Лето в октябре

Дисклеймер: любые совпадения названий, мест, организаций, людей, должностей - это случайность. Все события, персонажи и локации данного произведения вымышлены и не имеют никакого отношения к реальности. Светлой памяти Аркадия и Бориса Стругацких, мэтров отечественной фантастики. Глава 1 Тамара Петровна Вихрач задержала взгляд на своём отражении: длинные ресницы, яркая помада, лёгкая тень усталости под глазами — но в целом выглядела она на все сто. Крупные черты лица придавали ей дерзкую привлекательность, а неугомонные рыжие пряди оживляли образ. Убедившись, что лицо выглядит безупречно, Тамара отступила назад и оглядела себя целиком. Среднего роста, крупновата, полновата, но крепкая — без намека на дряблость: можно позволить себе приталенное темно-зеленое платье с открытым плечом — оно подчеркивало талию и заставляло голубые глаза светиться ярче. — Хороша, хороша, — в зеркале появилось второе отражение, чем-то напоминающее Тамару, но более уставшее и увядшее. — Да прямо уж, мам! — в шутку обиделась Тамара. — Мать не обманешь! — погрозило пальцем второе отражение и вздохнуло. — Найди уж себе кавалера там, на югах, что ли… А то, вишь, кака красота пропадат! — Всё у меня под контро-олем! — натянуто пропела Тамара. Мать фыркнула. — Максимка, шоль, кавалер-то? Ответа не последовало. — Ох, доча-доча! Одной тяжко-то, сама ж така была-то… — снова вздохнула мама и пошаркала стоптанными тапочками на кухню. Блестящий адвокат в прошлом, а теперь простая пенсионерка, уставшая от лицемерия, но безумно любящая внуков и единственную дочь. Тамара глянула матери вслед, потом ещё раз крутанулась перед зеркалом, охватила руками шевелюру и медленно собрала её в шикарный хвост. Закрепила заколкой. — Леди Совершенство! — снова возникло второе отражение в зеркале, только на этот раз сильно моложе и с пирсингом в носу. — Бабушку слушаться, за братом — смотреть, — пропела Тамара обманчиво бесстрастным голосом. — Буду казнить и миловать. Может быть, только казнить… — «Три богатыря»! — В точку! — Тамара собрала губы сердечком. — Но кнут и пряник будут. Обещаю. А выбор за вами, детки! — Главврач Вихрач собрался на бухлач, — поддела дочка. — На ку-рорт! — многозначительно подняла указательный палец Тамара. — И шо, совсем без бухлача? — продолжила наступление дочка. — Бокал вина на закате к лечению приравнивается. А в целом - это не вашего нежного ума светлая печаль, юная леди! — обворожительно улыбнулась в зеркало Тамара. — Волосы подержи — переставлю заколку. Дочка пожала плечами, но просьбу выполнила. — Товарищ начальник штаба, — скучным голосом сказала она матери, — я составила расписание: мне — надзирать за Петькой, брату — надзирать за Батоном, коту… ну, кот сам знает, за кем ему надзирать. — Утверждаю, товарищ Маша, — начальственным голосом ответила Тамара, и обе рассмеялись. — Деньги я тебе на карточку закинула. Веди хозяйство с умом, чтобы хватило. С годами Тамара научилась носить броню спокойствия перед детьми, но каждый раз чувствовала, как где-то внутри щёлкает невидимый замок: слишком поздние, слишком дорогие. Времени на себя почти не оставалось: от терапевта до главврача — пятнадцать лет дежурств, собраний, отчётов, изнуряющего бесконечного стресса. Три года у руля больницы Кромска вымотали её окончательно. Отпуск виделся чем-то между глотком кислорода и манной небесной. Абхазия манила мандариновым сезоном и щадящим ценником. Тамара представляла, как будет пить кофе на тенистой веранде, слушать море и забывать про круглосуточное иго «решения вопросов». — Карета подана, доченька! — мама отодвинула занавеску и меланхолично смотрела на улицу, слегка пожёвывая пустым ртом. — Ну всё, не скучайте! — Тамара обняла всех по очереди, легко подхватила весьма нелёгкий чемодан и вихрем вылетела из квартиры. Такси выскользнуло из двора, и знакомые пятиэтажки поплыли мимо, как древние осколки советской эпохи. Где-то чуть правее сердца у Тамары механизм тревоги щёлкнул в режим ожидания: следующие пару недель она — не главный врач, не бесконечный резервуар решений, а просто пассажир. Впервые за последние годы она позволила себе роскошь тишины и обнаружила в ней едва слышный, но устойчивый зов: «Не торопись возвращаться прежней. Миру, быть может, нужна другая ты — та, что не боится пустоты перед собой». И именно в этот момент, на выезде из города, где бетонные коробки уже кончились, а тайга ещё и не думала начинаться, её озарило: ни один отпуск не лечит так эффективно, как честная попытка посмотреть на мир вокруг как на иную планету. Глава 2 Тем временем в покинутом главврачом богоугодном заведении жизнь шла своим чередом. Больнице предстояло дежурить весь этот пасмурный осенний день и грядущую ночь. Осень этого года выдалась тёплой, мокрой и ветреной. Причём всего было много — и ветра, и дождя, и тепла, словно лето никуда не уходило. Ушло только солнце. За окном было восемь часов вечера, но тьма стояла такая, будто в небе разбили чернильницу. Дождь стучал по старой, обитой железом крыше кромской городской больницы, словно пьяный барабанщик Императорской гвардии, затеявший безумный концерт в своём хмельном угаре. Ветер, как недовольный зритель, налетал порывами, выкручивая и ломая мокрые кроны деревьев, свистя в ветвях и гремя сучьями, пока дождь продолжал свою свирепую рапсодию. Вышедший покурить дежурный врач-гинеколог лишь приоткрыл дверь приёмного покоя, но, получив изрядную порцию воды в лицо, тут же захлопнул её обратно. Под козырьком пандуса ни единого сухого места не нашлось — мир снаружи представлялся неприступным, как крепость, охраняемая стихийными духами. Каждый, оказавшийся на улице, чувствовал себя так, словно кто-то раскрутил ведро с водой и со всей силы выплеснул прямо в лицо. Раз в полминуты налетал шквалистый порыв ветра, загоняя брызги в капюшоны, под манжеты и даже за пояс штанов. Немного косолапой походкой Михаил Иваныч вернулся в регистратуру. За ближним столом сидела медсестра — сухонькая, жёсткая, неутомимая Мария Павловна. Её стол, как всегда, был завален документами, документиками и документищами. Она называла эту груду «последствиями», но различала по степени бедствия от халтурного заполнения. — Это что? — посмотрел на неё поверх очков Михаил Иваныч. — Это пока «миска» висела — накопилось, надо в компьютер заносить. — Ясно, «Записки сумасшедшего», — крякнул доктор, подвигая к себе кипу бумаг. Под «миской» Мария Павловна имела в виду МИС — медицинскую информационную систему, отказ сервисов которой очень быстро приводил больницу к накоплению лавины бумаг. Да и безо всяких зависаний порой казалось, что основная задача медиков — заполнять статистики, отчёты, формуляры и формы. Больные только мешают, ибо в сутках нет двадцать пятого часа. Ну и жизнь — она тоже одна. — Тамаре Петровне как лететь сейчас? — между делом спросила Мария Павловна. — Ещё рейс отменят, того гляди… — Погода шепчет, — дежурно ответил доктор. Погода не шептала — она выла и бесновалась. Обычно дежурный врач в приёмном покое не сидит: для этого есть ординаторская, где он может даже поспать, но сейчас оформляли женщину с внутриматочной патологией. Привезли её на «скорой», а разбираться в деталях решили утром — состояние больной позволяло. А вот медсестра в приёмном покое должна бдеть — работа такая. Вернувшись в ординаторскую, Михаил Иваныч погрузился в заполнение дневников. Работы всегда было больше, чем часов в сутках. — О, счастливая «тринашка» пошла! — крякнул он. Сейчас «форму номер тринадцать» заполняли реже, особенно после того, как появились цифровые базы «Перинатальный регистр», но резервный протокол в кромской больнице пока не отменяли. В эту форму заносились сведения о беременности с абортивным исходом. — Та-ак… Головкина… Вот уж точно кому-то не повезло,- ворчал под нос доктор,— даже света белого не увидеть. Или наоборот — повезло? Один Бог то ведает. На клавиатуру Михаила Иваныча, кружась, словно лист осенний, спланировала отслоившаяся чешуйка краски. Доктор, сдерживая тоскливый вздох, бросил мимолётный взгляд на потолок, куда, как правило, старался не смотреть. Там, словно свидетель неумолимого времени, зловещей лентой тянулась длинная трещина в штукатурке, обрамлённая уродливыми солевыми разводами от старой протечки. Ближе к стене штукатурка была изъедена настойчивым временем настолько, что из зияющего пролома торчал потемневший кусок ветоши. Строители на скорую руку конопатили чем попало плохо пригнанные стеновые панели. Больница сама нуждалась в лечении, но средств не находилось. Говорили, будто Тамара выбила финансирование на будущий год. А пока что трещина неумолимо росла, являя собой символ упадка провинциальной медицины. За окном мелькнул свет и пропал. Потом ещё раз мазнул вскользь по окнам и ушёл в серую пелену ливня. Сквозь шум тяжёлых капель пробился слабый гул мотора. — Везут кого-то, — всмотрелся в окно доктор. Мечущиеся лучи упёрлись в стёкла, после чего медленно уползли в сторону — машина разворачивалась задом к пандусу. Доктор снова выглянул в окно и выругался сквозь зубы: — Самотёки… Самотёки — это значит «сам пришёл». И это — рулетка. Пациента привезли на обычной машине, без каталок и специальных приспособлений для быстрой и безопасной перегрузки на пандус. Хорошо, если ходячий больной, а если в кабине сидит без сознания? Или вообще в багажнике кровью истекает, медведем ободранный? Ответственность за исход лечения всё равно на медиках. У врачей, как у военных, учителей и попов, нет никого за спиной, кроме Бога. Ни скрыться, ни укрыться. Запутанные судьбы, бесконечно тянущиеся тени жизней, которые ты не в силах спасти, лежат на тебе как вечная ноша. Отсюда медицинский цинизм — иначе с ума сойдёшь. Послышались шаркающие шаги — по лестнице шёл санитар, и одновременно сработал зуммер на входной двери приёмного покоя. Потом посетитель, видимо не надеясь на звонок, от души постучал в дверь. Открыла медсестра, предвкушая порцию бесплатного душа, но дождь на удивление стих: будто кто-то, разгуливая по небесам, вдруг передумал и решил присесть отдохнуть. Только ветер порой налетал на кроны деревьев, усиливая капель. За дверью обнаружился Михалыч, местный егерь, давний приятель Михаила Иваныча по совместной рыбалке, которого по образу жизни давно уж следовало демонстрировать студентам-биологам как учебный пример симбиоза человека с ландшафтом. — Принимай болезных! — рявкнул он с порога. — Кто у нас? — Роженица. Самостоятельное кесарево. — Вы чё, е*лись? — шёпотом спросила Мария Павловна и бросилась к телефону. Михаил Иваныч появился через минуту. — О, Михалыч! — проворчал он. — Кого привёз? Опять охотников кабан на рога поднял? — Домашнее кесарево… Доктор посмотрел на приятеля весьма красноречиво. — Мария Павловна, хирурга — cito! С противошоковой аптечкой. Михалыч, показывай давай! Егерь посторонился и поспешил к машине, слегка прихрамывая: левую ногу по колено заменял протез — печальный привет из боёв за Мариуполь. Выскочил санитар и вопросительно глянул на врача: — Где? Егерь тем временем открыл багажник. Коротко пшикнули пневмоамортизаторы, и задняя дверца ушла вверх. Тут же всё вокруг заполнил истошный плач младенца. Даже на вид новорождённый был крупноват — врач навскидку определил килограмма в четыре-четыре с половиной. Он аккуратно подхватил малыша и отдал его подскочившей медсестре. Та приняла кроху и поспешила скрыться в здании — ребёнка следовало как можно скорее показать педиатру. Тут нужен был неонатолог, но такого специалиста в кромской больнице не было; был только педиатр, которого сейчас вызванивала Мария Павловна. — Готовьте каталку, — коротко бросил Михаил Иваныч санитару и вернулся к машине. Егерь зажёг свет в салоне. Заднее сиденье «Нивы» было убрано, вместо