени не было, но были часы пробуждения, сна, занятий, приема пищи и лекарств и процедур; и эти часы не складывались ни в дни, ни в недели. что сейчас ближе: лето или зима? лука подходит слишком бесшумно – был бы он хищником, у марка бы уже остановилось сердце. – ты чего здесь стоишь? – он касается рукава куртки. – нам нужно выходить. – в лешего веришь? – зачем-то спрашивает марк вместо ответа. мысли ненормальные: он даже не думал об этом. или думал, но не осознавал? наверное, неясная тревога решила принять образ мифологического существа, чтобы стать более реальной. лука пожимает плечами. – в трудности верю. – лука задирает воротник плаща выше и прячет в нем половину лица, – а ты? – теперь верю. правда темноты боишься? – что? – лука недоверчиво смотрит на него; ему кажется, что марк пытается узнать о его уязвимостях – так проще навредить. неоправданная недоверчивость, потому что марку нет нужды предавать его, это бессмысленно, но лука все равно тонет в беспокойстве. – не боюсь. недолюбливаю. марк хочет предложить сжечь церковь, чтобы рассеять утренний туман – извлечь единственную пользу из нее. снова случайно уронить свечу, расплескать по углам святой воды и запах ладана. у призрака не будет дома – у бога не будет дома – у них нет дома. марк бы привязал призрака к себе цепями, веревкой или нитками, заставив идти за собой, чтобы привести в эдем и его. – пока ты больше ничего не придумал, пошли, – лука словно читает мысли. тянет марка за лямку рюкзака, уводя дальше от церкви, вглубь леса, возможно, ближе к эдему. а когда дойдут, что будут делать? марк бы, наверное, сбежал – в вечном спокойствии и умиротворении нечего делать. он мог бы специально съесть плод с дерева познания, чтобы никогда не быть вечно счастливым. это неправильно, но луку он бы забрал с собой. 5. снегом заносит все. тропинку снова придется вытаптывать, ловушку невозможно найти – кто-то из них сейчас обязательно в нее попадет, – на любимом дереве теперь не получится посидеть; они и так замерзают в своей потертой до дыр одежде. лука вздрагивает каждый раз, когда снежинка падает ему на лицо. боится. прикрывает ненадолго глаза. глубоко дышит, словно пытается себя успокоить. что с тобой? под ногами оказываются обломки развалин. марк смотрит на незнакомый город, вспоминает лидию, ника, аню (как она там? и где это – там?). выбитые стекла похожи на них, такие же разбросанные, острые в словах и движениях и никому ненужные. хочется попасть внутрь, увидеть, что за стенами, понять, все ли города похожи, немного помородертствовать, только, если лука разрешит. вдруг там есть люди? марк не уверен, нравится ли ему эта мысль, но лука, наверное, обрадуется. – ты бы хотел вернуться в город? – неожиданно спрашивает марк. он бы хотел задать этот вопрос только из-за любопытства, а не преследуя какую-то цель, и снова не получается не оставлять никаких подтекстов – словно за ними он старается спрятаться от всех. – и видеть место всеобщей казни? – лука останавливается, засматриваясь на него, – не думаю. лес хрустит под ногами иголками и обрывками разожженного сумасшествия. – у тебя нет о нем хороших воспоминаний? – у меня в принципе нет хороших воспоминаний, – лука отодвигает ветвь, пропуская вперед вторых. марк всматривается в его лицо: не видит ни одной эмоции, которую можно проанализировать, – это нужно исправить. – говорит он. лука кидает в него стрелы недоверчивого взгляда, – не веришь мне? – скорее, не уверен в том, что ты способен на это. – задеваешь. – больно? – весело. издевается. марк ожидает, что сейчас лука скажет что-то такое, после чего захочется либо закопать себя в землю, либо сломать ему пальцы. укусит, отравит, оторвет кадык, пока будет вгрызаться в шею. волк. но он молчит. марк чувствует себя