него лежал изрядной толщины соломенный тюфяк, покрытый белой простынёй со следами крови. Справа от водителя, на тюфяке, лежала молодая женщина астеничного телосложения — во всяком случае избытка форм под простынёй не проглядывало. Согнутыми ногами она упиралась в порожек багажника. На разложенном пассажирском сиденье, спиной к ветровому стеклу, помещался субтильный мужичонка, одетый в какой-то архаичный льняной костюм, состоящий из долгополой рубахи и порток — ни дать ни взять, привет из XIX века. Руками он крепко держал голову роженицы, при этом лицо его выражало крайнюю степень измождения. Михаил Иваныч приподнял простыню. Там оказалась давящая повязка, намотанная на манер подгузника. Под этим нагромождением нашлась гигроскопичная пелёнка, которая отделилась легко. Зато под пелёнкой обнаружилась плотная льняная ткань, пропитанная каким-то пахучим смолистым составом. По краям льняная повязка пропиталась кровью и намертво присохла к разрезу на животе. Из-под неё жутковатым синим червём торчал обрывок пуповины, перевязанный грубой бечёвкой растительного происхождения. «Нива» была совсем древняя — аж 1981 года, ещё со старыми советскими прямоугольными фарами сзади кузова. И это было проблемой! У более поздних версий отечественного внедорожника задние фары располагались по углам, и крышка багажника закрывалась прямо на уровне пола багажного отделения, а на этом древнем рыдване был ещё порожек сантиметров в двадцать. И через этот порожек предстояло извлекать пациентку со вскрытым животом! Михаил Иваныч спрыгнул с пандуса и подошёл к пассажирской дверце. Постучал по стеклу. Мужичонка никак не отреагировал и головы страдалицы не выпустил. Доктор выругался и рванул рукоятку дверцы на себя. — Отпустите её! — приказным тоном сказал он. — Мне нужно осмотреть пациентку. — Я… не могу… — мужичок повернул голову к врачу. — Я… держу её боль… Ей… без меня совсем плохо будет. Глаза его были налиты кровью, веки припухшие, на лбу вздутые вены. — Немедленно отойдите от пациентки! — рявкнул врач. — В полицию уже сообщили — пойдёшь как соучастник! — Воля… ваша… — полушёпотом ответил мужичок, убрал руки и перебрался на водительское сиденье, запнувшись о рычаги скоростей. Женщина сразу же прерывисто задышала и зашевелилась. Михаил Иваныч пощупал пульс на шее — тот был ровный, хорошего наполнения. Посветил фонариком в глаза — зрачки реагировали нормально. Вдруг больная судорожно дёрнулась и закатила глаза под лоб, лишившись сознания. — Эй, как там тебя? — повернулся врач к мужичку. — «Обезболивай» её дальше! — Борослав я, — коротко ответил мужичок, снова прыгая к женщине и охватывая виски руками. Конечно, врач ему не поверил, но брать ответственность за смерть роженицы не хотелось никому. Тем не менее Борослав явно уповал на свой «талант». Он всерьёз засопел-задышал: вены на лбу вздулись пуще прежнего, из носа потекла тоненькая струйка крови. И это сопение возымело эффект: больная задышала ровнее, открыла глаза и повела ими по сторонам. — Больно… — шёпотом сказала она. — Терпи, душа моя! — сквозь зубы выдавил Борослав, кривясь от напряжения. — Помощь близко. — Перегружаем! — скомандовал Михаил Иваныч. Появился дежурный хирург, санитар прикатил каталку. Буднично и рутинно они подвели под роженицу мягкие носилки и на «раз-два-три» устроили цирковое шоу: из кабины, снова согнав на водительское место Борослава, носилки поддерживал санитар, а оба доктора перехватывали их так, чтобы не пересчитать рёбра несчастной о гнусно торчавший штырь нижнего фиксатора багажной дверцы. Роженица снова протяжно застонала и лишилась сознания. Когда её наконец уложили на носилки, Борослав снова дёрнулся за ней и обхватил руками голову. Кровь у него шла уже из обоих ноздрей. Везти каталку с живым пациентом положено головой вперёд. Спутник женщины молча семенил задом, пока не споткнулся о почти незаметный порожек приёмного покоя и не упал на спину, выпустив голову своей подопечной. Упал он вполне подготовленно — в последний момент резко понизил центр тяжести и ушёл в перекат, видимо, сработали рефлексы. Но на этом его запал иссяк: подняться Борослав уже не смог, а только сидел, озираясь вокруг мутными глазами. — Боря, ты это… тут посиди пока! Санитар! — выдал Михаил Иваныч. Санитар оттащил мужичка и прислонил его спиной к стене. Мария Павловна уже спешила к нему с нашатырём и повязкой. Врачи задерживаться не стали и размеренными шагами направились к лифту. Так же размеренно миновали белые двери с надписью «Операционный блок», над которыми тут же вспыхнуло красное табло: «Идёт операция!». Операционную разворачивали быстро, но без спешки. Пока врачи намывались, хирург только спросил: — Младенца достали? — Да. Ты ушиваешь — я ассистирую, — ответил Михаил Иваныч. В присутствии других медиков было бы «вы» да «имя-отчество», но даже тетиву у лука нельзя держать вечно натянутой — ослабнет или лопнет. Взяли госпитальные анализы экспресс-тестом, определили группу крови — и тут же нарисовался новый сюрприз. — Доктор, она, по ходу, кианетик! — послышался удивлённый возглас операционной сестры. — Вены на ощупь ищу! В полумраке на улице было видно плохо; до операционной женщину везли под простынёй. Излишнюю бледность списали на кровопотерю — а тут вон какой поворот. — Наталья, мы в операционной, а не в цирке, — желчно бросил хирург. — Виталий Палыч, ну сами взгляните! — она сунула лампу трассиллюминатора в кисть пациентки. Хирург взглянул — и ему стало не по себе: кисть просветило инфракрасной лампой насквозь, но не было видно ни единой тёмной тени — сосуды не просвечивались. Потом врач глянул на стол: на матрице из стандартных сывороток не было реакции ни в одной ячейке. Набранная из вены кровь была густая, тёмно-голубая с сиреневым оттенком, да ещё с металлическим отливом. Однако, нанесённая в пустую ячейку, капля постепенно наливалась светло-голубым. Такой формулы у теплокровных быть не могло: гемоглобин связывает кислород втрое лучше своего голубого собрата на основе меди, и, чтобы питать мощную нейросеть вроде мозга, гемоцианин должен составлять половину массы крови. Не кровь, а желе получится — по сосудам не протолкнёшь! — О как! — только и выдал Виталий Палыч. — Вот потому и довезли! — подошёл Михаил Иваныч. — Если это то, что я думаю, свёртываемость должна быть выше, чем у гемоглобиновой. — Гениально! А переливать ей что? Есть идеи? — раздражённо повернулся к нему Виталий Палыч. — Её же плазму. Ещё раствор Рингера-Локка. И после операции — спирта немного разведенного, иначе угроза тромбов. Другие предложения? — Есть. Плазму не брать: чем её сепарировать при такой-то вязкости? Подошёл анестезиолог, коротко посмотрел на голубоватую капельку: — Работаем? — А что тебе чуйка говорит, Семён Ильич? — Чуйка орёт: «Ни в коем случае эпидуральную! А то беда будет!» Кетамин для индукции и фентанил на поддержку. Дыхание по возможности сохраняем, но интубацию с манжетой ставим — желудок не чистили, мало ли что… — Господа доктора, — вдруг выдала старшая операционная сестра, — а вам не кажется, что мы тут немного того… на всю голову «ё»? Зрачки её дёрнулись, расширились и так же резко вернулись в норму. — Давайте уж наконец творить историю, — добавила она неожиданно весёлым голосом. — Всё, работаем! — скомандовал хирург. — Михаил Иваныч, стол в положение Фоулера! Сестра — катетер в мочеточник! Семён Ильич, начинайте. See you in jail! Анестезиолог вскрыл кетамин. В воздухе поплыл запах мокрого картона. — ФИО пациента неизвестно, пол женский, вес 52 килограмма, — начал он стандартный протокол. — Возраст около двадцати лет, экстренное кесарево, ушивание послеоперационной раны, аллергии не выявлено, протезов не обнаружено… Наступила тишина — только короткие команды, позвякивание инструментов и гул приборов, звучавшие как тихая поступь неизбежного. И наконец — сакральное: — Доктор, ваш пациент готов. Через час, к которому в штатном протоколе полагалось бы закончить «обычное» кесарево, в операционной всё ещё кипела работа. Снаружи ветер вновь усилился до такого рёва и скрежета, будто больничный корпус поставили на полозья и сейчас он, весь дрожа, собирался в дорогу. — Вены как проволока, — шепнул Михаил Иваныч, подавая зажим. — Капилляры почти не кровят, а если и открываются, то сразу закупориваются. Никогда такого не видел. — Зато экономия на коагуляторе, — буркнул Виталий Палыч и, чуть помедлив, повернулся к анестезиологу: — Сатурация? — Сатурация нерелевантна. Давление стабильно. Держится, — отозвался Семён Ильич, глядя на мониторы, где вспыхивали графики цвета свежей мяты. Хирург хмыкнул. «Нерелевантна». Мог бы и сам догадаться — датчик-то под гемоглобин заточен, а тут жижа синяя. — Держится — и слава Богу, — хирург мотнул головой, и капля пота сползла со лба под маску. — Ну что ж, ушиваем. Дел под конец оказалось вдвое меньше, чем опасались: края разреза слипались так, будто их покрывали хирургическим клеем. Из брюшной полости вытекло всего две-три столовые ложки «крови». Даже тампоны, привычно становящиеся алыми, лишь чуть серели от голубоватого пигмента. — Хлопотно, но, по-моему, девица жить хочет, — резюмировал Виталий Палыч, откладывая иглу. — Михаил Иваныч, контролируйте послеоперационку: если что-нибудь пойдёт не так, даже не звоните — орите. — Добро, — устало кивнул гинеколог. Все, находившиеся в операционной, были профессионалами: никто не отвлекался и не смотрел по сторонам. Но если бы такой глазастый нашёлся, то мог бы ещё в самом начале заметить в смотровом окошке лицо женщины. За операцией лично наблюдала Тамара Петровна Вихрач. Впрочем, надолго она не задержалась: дождавшись, пока хирурги окончательно снимут повязку и начнут глубокую ревизию раны, она отошла от окна и, неторопливо цокая шпильками, растворилась в полумраке коридоров. Глава 3 Час спустя прооперированную женщину увезли в палату интенсивной терапии, которую часто путают с реанимацией. Санитарки занялись мытьём операционной, а хирурги разошлись по ординаторским. Недавний порыв, необъяснимо возникший перед операцией, иссяк столь же внезапно, как и возник. Пока шли по коридору, операционная сестра что-то бурчала про сына с температурой, анестезиолог зевал и говорил про необыкновенный чай, который “вот завтра непременно принесёт и всех угостит”, а хирург, глядя на стеклянную пробирку с кровью — кровью неожиданно голубой и чужой, — задумчиво рассматривал её сквозь просвет, словно вглядывался в собственные мечты. Мечталось ему, что, может быть, его следующая работа — это статьи в “Lancet”, а то и Нобелевская. Если, конечно, удастся понять, что происходит на самом деле. Потом он тоже перегорел — и пробирка, как реликвия неизвестной эпохи, отправилась в холодильник для биоматериалов. Хирург высшей врачебной квалификации Виталий Павлович уже настроился на отдых и думал лишь о том, как бросить вызов бюрократии дать отпор системе — нагло поспать пару часов. Только Михаил Иваныч никак не мог отделаться от ощущения сюрреализма. Как довезли роженицу? Почему не умерла? Откуда эта кровь — чуждая, космическая, словно из другого измерения? И почему всем было так спокойно в этом хаосе? Почему вмешательство казалось одновременно безнадёжным и предсказуемым? Ответов не было. И посему он решил не задаваться неразрешимыми вопросами. Завтра начальству доложимся — и будь что будет. Доктор сел было за документы, но очень быстро понял, что своих желаний стоит бояться. “У меня зазвонил телефон…” — Гинекология,— коротко бросил в трубку врач. — Михаил Иваныч, поднимитесь, пожалуйста, в интенсивную,— это была дежурная сестра. — Срочно? — Да, — дежурная сглотнула.— Тут недавно поступила прооперированная… — Что с ней? — С ней всё в порядке… Просто тут Тамара Петровна. Она её осматривает. Просила вас пригласить. — Иду,— коротко ответил Михаил Иваныч и положил трубку. И как это понимать? Всё страньше и страньше… Поднимаясь по лестнице в операционный блок, по соседству с которым была “интенсивка”, доктор сам себе приказал перестать придумывать объяснения происходящему. Он повторял мысленно привычную формулу: «Сначала наблюдать, потом удивляться, а уж потом — если останется время — задавать вопросы». Формула была старой, почти академической, но спасала от паники. В оригинале она звучала несколько по-иному, умещаясь в три слова, но оставим цензурный вариант. Задавать вопросы сейчас было пустой тратой слов. Оставалось лишь смотреть, слушать и ждать, словно в этом мире не осталось места объяснениям, а был только один разумный путь: довериться потоку событий, принять их как есть, подобно чаю Семёна Ильича, который он несёт уже полгода, каждый раз обещая «завтра». Когда доктор зашёл в палату интенсивной терапии, то застал совсем странную картину. В палате, кроме роженицы, был лишь один пациент — бабушка без сознания, с лёгкой формой ишемического инсульта. Около койки с бабушкой хлопотала сейчас дежурная сестра, проверявшая аппаратуру и часто поглядывавшая в сторону койки с роженицей, около которой стояла Тамара Петровна. Одну руку главврач держала на лбу пациентки, вторую — точно под левой грудью, напротив сердца. Доктор подошёл поближе и остановился рядом с койкой. — Вы звали, Тамара Петровна? — негромко спросил он.— Как пациентка? — Я полагала, что это вы мне расскажете, Михаил Иваныч,— холодно ответила главврач. — Операция прошла успешно. Грязи в ране не обнаружено. Состояние на момент перевода в палату интенсивной терапии стабильное. Вот только… — Только что?— поинтересовалась Тамара Петровна. Она убрала руки с головы и груди пациентки, обошла койку и положила правую ладонь на повязку точно поверх ушитой раны. — Так что вас смутило, Михаил Иваныч?— повторила вопрос главврач. — Кровь у неё… синяя,— медленно ответил гинеколог. — Ну что ж, поздравляю!— выразительные брови Тамары Петровны встали домиком. — Ваш пациент принадлежит к исчезающе малой группе людей, у которых медь в крови взяла верх над железом. — Это… совместимо? — Вы же видите — дышит, реагирует. Значит, совместимо. — Но у людей не может быть такого! Или вас это не удивляет, как… как и остальных? — Ну, вы сами же ответили на свой вопрос,— с иронией заметила главврач.— Раз остальных не удивляет, то и вы не удивляйтесь. Доктору хотелось спросить, мол, какого чёрта тут происходит, но он сдержался. Так с начальством разговаривать нельзя, проще против ветра малую нужду справить. Больная тем временем открыла глаза и посмотрела сначала на главврача, а потом медленно перевела взгляд на гинеколога. Глаза у неё были серо-голубые, пронзительные и бездонные, словно нездешние. — Что тебе есть имя?— рокочущим контральто вдруг спросила главврач у больной. — Ва… силиса,— шёпотом ответила та. — Что помнишь ты? — Что младенца родила здоровенького. Молочка бы ему материнского, чтобы сил набирался, да богатырём рос на славу рода нашего,— шептала Василиса. — Пока лежи, скоро увидишь младенчика своего,— таким же глубоким голосом ответила Тамара Петровна и убрала руку с живота пациентки.— Выздоравливай! — Пойдёмте, Михаил Иваныч, — уже привычным тоном сказала она.— Сейчас спустимся в приёмный покой, там ваше присутствие обязательно. — Принято,— коротко ответил доктор, стараясь унять холодок под ложечкой. Лёгкой девичьей походкой Тамара Петровна покинула “интенсивку” и зацокала шпильками по коридору. Михаил Иваныч последовал за ней, ловя удивлённые и вопрошающие взгляды дежурной сестры, которым суждено было остаться без ответа. Впрочем, когда они покинули палату, сестра сразу потеряла интерес к происходящему и механически занялась выполнением привычных обязанностей. По дороге к приёмному покою доктора вдруг посетила мысль, что начальница давно уже не носила туфель на шпильках — комплекция у неё была крупная. А тут она не шла, а прямо летела впереди, слегка покачивая бёдрами, словно двадцатилетняя студентка на свидание. В лифте он внимательнее присмотрелся к Тамаре. Несоответствия множились: цвет волос неуловимо отличался, морщинок на лбу практически не было, отсутствовал наметившийся второй подбородок, да и кожа на шее была упругой и гладкой — прямо хотелось прикоснуться, как тогда, четыре года назад. Лифт лениво дохнул сквозняком, словно сдувая нахлынувшие воспоминания. Пока кабина ползла вниз, он всё же решился: — Простите, у вас новая диета или…? — Старый добрый сон, — пожала она плечами. — Сплю, наконец, по четыре часа, а не по два. — Сон? — переспросил доктор. — Лучший способ восстановления сил, Михаил Иваныч. Если позволить себе роскошь отключить телефон. Перед входом в приёмный покой Тамара Петровна сделала доктору знак остановиться. Дверь была открыта, но находящиеся внутри пока что не замечали новоприбывших. *** В приёмном покое, кроме дежурной сестры и егеря, находились хирург Виталий Палыч и местный участковый — Максим Ильич Самойлов. По чьему-то странному административному капризу этот уже седоватый майор числился всего лишь участковым по Северо-Западному сектору Кромска, который горожане дружно величали просто Болотом. Прозвище закрепилось из-за основной улицы района — Болотной, а её название, в свою очередь, восходило к Ядрову озеру, что обреталось километрах в десяти от города. Если точнее — Ядрову Болоту, которое начиналось сразу за озером и тянулось на север, застилая горизонт чахлыми деревцами. Этот бескрайний кисель из торфа, трясин и кочек, богатых развесистой клюквой, согласно ведомственной карте продолжался до самого края листа, а что там дальше — из местных мало кто знал, да и знать не особо хотел. Улица Болотная торчала из города тонкой серой жилкой. Ровный асфальт заканчивался неожиданно, словно финансирование, нежно тронутое чиновничьей пилой. Далее шёл рябой просёлок, тянувшийся до самого озера, где внезапно разветвлялся, как плохо отлаженный алгоритм. Налево пойдёшь — в село Богородское придёшь, где обитала упёртая казачья община, будто сошедшая со страниц дореволюционного фолианта: строгие уставы, серые папахи, самодельная медовуха и вечный ритуальный спор с районными властями о «вольных правах». Как выражался порою майор Самойлов, «они там, наверно, до сих пор радио колдунством шаманским считают и за отмену крепостного права голосуют единогласно и ежегодно, чтобы не забыть». Что именно «не забыть» — он обычно не уточнял, обильно присовокупив далее слова, в светском обществе неупотребимые. Направо дорога огибала озёрную гладь, потом шла вдоль кромки болота и приводила к хутору Беленькому. В Беленьком — пять дворов, ветхий дизель-генератор и царство егеря, того самого, что привёз роженицу и который по осени водил заезжих чёрствых философов стрелять уток, по зиме — мажористых бюргеров на кабана, а по весне — отчаянных романтиков на медведя-шатуна. Тут же обретались его собаки, бензопилы, сети и маленький музей добытых ранее охотничьих трофеев, среди которых были не только головы и шкуры, но и мелкие памятные вещи. К последним обычно прилагалась записка, в коей излагалась байка, с оным предметом связанная, но то было для гостей — все свои истории егерь помнил назубок. Дальше дорога теряла последние крохи асфальта, смирялась, одевала посконное глиняное рубище и превращалась в лесную грунтовку, которую егерь, согласно инструкции, каждую весну чистил самодельным отвалом. Грунтовка уходила на северо-запад, туда, где за покатыми холмами рычали трелёвочные трактора, вытаскивая из чащи сосны, возрастом сопоставимые разве что с городскими легендами. Болото — это не география. Это образ жизни. В городе сектор держался особняком, словно вредный старик-отшельник, который сперва приглашает к столу, а потом внезапно вспоминает, что гостей терпеть не может. В начале своей карьеры участкового Самойлов часто и подолгу задумчиво курил после очередного выезда, словно решая в голове уравнение: как совместить служебные обязанности с тем простым фактом, что Болото по-настоящему не подчинялось никому, кроме самого Болота. Прошло время, и решение нашлось — он просто полюбил Болото таким, какое оно есть. Полюбил его правильный, строгий беспорядок. Полюбил и то, что здесь всё часто решалось без протокола: ты либо умеешь ходить «по земле» — и живёшь, либо не умеешь — и тонешь в трясине. Остальное — мишура. Сейчас участковый майор Самойлов чувствовал себя словно капитан дальнего плавания, зашедший в шахматный кружок: гордо, но растерянно. Первой, видимо, попала под раздачу дежурная сестра, но с ней разговор был уже закончен. Сейчас участковый беседовал с егерем. — Ну, Михалыч, ты меня знаешь, я тебя знаю. Рассказывай, что тут у вас. — Знаю, конечно. Ты вот что, Ильич, вопросы задавать будешь под протокол или как? — Пока что так, — участковый выделил первое слово. Допрашивать полномочий у майора не было — это прерогатива следователя. Но привлечение следователя-дознавателя автоматически переводило ситуацию в сугубо официальный формат, что для тихого Кромска, где все всех знают, было пока нежелательно. — Нашёл их обоих у просеки, в Селищенской балке, на полпути от озера до моего хутора…— нехотя начал егерь. Самойлов кивнул и открыл блокнот, хотя знал: запишет пять слов и спрячет — начальству нужен не протокол, а отсутствие скандала. — Вот прямо в балке? С дороги увидал? — глянул он на егеря исподлобья. — Да там от балки одно название — сам прекрасно знаешь. — И чего ты там делал ночью? — По делам в город ехал, — насупился егерь. — По делам, значит? — усмехнулся Самойлов. — Ну, Ильич, ёпта! Бабу я присмотрел. В городе. Договорились. Знаешь ведь — один живу, на выселках, да ещё и нога… — завёлся егерь. — Ладно-ладно, не кипятись, — участковый сбавил тон. — И что дальше? — Дальше. Следы шли с болота — там нынче глушь и топь, не всякий за клюквой пойдёт. Да и не время — весной она-то слаще. Женщина на самодельных носилках лежала, еле жива, на животе повязка тугая. Этот… сопровождал. Сказал, что «повивальная бабка» ушла «куда-то» и сказала помощи ждать. Ну, подобрал и повёз. — А ты не брешешь, Михалыч? — устало вздохнул участковый. — Ну тебе-то оно какого чёрта сдалось? — А чё, бросить их, ёпта? Люди же! — взвился егерь. — Так бы я давно сидел дома, водку пил, а не здесь рапорт на лету сочинял. — А говоришь — к бабе ехал? — Ну это я фигурально… — Слушай, родное сердце, брешешь ты хреново. Колись давай. Как на духу. Михалыч посопел, помолчал и выдал: — Баба с ними была. Высокая, красивая и страшная. На две головы тебя выше. Глаза — огонь. Как скажет чего — мороз по коже продирает. Она и скомандовала подобрать и отвезти. — Так страшная или красивая? — Вот не поверишь: и то и то. Участковый выругался. — Забористые у тебя там мухоморы, однако. Не передумал «ваньку» валять? — Ильич, ты это… Мы в больнице, ёпта — ты команду дай: вот доктора, вот вены, вот «поссать». Если хоть какой запрет в крови найдут — сам с повинной приду. Участковый вплотную придвинулся к егерю. — Михалыч, ты ж служил! Что мне с вами делать прикажешь? — зашипел он. — Вас туева хуча народу видела. Секаешь, чем пахнет? — Да не дурной. — «Не дурной» он, — участковый скривился, словно лимон прикусил. — Роженицу зовут неизвестно как, кесарево сделали чёрт-те кто, ребёнок жив, мать в реанимации. Этот её сопровождал? — кивнул он на мужичка в серой домотканой рубахе и лаптях. — Он самый. Тот периодически хрюкал из-за тампонов в носу, мял в руках войлочную шапку и таращился на люминесцентные лампы, будто в них жили демоны. — Ты чего на себя «look» такой напялил-то, клоун? — обратился к нему участковый. — Лук? Не… Лук — то ж овощ, в говне растёт. А это ж армяк простецкий, — автоматом