подстреленным. в блокноте из мыслей появляются новые вопросительные знаки: почему он такой? почему не может быть проще? – потому что, если бы был, марк бы не интересовался лукой так сильно; и тогда пришлось бы создавать загадку из своей личности. веревки душат. – о чем думаешь? [о тебе], конечно. у марка перед глазами рассеивается наваждение. а последний раз такое было под таблетками. или без них. – зайдем сюда? – спрашивает он луку. – там точно должно быть что-то интересное. – мы не успеем до ночи вернутся обратно. – остановимся здесь. – значит, зайдем на обратном пути. если тебя так хочется. если мне так хочется. марк щурится и старается представить, что сейчас творится в голове у луки. часто ли он делает что-то, чего хочется марку? совершенно нет. это всегда ощущается по-особенному, он бы описал это чувство, как копошение бабочек в животе, которые ласково задевают органы крыльями. это щекотно. отросшие волосы так же щекочут лицо. марк благодарно цепляется пальцами за красивый плащ луки, неспецаильно тормозит, ждет, когда оттолкнет. лука всматривается в его лицо – тоже пытается разобраться. поднимает руку и касается холодной скулы; касание ощущается волной, убитой об скалы. проводит вдоль нее, задевает кудри волос и отбрасывает их назад. – у тебя глаза карие, – осторожно, словно рассказывает секрет, – я не знал. – я не скрывал это, – тоже полушепотом. марк понимает, что дело не в этом, но сейчас особенно хочется показать луке свою открытость. вскрыть перед ним все свое тело и разум, пусть делает с ними, что хочет: оставит разлагаться, совершит ритуал, съест, заклеет обратно, вдруг марк ему все же важен. снежинки путается в его ресницах, и лука снова вздрагивает. резко убирает руку от лица марка, чтобы сцарапать с себя снег и глаза. – что с тобой? – пепел напоминает. марку больше не нужно слов. он прекрасно понимает: могила ивана и эллы – она действительно настолько безобразна и жестока, что впечатляет до ужаса/восхищения. марк иногда думает о ней, когда из-за холода не получается заснуть. – пойдем, мы слишком задержались. † чужой город беспомощный и беспощадный: стены покрыты трещинами, на окнах кровавые разводы, пол усеян костями – они отвратительно хрустят под ногами, и марк весь сжимается. ?? марк перебирает в руках заржавевшие бусы из резной шкатулки, надевает кольцо с выпавшим камнем и решает оставить его себе. находит книги, у которых не стерлись буквы и не рассыпались страницы, зовет к себе соню и просит прочитать. врезаются глазами во фразы на других языках с пометками фр. и лат. – буквы непонятные, марк не может вспомнить ни одну. – я нашел ножницы. – постарайся не воткнуть их кому-нибудь в живот. – я воткну их тебе в глазницы, если будешь меня много злить, – говорит лука, и марк почти не верит в это, – сядь. не видел твои глаза все это время, не могу разобраться куда ты постоянно смотришь. на тебя. на лес – и хотя бы он смотрит в ответ. лука давит марку на плечи, усаживая на разорванный диван. слышно небрежное цоканье ножниц, у висков чувствуется холод на контрасте с чужими теплыми руками. лука с аномальным препетом перебирает рыжие кудри, убирает их с глаз, не сильно коротко обрезает их ("мне нравятся твои волосы", и марка разносит в щепки. он начинает представлять, что выдумал эту фразу, чтобы не сойти с ума). прозревает: лука выглядит до отвратительного сосредоточенно. словно собирается застрелить оленя. язык прилипает к онемевшему небу от красоты луки. – ты уже кого-то стриг? – нет. впервые это делаю. – класс. лука, наверное, не понимает его. но зарывается лицом в волосы марка, говорит, что они мягкие и пахнут дождем. марк сжимает пальцами чужие локти в потертых рукавах – плащ замечательный. лучше поцелуя. с ужасом осознает, что, кажется, все