выдал мужичок. — Фамилия, имя, отчество? — Борослав… а отчества не спрашивал никто-сь. Родимичи мы все, барин. Бывало, кличут просто — Борко да Славко. А фамилия — от земли она, Светлоярские мы обратно ж, — голос у него был тихий, будто шелест ветра, и немного гнусавый. — Ты «ваньку» не валяй! — рыкнул участковый. — Какой я тебе к *ням барин? Не видишь — перед тобой майор полиции?! Либо здесь всё рассказывай, либо в «обезьяннике» всё равно расскажешь. Но там кислее будет. — Полицмейстер, значит, ваша милость? — мужичок согнулся в поясном поклоне. — Не надо-ть в «холодную-то». Я-тось к батогам привычен, токмо за милой моей пригляд бы нужен… — К батогам он привычен… Гражданин Борослав-без-фамилии, год рождения? Борослав виновато пожал плечами: — Как Господь положил. Вот-кась Александр Николаич, кнезъ великой, на престол взошёл, коль по правде-то я уж на коне сидел умеючи, а до тогось и не помню. В приёмной сделалось чуть глуше, будто кто-то убавил громкость реальности. Самойлов снова потёр переносицу: — Ты че пил-то, болезный? Опохмелиться не «надо-ть»? Ладно. Пойдём по порядку. Кто оперировал женщину? — Чаво? — Резал кто?! — Сестра из Повивального ордена, — ответил Борослав и вздохнул. — Сначала «клик-клик» над животом железным птичьим клювом, потом выпарила дитятю, перевязала жилицы нитью, а паче — светом жгучим присуропила. Сказывала — век её к концу близок, не сможет боле деточек рожать, — по его щеке покатилась небольшая слеза и пропала, затерявшись в рыжей густой бороде. Егерь тихо свистнул: — Клюв железный? Это как? Участковый сделал егерю знак помолчать, но Борослав ответил: — Та воть значить узок, длинен, да свет на конце. А потом совсем ярко свет пыхнет, а плоть того… сама расходится. И без боли… потом только больно стало, — он часто-часто задышал, и по щеке его вновь скатилась слезинка. — Ну да, — ухмыльнулся Самойлов. — Вот прямо баба какая-то в лаптях по топям бродит с клювом этим и всем «плоть того» делает, без боли. Вчера такую оформляли, в дурку областную повезли. Повторяю вопрос: что пил-то?! — Ныне, что ль, ваша милость? — поднял на участкового мутные глаза мужичок. — Ныне-ныне, не вчера ж. Вчера бы пил — «надысь» бы перегаром тащило. — Ныне-то чай кипрейный, да сбитня чутка, пока милую мою того… — голова его упала на грудь, сам обмяк и стал заваливаться набок. Перед этим он странным образом не то чихнул, не то кашлянул, от чего из носа вылетела причина гнусавости — два небольших окровавленных тампона. Снова брызнула на пол кровь. Хирург и сестра бросились к нему одновременно. Виталий Палыч подхватил Борослава под мышки и усадил на стул. Сестра дала понюхать нашатырь. Мужичок задышал ровнее, но до конца в себя не пришёл. — Что с ним? — спросил Самойлов, когда суета немного утихла. — Упоролся чем-то? — Да непохоже, — хирург поднял веко Борослава и вгляделся в зрачок. — Экспресс-анализ — чисто. Зрачки — норма, взгляд прямой, движения уверенные, осмысленные. Никаких признаков опьянения, тем более наркотического. Предполагаю высокую степень нервного и психического истощения. Особенно учитывая, как они приехали. — А вот это опять вопрос к тебе, Михалыч! — участковый всем телом повернулся к егерю. — Рассказывай ещё раз, как дело было. — Да чего там... Рассказал уже всё. Уложили её, этот на пассажирское сел. Всю дорогу за голову держал, ей, мол, так не больно. Потом сюда погнали, что мочи было. Остальное доктора уже видели. Говорит — младшая жена его. — Опа! Что за хрень? — Мужиков у них мор какой-то проредил, вот и разрешили до трёх жён брать. — Какой к чёрту мор? Они мусульмане, что ли? — Да не, крест у него видел. — И всё? — Всё. — Ну всё, так всё. И всё — херня полная. Может, по-простому: напоролись на каких-то бандитов-сектантов, они тебя припугнули, ты и повёз? — Юмор? Понимаем! — ответил едкой цитатой егерь. Самойлов погрозил ему пальцем. — Михалыч, заговариваешься! Может, это вообще твоя любовница? Ты её огулял девять месяцев назад, она приехала к тебе, вы бахнули по стопке, и она стала рожать. Ты её разрезал и сюда привёз. Вполне себе версия. — А на хера мне её резать? Так бы привёз, ёпта! Ильич, ты чего? — Ничего. Базар фильтруй. Или этот клоун даст показания, или ты крайним получаешься. Егерь виновато пожал плечами и отвернулся к окну. Там его лицо исказила усмешка, больше походившая на оскал, но это осталось без внимания. — Ну что, фиксируем? — дежурная сестра вернулась к рабочему столу. — Женщина после кесарева в отделении, ребёнок в кювезе, температура стабильна. Ф. И. О. неизвестно, документов нет, история поступления — что-то из «Космических историй для юношества». Всё верно? А то так и отправлю сейчас. — Пока ничего не сообщайте! — Самойлов встал и нажал тангету рации. — Сержант! Появился напарник, сержант Петрищев, и вопросительно уставился на начальника. — Этого, как придёт в себя, — в обезьянник, — указал он на Борослава. — С остальными пока побеседуем. Но тут оживившийся было Самойлов вдруг сдулся, точно шарик, из которого выпустили воздух: в приёмный покой белой лебедью вплыла Тамара Петровна. За ней кильватерным строем просочился гинеколог. — Здравствуйте! — обвела она присутствующих царственным взглядом, слегка задержавшись на хирурге, от чего тот встал со стула и оправил халат. — Да уж ночи доброй, Тамара Петровна! — крякнул участковый. — Вот вызвали меня к вам, происшествие у вас! А я уж думал, всё, улетели вы. — Как видите, я тут, — холодно улыбнулась главврач. — Я правильно понимаю, что вы, Максим Ильич, здесь по поводу нашей роженицы? — Совершенно верно! — участковый тоже оправил китель. — И что вы нам можете сообщить? — Операция прошла успешно. Состояние больной стабильно. Мы с Михаилом Иванычем, — царственный жест в сторону гинеколога, — только что осмотрели больную. Выздоровление идёт полным ходом. Часа не прошло — уже в полном сознании после наркоза. Вспомнила своё имя — Василиса. Всё верно, Михаил Иваныч? — обернулась она к гинекологу. — Да, всё так, — тот закивал головой, словно китайский болванчик, — Василисой назвалась. Редкое имя! — «Даздраперма» сейчас ещё реже, — ворчливо выдал участковый. — Тамара Петровна, думаю, нам стоит побеседовать «тэт-а-тэт». Главврач успешно задавила улыбку. — Пойдёмте, Максим Ильич! — Сержант! Этого — в браслеты пока, но ждать здесь. Остальных прошу пока не расходиться и ничего не предпринимать! Убедившись, что его услышали, Самойлов последовал за звуком цокающих каблучков. Они вдвоем покинули кабинет, сопровождаемые удивленными взглядами. В кабинете главврача разговор зазвучал уже по-иному. — Тома, ты мне объясни, что за пируэты? Ты сама хоть что-то понимаешь? — Понимаю, что у нас проблемы, но… — «Но»? — Но только в том случае, если больная умрёт или кто-то заявит о причинении вреда здоровью. А ни того, ни другого не будет. С такой регенерацией ей дорога в учебник, а не в морг. Майор плюхнулся в кресло напротив хозяйки кабинета. — Ладно, мадама живучая - и хвала небесам. Но ты пойми: мне сейчас иную бумажку сунут, подпиши - и привет погонам. — Паниковать — удел санитаров-практикантов, — пропела главврач своим бархатным контральто. — Кто её резал? Вот этот дрищ, что ли, который всякую дурь несёдостали — Макс, ты сам знаешь, что это не так. Возьмись этот… как его там… за скальпель — живыми бы не довезли ни мать, ни дитя. Её оперировал профессионал, причём весьма технологичным оборудованием, какого даже у нас в больнице нет. Возможно, даже не из нашей юрисдикции. И я понимаю, как тебе сейчас всё это слышать. — У нас оборудования нет, а на болоте есть? Тома, ты понимаешь, что я не могу его отпустить? Их видела куча народу! А ещё мне перед полковником отчитываться. Знаешь ведь нашу систему оповещения: кто-нибудь по телефону заявит, а через час с самого верха спрашивают - «как дела?» Меня могут попросить провести детальное расследование! — Болото болоту рознь, — Тамара Петровна сцепила ладони. — Если будет расследование — мне крышка. И больнице беда: финансирование завернут, и… впрочем, это не по делу. Участковый молча перебирал бумаги в папке. Мысленно он уже представлял, как областной прокурор вешает на него “всех собак”. Еще он тихо млел от железного спокойствия Тамары, ведь на кону были три года выбивания грантов и репутация «главврача-элитника». — Медики будут молчать — это я гарантирую, — Тамара плотоядно усмехнулась.— Правильное заключение о хирургическом вмешательстве я тоже обеспечу. Думаю даже получится оформить, что кесарево делали здесь, а дежурная сестра ошиблась. Выпишем ей предупреждение, а потом хорошую премию. Прессовать никого смысла не имеет. Егерь тоже будет молчать: если не дай Бог что — он же крайний, ты сам сказал. — Что с женщиной делать будешь? — День-два понаблюдаем, хотя у неё и так всё заживает удивительно быстро. Потом выпишем и отвезём, где взяли. — И чтоб я их даже в страшном сне не видел! Откуда они вообще? Что за секта там на болоте? — С ходу не отвечу, — Тамара задумчиво посмотрела в окно, после чего снова повернулась к участковому. — Слышала про них, но выводы делать не буду. Пока не буду. Надо будет разбираться, тут ты прав. То, что этот «дрищ» говорит — не всё чушь. Оба хирурга сходятся на том, что её действительно оперировали лазером или высокочастотным электрическим скальпелем. Но радионож сейчас можно и в Китае купить! — Еще скажи — контрабандой привезли,— криво усмехнулся майор, хотя ладони у него вспотели: если вдруг и правда всплывет контрабанда, то чистым не выйдет никто. — Вряд ли,— вдруг глубоким грудным контральто сказала Тамара,— Китайцы сейчас торгуют всем открыто. — С другой стороны, это хоть что-то объясняет,— резко успокоился участковый.— Я обязан написать рапорт. Вопрос лишь в формулировках. — Думаю, там экстренный случай, вот и решили резать по жизненным показаниям. — Логично. Помрёт — так хоть ребёнка спасём, а тело — в трясину. Выживет — ну и ладно. А зашивать нечем было. Участковый постепенно успокаивался и начал уже сам домысливать обстоятельства, что было на него совсем не похоже. Тамара Петровна села в своё кресло. — Ну что, Макс, договорились? — Да,— участковый крякнул и встал.— Но этого я пока в обезьяннике подержу, чтобы не отсвечивал. Сорок восемь часов «для выяснения». Вам хватит? — Думаю, хватит,— вдруг перешла на своё необычное контральто главврач. — Ну вот и славно,— сонно зевнул Самойлов.— А через послезавтра всем табором поедем их отвозить. Я — на «козлике», да егерь — на своей «Ниве». — Только к «тубикам» его не сажай,— мягко, как ребёнку, добавила главврач.— Жалко его. Дурной, но безобидный. — Ладно,— снова зевнул участковый,— в отдельную посажу… Слушай, Том!— вдруг встрепенулся он, от чего главврач даже встала с кресла.— Баньку я сегодня истопил, попариться думал. А тут вызов этот. — И-и?— Тамара обошла вокруг стола и нежно провела пальцем по щеке Самойлова. — Веники у меня чудо как хороши, травки настоянные есть,— сглотнул слюну тот.— А то давно уж не парились вместе-то! — Банька — это хорошо. Банька — это завсегда приятно, — она провела по щеке Самойлова уже всей сухой горячей ладонью.— Пойдём вниз? Людям сказать что-то надо. — Пойдём,— участковый встал и тут же попытался заграбастать Тамару в объятья, нацелившись пальцами на рельефную и упругую «корму». — Тихо-тихо, не здесь!— зашипела главврач, выворачиваясь легким, чётко отработанным движением. — Заметят же! Это ж медики! — Лады,— тяжело дыша, ответил участковый.— Пойдём… те… Тамара Петровна! — Китель поправьте, Максим Ильич,— улыбнулась она. Мягко обняв участкового за плечи, главврач повернула его лицом к ростовому зеркалу, висевшему на стене кабинета.