это время хотел поцеловать луку. в костяшки пальцев или в подбородок, практически не важно. главное, разбить перед этим рот, чтобы оставить на нем свой след. лука приходит в себя. отстраняется от марка слишком резким движением, кости щемит; из рук выпадают ножницы. он потерянно осматривает вторых и трещины на стене. сначала кажется, что его избегают, но лука снова удивляет: прижимает марка к себе – от одежды пахнет кровью, и сердце бешеное; биение напоминает стук бесконечного дождя осенью. ткань грубая, он никогда до этого не обращал на это внимания, потому что сейчас лука впервые мягко гладит по спине, осторожно дышит на щеку, словно марк бабочка, которую страшно испугать и упустить. в горле першит от открытости и проглоченных звезд. – лука... – молчи, – перебивает. – ты мне дорог. † случилось. он спрыгнул с пятого этажа. оставил после себя только теплую одежду, пустую комнаты и лужи крови. марк видел много ужасного, но вывернутый труп человека, которого вчера видел живым, ощущается слишком сюрреалистично и неправильно. он просит всех вторых уйти отсюда и вернуться в усадьбу. нужно найти луку – он никуда не уходил утром и в доме его нет. знает ли он уже, что случилось? всегда казалось, что он самым первым узнает обо всех трагедиях, неприятностях, кладах и беспечностях. он прячется в машине – искать долго не приходится. он до побеления сжимает руль, уткнувшись в него лбом. из-за отросших волос невозможно увидеть глаза, марку сейчас это и не нужно, его поражает другое – мокрые щеки. не верится, что он плачет. настолько сильно чужая смерть задевает (что было после ника? он совершенно не может вспомнить). марк открывает дверь, опускаясь рядом на снег, гладит колено луки. чувствует чужую разбитость, желание сдаться и уйти от всех. он бы не отпустил луку. повел бы всех вторых за ним, чтобы теперь они следили за ним, беспокоились, заставляли жить, спасали. – троих, – приглушенно говорит лука, – я потерял троих. как они могут мне доверять? – не убивайся. – марк второй рукой накрывает ладони луки, – как его звали? – данил. он не умер по случайности. выбрал убить себя. марк чувствует свою вину. позволил луке расслабиться. возможно, он бы смог это предотвратить. а если бы не смог? никто из них не может гарантировать жизнь данилу. что его могло удержать здесь? марк ни за что не скажет об этом луке, но ему уже давно кажется, что в этом мире их больше ничего не ждет. нечему удивляться, нечему радоваться. они все когда-нибудь умрут, но сперва прочувствуют отчаяние так, словно оно обволакивает из одеждой, туманом, проникает вовнутрь и травит все органы. данил избавился от этого. – почему он это сделал? – я не знаю. – лука качает головой, сильнее сжимая руки на руле. марк чувствует, как на тыльной стороне ладони пульсируют вены.– я стараюсь не привязываться, но не получается. – не могу тебя осуждать за это. я недавно подружился с соней. он хотел бы ее терять. и тебя не хочу терять. марк вытаскивает его из машины, заключает в свои объятия и не выпускает из них. держит так, словно ребенка, которого укладывают спать. лука горячо дышит ему в шею; согревает, пока колени немеют от холодного снега. где они будут следующей зимой? где будут после этой зимы? лука не дрожит, он перебирает левой рукой кудри марка и смотрит ему на его родинки на щеке безразличным взглядом. такой опустошенный. марк постарается наполнит его стеклянной радостью, воспоминанием о тающей весне и плюшем, как в мягких игрушках, чтобы лука больше никогда не чувствовал боли. где-то вдалеке слышит грохот и никто из-за не вздрагивает и не тревожится. сил на это больше нет. снег уже не тает на волосах. нужно возвращаться. было бы куда. 1. – куда мы идем? марк расстерян. потерян в этом огромном лесу и в сутулости плеч луки. не поспевает за ним, шаги не такие широкие и уверенные. идет так, словно давно знаком с этим лесом, ходил здесь тысячи раз и знает о каждом дереве. лука вырвал их из бункера, прежде спросив у марка, хочет ли он пойти с ним и; марку следовало бы сначала подумать, прежде чем уверенно соглашаться, но уйти из бункера хотелось чрезвычайно и нестерпимо сильно, почти до боли в сжатых кулаках. там было неплохо, даже почти сносно, но марку ничерта не нравилось – там он был не марком, а крысой, с которой делали все, что приходит в больную голову. его почти что вскрыли, жаль, что не залезли в мозг: марк помнит их прошлую жизнь. до болезни. помнит город, поезда, плеер с музыкой, день рождения, родителей (вроде бы своих) – все это выжигает ему язвы, как солнечный удар. и леса среди этих воспоминаний нет. есть кое-кто другой. ветки цепляются за рукава, руки пытаются зацепиться за одежду луки. остановить его, развернуть к себе, найти подтверждение тому, что он не ошибся в своем решении доверится луке. – мы ищем эдем. – я думал, для этого надо умереть и дождаться второго пришествия. лука действительно останавливается и марк врезается в его спину. волосы пахнут хвоей. – это условное название, – лука поворачивается, чтобы посмотреть на реакцию, – метафорическое. марк понимает его. рая на земле не существует, но можно найти его подобие, создать храм, самопровозгласить себя наместником бога – им клялись, что его не никогда не было, но он всегда служил людям утешением. можно собрать рай из веток деревьев и взгляда солнца на их лица. марк мог бы разглядеть эдем на чьем-нибудь лице, на перетянутом веревкой горле, в человеке; достаточно всего лишь провести вскрытие, он видел, как это делается, и чувствовал себя мясником с чистыми руками. † марк наблюдает, как лука расставляет ловушку для животных, пряча сеть под листьями и иголками. руки делают настолько отточенные движения, кажется, что лука всю жизнь был охотником. это должно пугать: насколько проще становится убивать людей, когда привыкаешь к умерщвлению животных? и как быстро сам лука придет к этой мысли, если еще не. темнеет. слышно только карканье ворон и переливчатое пение зарянок. – кого надеешься поймать? – не знаю, – лука пожимает плечами, – может быть, оленя? он просит марка помочь затянуть узлы потуже; шутки ради, предлагает ему наступить на сеть, проверить, насколько хорошо работает; выглядит серьезно и марк почти ему верит – лука вовремя тянет его на себя, обвивая руками талию, смеется ему в ухо, и у марка самого улыбка прорезает лицо. беспомощно и беспокойно выпутывается из чужих объятий, как из сетей, и осторожно отталкивает от себя луку. в такой его беспечности марка что-то настораживает, но он до конца не понимает, что именно. – я, конечно, рад, что ты мне доверяешь, но не настолько же. – ага. больше так не шути. большее вообще старайся не шутить, я слишком доверчивый, оказывается. психолог говорил, что нужно всматриваться в людей, замечать их настроение, его изменение, позы, взгляды, воспринимать людей, как книгу с загадкой. марк видит, что лука старательно пытается что-то скрыть в карманах плаща и под корнями деревьев; если заглянуть ему в глаза, можно увидеть потрескавшуюся землю от отсутствия эмоций. он боится? марку становится спокойнее – в своем страхе он не одинок. – не смотри на меня так, – просит лука, – словно в душу забираешься. он отворачивается от пристального взгляда марка и старается идти дальше от него, дальше от ловушки. говорит, что здесь рядом находится открытый и давно пустой бункер, в котором они сегодня переночуют "кровать одна, будем по очереди спать на полу, сегодня ты, потому что мне так захотелось, извини", марк слушает, но думает только об одном: как можно на