— А то копытом сейчас до первого этажа дыру сделаете! *** В приёмном покое стало заметно теснее. К уже известным присоединился «Трижды Бэ» — Борис Борисыч Борисов. Это был монументальный дядька лет сорока, тяжелоатлет и весельчак в одном лице. «Трижды Бэ» — это «балагур-богатырь-бузотёр». Всем перечисленным характеристикам он, впрочем, соответствовал, но сейчас пришел сугубо по делу: это был единственный педиатр больницы и один из двух педиатров всего Кромска. — Борис Борисыч, — упреждая вопросы майора, обратилась к нему главврач. — Как самочувствие малыша? — Прекрасное, Тамара Петровна, — прогудел великан. — Четыре семьсот, мальчик, патологий не выявлено. С учётом того, что среди ночи пришлось искать бутылочки, молочную смесь и стерилизаторы, — он загибал пальцы, которыми легко гнул стомиллиметровые гвозди, — так вообще волшебно! Ей-Богу, в другой раз могу и не найтись — всяко бывает! Главврач улыбнулась. Характер великана был всем хорошо известен: последнюю рубашку снимет ради доброго дела, но если кто решит на шею сесть — ух… живым не слезет. — Может, отнесём малыша к маме? — продолжил он басом. — Лактация ведь имеется, Виталий Палыч? — Лактация есть, но вряд ли уважаемому товарищу майору нужен ещё один торчок на участке, — отозвался задира-хирург. Участковый весь подобрался и хищно посмотрел на обоих врачей. — Фентанил, товарищ майор, — смакуя слова, пояснил хирург. — Используется для внутривенного наркоза. Опиоид. Период выведения — примерно 72 часа. Но это у нормальных людей. — А у ненормальных? — на автомате спросил майор; при слове “фентанил” рука его непроизвольно дернулась, потирая висок. — Не знаю, — картинно развёл руками хирург. — Я ж не психиатр. Майор покраснел — ровно до оттенка марсианского заката. — Однако, — невозмутимо добавил Виталий Палыч, — у некоторых супергероинь, вроде нашей роженицы, концентрация метаболитов в моче зашкаливает. Суперженщина прям. Если динамика сохранится, к утру сцедим первое молозиво и положим малыша к груди. Что скажете, Борис Борисович? «Трижды Бэ» задумчиво покачал массивной головой — будто проверял, сдвинется ли космос с оси, если он кивнёт резче. — Что ж, — сказал он по-богатырски мягко, — будем надеяться, что её организм не захочет нас обмануть. А если захочет — мы ему не позволим. Допустимый предел по опиоидам в молоке — десять нанограмм. Приказ 1130н. —То есть между «ничего» и «совсем ничего», — крякнул хирург. Великан повернулся к промежутку между участковым и хирургом, чуть подумал и выдал: — Спешить не будем. Организмы любят пошутить, но мы умеем смеяться последними. Майор глубоко втянул воздух, будто втолкнул краску обратно под кожу, и медленно подошёл к столу, где стоял задира-хирург. — Да, организмы и правда любят пошутить, — сказал он неожиданно спокойным баритоном, вытаскивая из планшетки сложную фигурку оригами. Это была лента Мёбиуса в вариации «треть-на-две-трети», способная вставать на угол. — Бесконечный цикл: преступление — наказание, — сказал он. Сдвинул фигурку к Виталию Палычу. — Как и круг «доза — ломка». Конца нет, пока не разрежешь. Коллеги, берите по возможности контрольные пробы на фентанил у всех подозрительных. В городе всплыл «синий окси». — С «Хайзенбергом» познакомите? — прогудел великан. — У нас руки чистые, горячей водой моем. А ещё скальпели острые, верно, Виталий Палыч? — Ну да… всяку опухоль — чик, и в отходы. Неровный смешок пробежал по комнате и растаял. — Шутки шутками, но недавно накрыли крупную партию. Шла транзитом. В основном бодяга всякая, но… — он сделал паузу, — был и прессованный фентанил. Распутываем. Хирург крякнул. — Да уж, — тяжко вздохнул «Трижды Бэ». — Молодёжь ведь травят. Locus minoris resistentiae. — Во-от! — по-отечески заметил участковый, подняв указательный палец. — У всех дети. И у меня… Бог даст — будут. Подумаем о них! Взгляды всех медиков, включая дежурную сестру, скрестились на Тамаре Петровне, словно лучи прожекторов. На лице главврача не дрогнул ни один мускул; взгляд лениво скользнул по «Трижды Бэ» и задержался на задире-хирурге. Виталий Палыч понял: ближайший месяц все экстренные дежурства по хирургии падут на его костлявые плечи. Повисло секундное молчание. Затем майор сгреб ленту Мёбиуса, разорвал ее и сунул в карман. — Пора выйти на обратную сторону листа — туда, где порочные круги рвутся, — сказал он. — Вы служите обществу по-своему, мы — по-своему. Тамара Петровна, задержанный готов к транспортировке? — Виталий Палыч? — кивнула главврач. — Готов. На всякий случай сделали инъекцию мексидола. — Сержант, задержанного — в машину, — скомандовал майор. — До свидания, коллеги! Троица покинула приёмный покой. За окном зарычал двигатель полицейского УАЗика. — Ну и ночка, — подвела итог Тамара Петровна. — Про молчание — вопрос риторический. Иначе окажемся там, где тоже шьют, да нитки другие. Возражения? Молчание было ей ответом. — Тогда вернёмся к штатным обязанностям, — сказала главврач. Михаил Иванович вышел первым. В коридоре он ещё слышал бас «Трижды Бэ» и скрипучий тенорок Виталия Палыча, обсуждавших уход за младенцами, но это его уже не интересовало. Позже в приёмном покое остались лишь главврач да дежурная сестра. Они о чём-то шептались; сестра выражала недовольство, но смягчилась, когда Тамара Петровна положила перед ней коробку конфет. Содержимое оказалось ещё приятнее. Затем пошли звонки и «согласования». В коридор пробивалось: — Да… Да, Пётр Аркадьевич! — Всё под контролем, вы же меня знаете! — Без проблем… — Давайте запишем как инцидент… — Про 201-Н помню, попробовал бы кто забыть!.. — Договорились, Пётр Аркадьевич, так и зарегистрируем… — Конечно под мою ответственность! И всем было понятно, что за этими «запишите-зарегистрируйте» прячутся целые миры абсурда, но Тамаре сейчас было не до философии. С последним звонком она резко выдохнула и стремительно ушла к себе. Приёмный покой снова погрузился в тишину и дремоту. Глава 4 Вернувшись в ординаторскую, Михаил Иваныч собрался заняться дневниками, но работа валилась из рук. В голове шальной занозой пульсировала мысль: он что-то недопонял, не увидел или вовсе прошляпил. В конце концов доктор не выдержал и достал мобильник. Сети не было; оставался лишь внутрибольничный Wi-Fi, но и тот при попытке выхода в интернет выдал ошибку подключения. «Без доступа к Интернету» - гадким ярлычком светилось возле логотипа сети. Гинеколог вздохнул и потянулся к стационарному телефону — этот, к счастью, работал. Заглянув в контакты на мобильнике, он набрал домашний номер Тамары Петровны. На часах была полночь. К его удивлению, линия оказалась занята. Глава 5 В квартире главврача в этот поздний час спала только бабушка. Петька вовсю рубился в «Доту», а Маша переписывалась с очередным воздыхателем: интернет здесь работал отлично. Ночной телефонный звонок никак не вписывался в эту идиллию. Трели разносились по тёмной квартире раз за разом, но оба юных создания старательно делали вид, что ничего не происходит. «Пусть он (она) ответит! А мне некогда». Дозвон прекратился, дети облегчённо выдохнули — и тут же сигнал повторился. На кровати заворочалась бабушка. В этот момент до Маши одновременно дошли две вещи. Первое: бабушка проснётся и спросит, почему трубку не взяли, — отвертеться будет трудно. Второе: может звонить мама, а тогда последствия окажутся ещё хуже. Выругавшись, девочка кинулась к телефону. — Да? — Доброй ночи, — произнёс хорошо поставленный мужской голос с явным южнорусским акцентом. — Оперуполномоченный уголовного розыска, капитан Якименко Иван Петрович, отдел «К» — ГУ МВД России по Кромску. — Слушаю, — оторопело ответила Маша. — Идёт запись разговора. Просьба отвечать коротко и по существу. Номер дела — 168/2026-КР. Запишите, это важно. — Д-да… — Девушка судорожно схватила блокнот и «вечный» карандаш. — Подтвердите, что вы — Вихрач Мария Степановна, 2010 года рождения. — Да, это я. А что случилось? — Проводится проверка по статье 158.4 «Мошенничество в крупном размере». Мы задержали курьера с поддельным паспортом на ваше имя. Надо подтвердить, что вы не оформляли кредит. — Какой кредит?! Мне шестнадцать! — Всё верно. Сделка, заключённая несовершеннолетним без необходимого статуса, оспорима и может быть признана судом недействительной (ГК РФ, ст. 175, п. 2; ст. 26). Однако в паспорте курьера стоит штамп «Эмансипирован», что означает полную дееспособность до совершеннолетия (ст. 27 ГК). На ваше имя оформлен потребительский кредит в микрофинансовой организации — 250 000 рублей на двадцать месяцев под сорок процентов годовых. — Но я ничего не брала! — Будем разбираться. Если вы чисты, вам нечего бояться. Сейчас соединяю со старшим финансовым инспектором: он продиктует инструкцию, которую вы обязаны выполнить согласно 183-ФЗ. Прервёте разговор — будем вынуждены доставить вас для объяснений по статье 317 УК РФ: «неповиновение сотруднику». У Маши затряслись руки, но трубку мягко перехватила подошедшая бабушка. — Статья 317, говорите? — резко сказала она. — Не та статья! Идите-ка вы проспитесь, любезный. А лучше — лесом идите. Трубка легла на рычаг. — Ба-а-а! — Маша разрыдалась. — Какой кредит? Какой курьер? — Успокойся, милая. Обычные жулики, да ещё и бестолковые — к нашему счастью. Мыкола какой-нибудь скорее всего. — Почему? — шмыгнула носом девочка. — Статья 317 — это покушение на жизнь сотрудника. А неповиновение угрозой или рукоприкладством — 318-я, и там ещё свои части. По телефону насилия не учинишь. А «закон 183-ФЗ» вообще о другом, — бабушка обняла рыдающую Машу и погладила по голове сухой шершавой ладонью. — Я всё-таки юрист, ещё не выжила из ума. Вопрос лишь, почему звонили именно тебе и именно сейчас… — Чё вы тут разорались? Пожар, что ли? — в комнату ввалился Петька. — Я из-за вас катку слил! — Поздравляю! — буркнула Маша. — Открыл достижение «Грозный братик-хамелеон»: от героя до плаксы за две реплики. — Маш, че за фигня? — вскипел Петька. Телефон зазвонил снова. Бабушка потянулась к аппарату, но Маша, словно кошка, выхватила трубку. — Слушаю, — ангельским голоском сказала она. — Доброй ночи. Доктор Семёнов Михаил Иванович, кромская городская больница. А Тама… — Почему-то думаю, что вы не Михаил, а Тарас. — Что? — Ничо! Тарас — шо тобі незрозуміло? — прошипела Маша. — Тарас-мудорас, любовник Мыколы. Иди своему Мыколе в очко задвинь — или пусть он тебе задвинет, так, чтоб «ніжки у кроваті» на соседний этаж вышли! Бабушка отобрала трубку. — Вихрач-старшая на линии, — сухо произнесла она. — Кто это? — Семёнов Михаил Иванович, гинеколог… Светлана Ивановна, это вы? — Предположим. И что вам нужно в столь поздний час? — Извините, хотел узнать, Тамара… Трубка пошла короткими гудками. Глава 6 — «Тамара Петровна улетела в Сочи или нет?» Вы же это хотели спросить? — закончил реплику знакомый голос из-за спины, от которого доктор вздрогнул и сбросил трубку. Липкий страх пополз вниз по спине крохотными бусинками пота. Страх был животным, почти хтоническим. Его словно парализовало. Он боялся повернуться. Боялся даже выпустить трубку старого стационарного телефона. — Да сядьте уж наконец, Михаил Иваныч, — прозвучал всё тот же голос Тамары Петровны из-за спины. — Поверьте, вам не о чем волноваться. Ничего вам не угрожает. Доктор нашёл в себе силы поставить аппарат и обернуться. У входа в ординаторскую стояла главврач и больше никого. — Как вы вошли… так тихо? — сдавленным голосом спросил он, садясь в кресло. — Вы так были увлечены дозвоном, что не видели и не слышали ничего, — она мягко подошла к окну и стала смотреть на улицу. Доктор машинально отметил, что на ногах у неё уже не шпильки, а мягкие кожаные туфли. — Могу ответить вместо Светланы Ивановны: Тамара Петровна не улетела в Сочи. Пока не улетела. Рейс в пять часов пять минут утра. Она ещё до аэропорта не добралась. Михаил Иваныч шумно сглотнул. — Всё не можете забыть ту историю четырёхлетней давности? — “главврач” улыбнулась. — Вините себя, её… но ведь даже не знаете, кем она была до больницы. — Вы… вы кто? — Что, Михаил Иваныч, решились наконец задать прямой вопрос? Давно пора. Подозрений ведь изрядно накопилось. — И вы… ответите мне на него? — голос доктора слегка дрогнул. Они долго буравили друг друга взглядами. — Отвечу, если будете благоразумны: без звонков и без плакатов «Конецъ света!». Пусть река событий течет своим чередом. — Разве она не вышла из берегов? — нервно хмыкнул Семенов. — Вышла немного, но это не повод потоп устраивать всемирный, — согласилась она. — Так что? — Допустим, соглашаюсь. А если бы не согласился? — Ничего не изменится. — она пожала плечами. — Кстати, что вы делали перед звонком? Семенов хотел возразить, что они с самого начала ведут словесный поединок, но тут мозг прислал картинку: он заваривает кофе, ставит кружку на стол — и локтем почти опрокидывает её. Точно. Кружка! Он рефлекторно поймал её за ручку и отодвинул подальше от края. Время будто играло с ним, как кот с клубочком. — Вот вам и ответ, любезный Михаил Иваныч, — воркующим голосом сказала «главврач». — Всё просто: аккуратно и без шума станете «как все». — Значит, есть ещё кто-то «не как все»? — Один экземпляр, — она подняла палец. — и тот плохо реагирует на инструкции. Задом наперед норовит прочитать. — Михалыч? — На редкость проницательно, — её улыбка была ослепительной даже в полумраке ординаторской. — С ним можете спорить хоть о катаморфизме души, хоть об экзистенциальных аспектах похмелья. — Что ж, полностью согласен на «благоразумное поведение», — вздохнул гинеколог. — Кстати, вы… красивее настоящей Тамары, — не удержался он. — Аккуратнее со словами, доктор, — псевдо-Тамара отвернулась к окну, где осенний ветер примерял на стёкла новые оттенки серого. — У вас, людей, «красивая» — это почти признание. Вы чувствуете совпадение формы, функции и контекста — а через секунду думаете: «какой у неё роскошный зад». Вот и весь ваш предел эстетики. Лишь на пол-октавы выше, чем у майора Самойлова. Уголок губ доктора нервно дёрнулся. — Чем же Самойлов лучше меня? Тамара уставилась на него: — Субъект Семёнов, исчерпан ли ваш ассортимент вопросов? Временной ресурс избыточен — прогнозируемое поступление пациентов сегодня стремится к нулю. Однако фиксирую собственный вектор удивления. Обязательство на ответы действует. Озвучьте, сколько лет насчитывает носитель должности «Тамара Петровна». — Сорок… пять? — выдавил Михаил Иваныч от такого пассажа. Собеседница уже взяла себя в руки. — Пятьдесят два. Кавалер Красного Креста, если это название ещё не вычеркнули из учебников. Сначала полевой хирург, а терапия — потом. Досье вылизано до блеска, мать расписалась о неразглашении. Не пытайтесь выяснять «что, где, когда» — чересчур любознательных приглашают на беседу в отдел спецконтроля Роспотребнадзора с участием ФСБ. Вид из окна там шикарный. — Колыму видать? — мрачно хмыкнул доктор. — В точку. Тамара терпеть не может необъяснимое: нет вывода — нет опыта. Как и я, она ненавидит слово «медсанбат». На балконе выращивает лимоны: «единственная жёлтая полоска, что не станет биркой на трупе». — А майор об этом знает? — Нет. Но он служивый: прост, понятен, предсказуем. О нём она знает всё, он о ней — ничего. — Там тоже горячо? — Температура другая. Майор — бывший опер УНК. Восемь лет назад потерял младшего брата из-за «коктейля Тарковского». Доктор шумно втянул воздух. На улицах так величали смесь спирта, фентанила и димедрола: промах в два миллиграмма — и дыхание уходит в туман. Фентанил работает молнией, окно для антидота — щель почтового ящика. А если успели, то сорок минут спустя дыхание может сорваться вновь, когда спасительный налоксон уже введен. Спирт с димедролом маскируют катастрофу: лицо остаётся тёплым и розовым даже после точки невозврата. — И ныне, — резюмировала псевдо-Тамара снова срываясь в странную речь, — акустический маркер «фентанил» превышает для него порог аудио-толерантности. В коридоре скрипнула дверь, напоминая, что больница живет своей жизнью. Хронической жизнью, какая бывает у старых батарей отопления: дышат плохо, шумят обильно, но греть продолжают из упрямства и принципа. Порою скучно в этом болоте, но иной раз, узнавая про шекспировские драмы бытия человечьего, в моменте хочется плюхнуться в озерную ряску, выставив наружу лишь ноздри, подобно лягушке. — И что было потом? — по инерции спросил Михаил Иваныч. Лже-Тамара ответила не сразу. Она отошла от окна, немного прошлась по ординаторской, словно что-то обдумывая. И тут впервые доктор заметил у неё почти кошачью пластику: движения были слишком мягкими, выверенными, скупыми. Совсем не напоминали угловатую походку Тамары Петровны. — В итоге, — произнесла она, не оборачиваясь, — он устроил маленькую революцию. Связи, единомышленники, «благодарные»… Его знакомые оперативно «захапали» торговца крадеными авто, но дело ушло в суд «с недостатком улик». Щедрые отступные — стартовый капитал. Год спустя в темную безлунную ночь сгорел дотла целый цыганский поселок, в котором массово варили левый бензин и дезоморфин. — Прямо целый поселок? — Да. Беспилотники, летающие и ездящие, фугасы, напалм из бензина, полистирола и алюминиевой пудры — всё строго по канонам технического кружка при «Донецком Дворце пионеров», — она невесело вздохнула. — Ну еще в поселке стоял бензовоз — приготовили на продажу. Пожар было видно за тридцать километров. Теперь он шлёт гостинцы матери в Тулу. Всегда парами: за себя и за брата. — И как выкрутился? — присвистнул доктор. От таких новостей он чуть не уронил кружку с кофе. В его воображении нарисовался жуткий коллаж. Вот майор сидит и с любовью упаковывает посылку со сладостями. А где-то на заднем плане во тьме ночной по полю едут десятки самодельных дронов, сделанных из детских гироскутеров. У каждого «на спине» двадцатилитровая пластиковая бочка с кустарным «ANFO-полугель». Все объединены в единую Mesh-сеть LoRa. Бесколлекторные двигатели даже не жужжат - только тихо шипит контроллер питания - не громче комара. Сверху всю процессию курируют «птички» с тепловизорами. Стоит возникнуть шуму - и орда разом замирает. Потом по одному, по два, они снова продолжают движение. Дроны тихо расползаются по поселку, не беспокоя собак, подъезжают к домам, сараям и машинам. Также тихо останавливаются и сливаются с ландшафтом. Поселок мирно спит. Пока еще сонный, пока еще живой. Последним по центральной улице въезжает уже с шумом и визгом тяжелый дрон с огромным символичным посылочным ящиком. Гостинцы. Прямо к бензовозу. Напалм в канистрах, термит в гильзах и четыре кислородных баллона. — Пролоббировали нужную формулировку в сводке, — вернул его к реальности голос Тамары. — «Взрыв нелегального НПЗ». Собственно он там и был. Любопытно, да? — Ещё как, — вздохнул доктор, стряхивая наваждение. — А почему персонал так спокоен при «кианетиках»? — В матрицу вашего когнитивного блока, любезный Михаил Иваныч, регуляторные ключи интегрированы ещё на нулевом цикле проектирования, — просто ответила «главврач». — Можно блокировать память, можно затенить восприятие — важный момент отскочит от сознания; можно инжектировать идею. Много чего можно. И во всех случаях свобода воли формально не нарушается. — М-да… Михаил Иваныч встал и тоже прошёлся по комнате. Лже-Тамара терпеливо ждала, пока он не остановился напротив неё. — Чему удивляетесь вы, Михаил Иваныч? — сказала она, глядя прямо в глаза. — Ваши гипнотизёры и шарлатаны этим торгуют со времён Ванги и Месмера. Институт Мозга копнуть глубже изволил: нарисовать могут поверх существующей личности новенькую, ещё пахнущую типографской краской. Нам такое, между прочим, запрещено Уставом Прогрессорской службы, — ирония в ее голосе позвякивала, как мелочь в кармане халата. — Хотя анестезиолог ваш, надо признать, парень чуткий: сразу понял, что в спину колоть нельзя. Подсказывать не пришлось. Сильный интуит! — Кстати, почему? — у Михаила Ивановича проснулся профессиональный интерес. — Колоть почему нельзя? — А почему вашим собратьям можно? — Ну… риск осложнений ниже. — Именно. А ниже риск потому, что спинного мозга в пояснице нет — вырасти не успевает. Есть только пучок нервов — «конский хвост». И это ваше проклятие — медленный рост нервной ткани. Кости, связки и мышцы можно нарастить на матриксе, а нервы — нет. Грубо ускорите рост — получите онкологию. Генетический недошлиф. У вас их хватает, но в целом носитель получился рабочий, — она наконец полностью вернулась к нормальной речи. — А у «синей» мамы — без недошлифов? — Там своих хватает, но этот исправлен. Уколем в поясницу — получим паразитный рост в точке микротравмы. И мама до конца жизни промучается невропатическими болями. — И что, руки-ноги у нее отрастают? — Лишь ограниченная регенерация внутренних органов. Дальше будет больше. Линейку курирую лично. — Но почему тогда к нам привезли зашивать, если у вас такой уровень? И откуда вообще? — Не всё так просто, Михаил Иваныч, — снова повернулась к нему лицом «главврач». — Там наше присутствие афишировать нельзя. Мир в целом похож на ваш, но социум другой: власть «золотого миллиарда», прочие — нищета на грани выживания. Метрика мира - наша, местная группа - другая. Константа энергии вакуума вообще совпадает в двадцать первом знаке после запятой — редчайшее сочетание. Позволяет открывать прямой портал, не опасаясь при схлопывании рамки получить десяток Хиросим. На вашем болоте их еще и прятать удобно: низкий электромагнитный фон - раз, легкий торф хорошо маскирует гравитационные аномалии - два. — За порталы тоже вы отвечаете? — хмыкнул доктор. — Нет. Тут работа для Путешественника. Точнее — для Великого Путешественника. Про его возможности не знает толком никто, а кто что-то знает — тот молчит. Слишком лакомая цель для всяких упри… упра… упырей. — Прямо ангел какой-то! — Удивитесь: он родом отсюда. — Из Кромска? — вытаращил глаза Михаил Иваныч. — Нет. Но он землянин. У него есть паспорт. До недавних пор ходил на работу и тоже был «как все». А теперь — штучный товар и объект охоты. — Да уж… А мы-то с Михалычем чем вышли из общей очереди? — шепотом спросил Семенов. — Ничем, — задумчиво улыбнулась «главврач». — Из всех только вы двое чего-то хотите, но не горите желанием превратить мечту в монету. Семенова кольнуло смутное подозрение, что сказано было с намеком. Будто ей самой пришлось когда-то сделать выбор — быть или не быть «как все». И чем-то за это заплатить. Он не решился спрашивать — по спине снова пробежал холодок. Карие глаза собеседницы вспыхнули янтарем. Привычно рыжие с тёмным оттенком волосы понемногу светлели, наливаясь золотисто-пепельным блеском: маска Тамары слабела, проступал истинный облик. Менялась она стремительно. Казалось, вытянулась в росте — халат сделался тесноват; ноги удлинились, мышцы на руках прорисовались рельефно. Перед ним стояла почти тигрица в человеческом теле. — А Виталий Палыч? — Михаил Иваныч изо всех сил старался, чтобы голос не дрожал. — Самоотверженный доктор. — Детдомовский. Врачом решил стать в двенадцать, когда сёстры сводили их на экскурсию в операционную. Милостью свыше - это его стержень. Из всего выпуска живы и на свободе лишь двое: он да еще местный смотрящий. По ночам Виталий Палыч иногда братков оперирует — пока никто не умер. — Вот не знал, что он так симпатизирует криминалу, — покачал головой Семенов. — Ни разу! — отрубила «главврач». — Но вам напомнить, у кого по факту детдом на откупе? Семенов вздохнул. — Сейчас спорит с Борис Борисычем: на руках держат наших «четыре-семьсот» чистой надежды. Моей надежды, — подчеркнула она. — Хирург нашёл гемангиому и боится, как бы не ангиосаркома. У его матери была запущенная опухоль. Потом