него смотреть? † лука долго злится. пылает пожарищем. завораживающе. складывает порванную и совершенно пустую сеть обратно в рюкзак, проклинает и ее, и себя, и, кажется, кого-то еще, чьи имена марк не расслышал. – у меня была только одна сеть. – голос у луки звенит сталью, – а у тебя? марк качает головой, позволяя идеям раздирать кожу на шее. – ты же умеешь стрелять из лука. – я не смог взять его. – сделай сам. у луки на мгновение засверкали глаза, как две звезды из млечного пути (если найти его конец, можно попасть в эдем). они возвращаются обратно дольше: марк не смотрит по сторонам, лука не смотрит под ноги – пропускает мимо глаз цветы, которые знают только по энциклопедиям, корни деревьев и похороненных в них лесных духов. марк неожиданно хватает луку за рукав плаща и тянет вниз за собой: посмотреть на ежика (детское занятие) в надежде, что у него поднимется настроение. кажется, марк видит у него на лице слабую улыбку или исчезновение пасмурности. лука отводит обратно в бункер и просит никуда не уходить, но марк бы и не ушел. один – точно никогда. бункер для двоих тесный. лука пропадает на полдня, марк лежит очень мягкой и теплой (после пола) кровати, смотрит в серый потолок и буравит в мыслях проточные дыры. думает о том, что они сбежали из огромного бункера, потому что им не нравилось там. сбежали ради идеи, откровенно бредовой, но лучшей, чем знать, что ваша жизнь бесполезна. марку до истеричного смешно – в какой же нелепице он сейчас живет. сто лет назад было проще, и мир был лучше, и, скорее, хотелось убить себя, чем делать все отвратительное и ужасное, порицаемое обществом и запрещенное родителями, чтобы выжить. лука одним словом избавил от всего отвратительного и надоевшего, и когда марк услышал "сбежим?", не спрашивал куда и почему с ним, впервые не раздумывал и уверовал в того, кого не существует. разорванные провода продолжают трещать электричеством вместе с птицами, застрявших в проходе. им, должно быть, легко свернуть шеи, как младенцам – марк видел такое, но не помнит, где. когда лука возвращается, марк смотрит на него, как на идола. как на каина с жертвой в руках и оружием за спиной, как на спасителя и убийцу. и видит перед собой влюбленное благословение. марк осознает свое трепетное отношение к луке – теперь он живет благодаря нему и вопреки ученым из бункера и богу. его распирает непривычной нежностью от этого – почти забытым чувством; так к нему относилась мама и чья-то первая любовь. рот наполняется кровью, и нежность ощущается именно так: сладко-горькой, теплой, густой. на языке лопаются звезды, как взрыв бомб и сверхвселенных. марку недостаточно яркостей, поэтому он представляет, как лука снова пылает. на сожжение человека можно смотреть вечно. это адский огонь, это самоочищение, это бесконтрольное желание жить, в котором уже нет смысла. огонь луки не греет, но в груди жжет. марк клятвенно кладет руку на сердце и не может определиться с обещанием: быть рядом? не умереть, пока не найдут эдем? нужно что-то более сокровенное, как признание в совместном убийстве – такое, что переплетет их руки с благоразумием лентами триггеров. что кроется за нежностью? – что с тобой? – спрашивает лука, опускаясь рядом на постель. тянется ладонью ко лбу. марк неосознанно падает ему в руки; такая обеспокоенность совершенно обезоруживает (даже лука выронил лук). – без тебя было странно. больше не оставляй меня одного. лука вместо ответа проводит пальцами по рыжим волосам и оставляет ему навсегда ощущение интимной близости. протягивает на раскрытой ладони подарок – маленький камень с дырой внутри; напоминает кольцо. если постараться, то, наверное, его можно надеть на палец. эдем должен быть таким же, как этот момент. хрупким, безмятежным и ненастоящим.