он попал в детдом. — И всё же где у его изъян? — Изъяна нет. Но получит информацию — сработает инстинкт выживания. Тот, кто долго голодал, всегда прячет еду про запас. У него фиксирую ингибированный импульс к десинхронизации с рутино-доместикальным контуром. — Ч-что? — С-с-сх! Копать-царапать! — она задышала, постепенно успокаиваясь. — Вырваться из осточертевшей рутины он захочет. Будем остальных разбирать? За дверью послышался шум. Доктор встал и выглянул в коридор. Не было в коридоре никого, кроме далекой Лены, демонстративно уткнувшейся в журнал. Были только крашеные стены. Еще линолеум — серо-колючий, как мартовский снег у обочины, — изношен до геологической летописи: верхний слой травили формалином в девяностых, под ним живёт эпоха дефицитных бахил, а ещё глубже виднеется едва-едва уцелевший «солнечный» узор семидесятых, пойманный навсегда, будто насекомое в янтаре. Идешь и целый пласт времён пересекаешь. — Только Михалыча, — повернулся он к Тамаре. — Он — воин. Война - это всегда кровь и дерьмо. Иногда трусость, порой - подвиг. Он был там и не потерял себя. Таких мы ценим. — Но есть ещё что-то, верно? — Есть, да не вашего светлого ума печаль, Михаил Иваныч. — Фраза Тамары… — Надо соответствовать, — развела руками она. В коридоре вновь послышались шаги. Мимо ординаторской, споря о протечках канализации прошли сантехник и дежурная сестра соседнего отделения. Лже-главврач проводила их взглядом, слегка прикусив нижнюю губу. Гинеколог почесал затылок, будто пытаясь что-то вспомнить. — А где настоящая Тамара? Участковый, поди, в баньку звал… — Какая осведомлённость! — рассмеялась «главврач». — Ваш бы талант да в мирных целях. Да, звал. Пришлось принять приглашение — для дела. — Вот как… — Так. Майор теперь мирно спит в предбаннике после единственной стопки. Проснётся с бурей впечатлений. Глядишь, и предложение сделает: два года уже «в баньку ходят». А Тамаре — от меня подарок, компенсация за беспокойство. — А мне? — Хм… Подарка не обещаю, но тайну открою. Потеряешь друга, Миша, но обретёшь любовь. И у тебя остался последний вопрос. Михаил Иваныч понял: шанс упущен. Что ж, опыт — коварная штука. Появляется сразу после того, как был нужен. — Что за эксперимент с роженицей? — Вам действительно интересно? — она снова перешла на «вы». — Да. Я прежде всего врач. Меня интересуют детали. И совет: не ставьте знак равенства между словами «романтик» и «идиот», Не-Тамара — как бы вас ни звали. — Ух ты, копать-царапать! — улыбнулась она. — Моего настоящего имени вам не выговорить. Пусть будет Тамара — звучит ближе всего. Цель — новый вид, Homo sapiens gratis. — «Человек свободный»? Или «бесплатный»? — изумился доктор. — И что это значит? — И то, и другое. Ему не нужно будет платить за патент на жизнь. Так скорее правильнне будет, — весело сказала Тамара, снова путаясь в словах. — Вопросы закончились, дорогой субъект Семенов! В дверь постучали. — Михаил Иваныч, можно вас? — в ординаторскую просунулась миловидная головка дежурной по отделению. — У Головкиной из шестой палаты температура. Подойдёте? Тамару она, похоже, в упор не замечала. Семёнов перевёл взгляд на «главврача» и вопросительно поднял брови. Та утвердительно кивнула. — Иду, — коротко ответил он сестре, — захвати мне одно «Куско» номер «зелёный», прямо в пакете. — Док, только побыстрее – капельницы висят, — головка исчезла. Шестая палата была в самом конце коридора. — Это та, что после выскабливания? — спросил он на ходу. Тишину нарушал только шелест шагов и гул вентиляции. — Да, Михаил Иваныч, — хрустальным голоском прощебетала сестра. — Которая «хотела». Семёнов поморщился: аборты он не любил, но делать приходилось. В шестой палате было трое пациенток: гулящая пьяница, пришедшая избавиться от очередного «залёта»; мелкая торговка, тоже «залетевшая» — от турка на отдыхе; и вот эта, Головкина. Первая беременность в тридцать пять лет; эмбрион погиб и перестал развиваться, — пришлось «скоблить». А теперь, похоже, присоединилась инфекция. В дневнике вся трагедия умещалась в одну строчку: «G₁ P₀, неразвивш. беременность 10 нед., вакуум-аспирация 08.10.2026». — Михаил Иваныч, вы так воодушевлённо с кем-то беседовали, — сказала сестра. — Лена, к чему это? — А в ординаторской вы были один, — глаза Лены лукаво сверкнули в блике очередной лампы. — Считайте, что я репетировал роль, — отрезал Семёнов. — Тогда я восхищаюсь вашим талантом, — из глаз симпатяги-Леночки брызнул огонёк. — На два голоса, причём один — женский! Доктор, если понадобится помощь с репетицией… — она мягко, по-кошачьи, коснулась его предплечья. — Подумаю над этим, — нейтрально ответил Михаил Иваныч, убирая руку. «Функция есть, форма тоже, контекст не тот» — подумал он, пропуская Лену вперед, однако ж не удержался и бросил на нее оценивающий взгляд. Они подошли к палате. Свет — только ночная синяя лампа над постом, да под дверью тянулась тонкая световая щель. Пахло хлоркой и спокойной тишиной: все уже спали, лишь в дальнем конце коридора мерцал экран реанимационного монитора. В палате — полутень. На ближайшей к двери койке лежала женщина небольшого роста и щуплого телосложения. Она скрючившись обхватила живот; пальцы побелели, ногти — без лака. — Лена, включи рабочий, но не ярко. Сестра плавно добавила свет до трети яркости; пациентка поморщилась. — Светлана Викторовна, проснитесь. Это дежурный врач. Как самочувствие? — Живот тянет и знобит… Я думала, пройдёт… — голос был сиплым, губы — сухими. Семёнов положил два пальца на её запястье. Лена пристегнула клипсу пульсоксиметра. — Доктор, сатурация девяносто семь. — Температура? — Тридцать восемь и две, — ответила Лена, показав инфракрасный термометр. — Запиши. Давление? — Сто десять на семьдесят, пульс сто четыре. — Хорошо. Светлана Викторовна, где именно болит? Покажите, пожалуйста. Пациентка провела дрожащей ладонью чуть ниже пупка. — Вот тут, и отдаёт в поясницу. — По типу схваток или постоянные? — Как схватки... Каждые пять минут, кажется. Живот оказался мягким, но болезненным по средней линии. Послушали фонендоскопом: кишечник работал. Тем временем Лена освободила стоящий катетер-браунюлю из-под бинта и взглянула на капельницу: 200 мл физраствора «добегали». Сменив бутылку на «классический Рингер», она подписала систему: «резервация на ночь» — раствор подготовлен, но пока не подключён. — Проверим матку, хорошо? Будет немного неприятно, но терпимо, — предупредил Семёнов. Он сел на табуретку, надел перчатки. Лена подала вскрытый пакет со стерильным зеркалом Куско, не касаясь самого инструмента. Потом подала стерильную же салфетку, застелила пелёнку. — Та-ак… — протянул Михаил Иваныч. — Матка величиной примерно на 6-7 недель, мягковата, болезненна при пальпации дна, цервикальный канал приоткрыт. На перчатке остались выделения: ало-бурые, с прожилками, запах был сладковато-гнилостный. — Лохии умеренные, с неприятным запахом, — озвучила Лена для протокола. — Есть ощущение, что остались фрагменты децидуи или тромботический сгусток. Субинволюция, плюс температура и тахикардия. Похоже на начинающийся эндометрит, — тихо произнёс Семёнов, больше себе. — Классическая схема — «клинда» и «гент», но почки щадим, пойдем через «цефтри» И громко, уже «для журнала»: — Антибиотики немедленно. Двойное покрытие: аэробы и анаэробы. Цефтриаксон плюс метронидазол. Далее он начал диктовать назначение: — Цефтриаксон 2 грамма внутривенно, струйно, но не болюсом, на 20 миллилитров воды — сейчас; далее 2 грамма каждые 12 часов. Пауза, словно приговор судьи. — Метронидазол 500 миллиграмм - капельно в 100 мл изотонического физраствора, каждые 8 ч. Снова краткая пауза, чтобы сестра ничего не перепутала. И дальше так же размеренно: — Парацетамол 1 г при температуре больше 38.5. Не чаще чем 4 раза за сутки. — Диурез контролировать: катетер не ставим, утро покажет, но венд-ведро оставь. — Анализы на 06:00: клинический, С-реактивный белок, прокальцитонин, коагулограмма. — УЗИ полости матки экстренно в 08:00 — я договорюсь. — Кровь на бакпосев до первого введения, бери из второй вены. Лена чётко повторила: — Цефтри — 2, метро — 0,5 на 8, парацет, анализы, УЗИ. Принято. Доктор еще немного подумал и добавил: — Дополнительно окситоцин 10 единиц болюсно, затем 20 единиц на физиологию. — Принято! Семёнов повернулся к пациентке: — Светлана, антибиотик может вызвать горечь во рту и лёгкую тошноту. Если станет хуже, сразу зовите. И, пожалуйста, сообщайте, если усилится боль или кровотечение. Договорились? Светлана кивнула, глаза у неё были бездонные, как у тех, кто однажды посмотрел на звёзды и увидел лишь пустоту. — Ребёнка ведь уже нет… зачем же так больно? — прошептала она. — Сейчас главное — ваше здоровье. Иногда после чистки остаётся микроскопический лоскут ткани; он раздражает матку и вызывает воспаление. Мы это остановим. Он положил руку ей на предплечье — молчаливое разрешение на эмоции. — Вы не одна: пост рядом, Лена — до утра, я — на связи. Тем временем Лена — уже не кокетка, а биоробот ночной смены — развела лиофилизат. Вена жила, старая браунюля держалась уже десятый час, как дежурный солдат на посту — до утра дотянет. — Колем? — спросила Лена на профессиональном жаргоне, что значило «препарат готов, есть ли противопоказания?». — Почки смотрели утром: креатинин — 82. Можно, — подтвердил Семёнов. — Как горячий «лимон» в вене, — поморщилась больная. — Дышите глубже, осталось полшприца, — поддержала Лена. Следом подключили капельницу с метронидазолом; на стойку перевернули песочные часы на сорок минут - электронного таймера не было. Семенов тем временем наговорил в диктофон — сухой, колючий отчёт, где слова и цифры строились в шеренгу: «02:30. Жалобы на спастические боли внизу живота, температура 38,2, пульс 104, артериальное 110/70. Сознание ясное…» — и далее, пока все не сомкнулось в очередное клиническое уравнение, где «икс» всегда равен человеческой хрупкости и боли. Он повернулся к сестре: — Утром увидимся. Лена, кофе — но рядом. — Есть, док. Дверь палаты за ним закрылась; нарушали тишину лишь капельницы да богатырский храп соседок. Светлана дышала поверхностно; по щекам стекали горячие слёзы, оставляя блестящие дорожки в холодном свете ночника. Лена придвинула кнопку-звонок максимально близко к её руке: — Нажмите, если что. В любую минуту. — Хорошо, — едва слышно ответила женщина. Сестра проверила венд-ведро - под лютым названием скрывалось обычное ведро-мочеприемник с некоторыми доработками. Это еще было хорошо! В некоторых больницах давали просто трехлитровую банку для сбора мочи. Потом поправила одеяло, подложила пелёнку под пятки от пролежней, погасила верхний свет и вышла. Коридор встретил её вездесущей хлоркой, полумраком и запахом дешёвого растворимого кофе — горьким, как ночная тишина гинекологии. В другом конце коридора мелькнула спина доктора. Семенов шел широкими шагами, захлопывая за собой тяжёлые створки памяти. Впереди были ординаторская и Тамара. Он шагал туда, где манили вопросы, на которые ни уставы, ни протоколы так и не придумали ответов. Свою собеседницу он застал в кресле у стола. Тамара сидела, откинувшись на спинку, и будто дремала. — Квоту можно расширить? — с ходу спросил он. — Можно, — кивнула Тамара, приоткрывая глаза — но будут встречные вопросы. Согласны? — Идёт. Кстати, может, чайку? — Семенов щелкнул кнопкой чайника. — Вы же кофе заварили — он уже остыл, — съехидничала Тамара. — Вот его и пейте. А у меня своё. С-с-сх! Ненавижу ваш кофе! — Аллергия? — Почти. Напарник был. Близкий. Он другой. У них пот пахнет как ваш кофе. Он погиб из-за моей ошибки. — Соболезную. — Давняя история, — она встала и извлекла из недр халата плоскую серебряную фляжку, отвинтила крышку. Тонкий цветочный аромат, напоённый зноем лугов и прохладой горных рек, медленно заполнил кабинет. — Что за нектар? — удивился доктор. — Нектар и есть. Местный, почти как с моей родины. Хотите попробовать? — Чуть-чуть. — Больше и не дам. Она плеснула в стакан янтарной жидкости. Свет внутри неё, казалось, играл сам по себе. Михаил Иваныч вдохнул аромат, попробовал — напиток оказался лёгким, пахучим, чуть терпким. Одним глотком он допил остаток и вдруг ощутил, как тело наполняет бодрость: дыхание стало свободнее, суставы подвижнее. Тамара отпила чуть-чуть, снова стала походить на настоящего главврача. — На весь спектакль масса сил уходит, — она отсалютовала фляжкой. — И мой первый встречный вопрос: зачем вам это? Зачем суть эксперимента, его цели, мораль? — Искренне интересно, — кашлянул доктор. — Это наука иного уровня. И… у ребёнка обычная кровь, красная. Не могу не задавать вопросов. — С кровью просто: ген-активатор сцепился с X-хромосомой. Наш недошлиф, будем провоцировать кроссинговер. Чем больше детей, тем больше носителей. Дочери предпочтительнее. У мальчиков эффект другой — вот такой риск при каждой беременности, — она махнула рукой по направлению операционной, — но если выживет — будет “суперсолдат”. Вам-то это зачем? — Вдруг смогу пригодиться — не только экстренно, но и советом, — его кашель усилился еще немного. — Советы сейчас мне не к спеху, — отрезала Тамара. — У меня есть приказы, цели и свое мнение. А уточнение моего вопроса будет через три… два… один… Доктора скрутил мучительный спазм, по трахее будто прошёл горячий пар. Михаил закашлялся, пытаясь вернуть дыхание, но вынужден был броситься к раковине: бронхи выворачивало мокротой. Первым вылетел чёрный комок слизи — с прожилками зелени, как плесень на старом хлебе. Второй кашель был чище. Третий вовсе пустой, лёгкий, словно вдохнул декабрьский мороз. Пока он моргал и приходил в себя, Тамара закрыла фляжку. Щелчок металла о металл вернул разом все звуки: свист чайника, гул вентиляции, тиканье древних настенных часов. ‒ Что это было? – хрипло спросил он, пытаясь стереть со щеки пятно слизи. — Очиститель. Если по-вашему, то масса 430 дальтон, полярная площадь меньше сотни квадратных ангстрем – любой барьер для него ситечко. Сначала режет дисульфидные мосты в мокроте, потом хелатирует тяжёлые металлы и выводит их через желчь. Лишние белки не трогает, цитокинового шторма не вызывает. Эффект – дренаж всего, что организм успел скопить за годы. Зато лёгкие – как после Кисловодска. ‒ Всего лишь «очиститель»! — доктор снова закашлялся, но уже слабее. Тамара пожала плечами. — Потом еще покашляете: смола и сажа сигаретная пойдет. Мне тоже приходится чиститься: ваш больничный воздух для нас - сплошной аллерген. Не волнуйтесь - с альвеолами не конфликтует, кислотная диссоциация настроена, поэтому опустятся только полимерные слизи. Вы же врач, должны радоваться хорошей муколитике. Она сказала «муколитике» – без ударения, будто это не вещество, а фамилия. Михаил хотел возразить, но заметил: минутная стрелка часов перескочила сразу на два деления. По его ощущениям прошло не больше десяти секунд. — Сколько… — он запнулся. — Достаточно, — закончила она и улыбнулась так, что Семенов почувствовал озноб по коже. — Это всего лишь ребаланс ионов кальция в мозгу. Время никто не замедлял. — Всего лишь,— Семенов сплюнул в раковину. — Ну да… А вот и уточнение: зачем вам высокая медицина, если вы своё тело не бережёте? Еще и платите за это! Куришь — плати, пьёшь — плати, торчишь - тоже плати… А потом плати докторам и могильщикам, причем последним, порой, больше всех. — Брошу курить, — вытер лицо Михаил Иваныч. — К чёрту! Давно собирался. — Уже лучше. Но напомню: скоро придётся и в туалет бежать — грязь из печени пойдет. И не только. — Не только? — Да не пугайтесь вы! Очиститель съедает глутатион, бросая его в хелатный конвейер тяжёлых металлов. Через шесть часов будет оксидативный сдвиг — потянет на сладкое и в сон. И пейте минералку - калий тоже вымывает. — Спасибо за предупреждение… Отвечу так: когда знаешь, что за тучами солнце, легче идти даже в тумане. — Принимается, без иронии. Она глотнула ещё. Что-то глухо звякнуло о край фляжки. Тамара подошла к зеркалу и посмотрелась в него, слегка приоткрыв рот. Верхние клыки удлинились и сейчас немного выступали на нижнюю губу. Ну точно тигра и тигра. Михаил Иваныч поежился. Тамара обернулась к нему, немного помассировала челюсть, и зубы снова стали похожи на человеческие. — На их родине все, кроме элиты, живут почти как дикари, — она немного подвигала челюстью, словно привыкая. — Цинично, но так проще сохранять естественный отбор — иначе цивилизация проиграет гонку «лекарство / инфекция». Женщина, утратившая репродуктивность, там подлежит отбраковке. — Но сами же могли зашить. — Могли. Могло и само зарасти, но тогда будет сплошной рубец, и о детях можно забыть. И нас там как бы нет. Их воспоминания поверхностно проверят: будут искать подпольную больницу, бунтарей-милосердов, но не нас, Инженеров. — Они добровольно согласились? — Конечно. Нарушать свободу воли мы не имеем права. — А обходить? — Допустимо, если нужно купировать опасность. «Сцилла и Харибда» — ведь это тоже ваша культура. — Были провалы? Уродства, увечья? — А как вы сами думаете, доктор? — впервые Тамара опустила глаза и тяжело вздохнула, совсем по-человечески. — Самое страшное пока что — был случай, когда плод построил с матерью прямой цитоплазматический мост и забросил ей свой CRISP-пакет. Переписал ДНК матери. Она стала отчасти мужчиной. Тяжкие последствия у обоих. Преждевременная смерть. Михаил Иваныч подошел почти вплотную. — Пришлось ликвидировать? — Да, — тихо, но твердо ответила Тамара. — Причины? — Модифицированный коннексин-ген начал встраиваться в половые клетки плода, а при обратном переносе — и в овариальную ткань матери. И уже её собственные клетки стали способны формировать «обратные» тоннели со следующим плодом. Получился передающийся «фенотип соединения». Неконтролируемая угроза мутаций. И вишенкой на торте стал поведенческий и сенсорный «резонанс» мать-ребёнок: через те же каналы пошли короткие нейропептиды или микро-РНК, влияющие на дофаминовый фон. Доктор выдохнул. «Ну вот ты и увидел маленькую толику темной стороны», подумалось ему. Ведь последние слова собеседницы по факту означали химические маркеры личности. — Что в планах? — Симбиоз с фотосинтезирующей водорослью. Такие эксперименты на животных ведутся и у вас: дополнительный кислород купирует локальную ишемию, стимулирует рекомбинантные белки. По факту ДНК чинится в разы быстрее, даже при двойном разрыве. Еще эта альга пьет радиацию, как солнечный свет - у нее флуоресцентный каскад внутри. И она по факту защищает организм! — И что же это за чудо-водоросль такая? — Radiolaria centaurianum photosynthetica radiotolerantis, — словно по учебнику ответила собеседница. — Впервые слышу про такую. — Название только что придумала! – расхохоталась Тамара. — А сама водоросль? — За ней отправился Великий Путешественник. С алфарианцами у него, надеюсь, проблем не возникнет. — Спасибо, многое прояснили, — Семенов вдруг призадумался. — А как же окислительно-восстановительный стресс? — Подловили, доктор, браво! — снова рассмеялась Тамара. — Этот аспект в разработке. Наша цель — человек, нормально живущий при высоких дозах жёсткого излучения. Такие быстрее колонизируют миры. — Почему не попробовали у нас? — Здесь грядёт тотальный контроль: даже ваш примитивный ИИ легко вычислит эксперимент. — Селекция, значит? — криво улыбнулся доктор.- Как животных? — Не совсем. Скорее работа со «младшими братьями». Кстати, удивитесь: в вашем Ядровом Болоте уже третий год скрывается профессор Лахенштейн. Изгой. Физик, математик, метеоролог. Со своими дронами ищет аномалии. Наши аномалии! В итоге его либо ваши прижучат, либо мы эвакуируем. — И где он? — На хуторе у вашего Михалыча, — сказала Тамара. — Ладно. Три… два… один… Острое бурление в докторском животе прервало ученую беседу. Семенов зашипел и пулей бросился в уборную. На выходе из ординаторской он краем глаза заметил, как Тамара подняла руки к голове и скривилась, будто от приступа мигрени, но задавать вопросы не было уже никакой возможности. Когда он вернулся — в ординаторской никого не было. На столе стоял стакан с глотком янтарной жидкости. Пискнул телефон - ожила мобильная сеть. Пришло сообщение: «Не забудь стакан. Выпей через сутки. Время пошло». В конце стоял смайлик - эмоджи тигра. Глава 7 Утро в Кромске началось так, будто кто-то в небесной диспетчерской повернул ручку «яркость» на полделения вверх, а «громкость» выкрутил почти до нуля. Ночная буря бесследно сгинула, и день начинался погожий, прозрачный и звонкий. Казалось, что город накрыли гигантским колпаком из тончайшего кварцевого стекла и убрали все шумы, кроме самых необходимых. Солнечный пожар на востоке разгорался неторопливо, растягивая над далёкой тайгой широкую янтарную ленту — россыпь ожерелья неведомой богини. По этой ленте свет стекал в посёлок, каплями собирался на крышах двух- и трёхэтажных домов — и крыши сияли, будто на них оседали остывающие брызги незримого пламени. Улица Болотная на городской окраине ещё дремала. Деревянные избы посапывали тёплым дымком печных труб. Пахло берёзовой корой, чуть-чуть креозотом со станции и сладковатым воспоминанием о бабушкиных пирогах. На прилегающих полях лежал туман. Лежал низко, как забытый плед: тёплый у земли и серебристый сверху, где его уже пронзил первый солнечный луч — тонкий, цепкий и прямой, как линейка закройщика. Луч рассёк туман так ровно, что на окраине города в просвете белесой мглы повисла идеальная прямоугольная «дверь» из света высотой с двухэтажку. Казалось, поверни невидимую ручку — и окажешься на другой, уже проснувшейся улице, где самовар кипит, «каркун» молчит, а единственный шум — сосед Глухов, с бодуна вслух вспоминающий пароль от давно потерянного телефона. Но ручку никто не дёрнул. Словно дав шанс для проформы, солнце сочло задачу выполненной и поднялось выше. Туман медленно затянул проём, скрыв проход в альтернативное утро. Болотная улица снова вздохнула дымком и продолжила дремать, охраняя тепло печей и тайны всех недоеденных пирогов. Зато ожил «каркун» — заводской гудок Кромского лесодеревообрабатывающего комбината, доисторический реликт о трёх болтах: литая чугунная труба на крыше котельной, к которой приделан был ржавый рожок с гибкой диафрагмой толщиной в ладонь. Внутри — усиленный шестерёнчатый будильник с пружиной, по слухам заводимой ещё со времен первого спутника. В 6:50 сторож Парамонов повернул заводной рычаг, и в механическом брюхе проснулся маховик-марафонец. Через пять минут механизм сухо щелкнул клапаном, и пар ударил в диафрагму. Раздался первый гудок — гулкий, хриплый, будто старый, озлобленный на весь мир ворон хлопнул крыльями и каркнул на полгорода. Второй пришёл с полуторасекундной задержкой: звук успел удариться о водонапорную башню, звякнуть эхом в стеклянных банках на подоконниках и хрипловато вернуться к исходной точке. Третий, четвёртый, пятый шли уже как серия глубоких вдохов великана-астматика. Шестой — короткий и гортанный — звучал как «всё, хватит». Механизм затихал, скребя зубьями шестерёнок, будто ворчал: «Р-разбудил — и ла-адно». Шесть «карков» означали, что смена через час и ещё можно сорок минут поваляться. Вечно похмельный Парамонов злодейски хохотал, скаля жёлтые зубы: «Ещё сорок минут свободы!», — и, натянув ушанку, возвращался в сторожку упиваться чифиром и собственной властью над сонными работягами. В этот краткий миг он чувствовал себя близким к оси мироздания, что раз в день проходила через заводной рычаг «каркуна». В городской больнице гудок был удобным ориентиром: сестринская пересменка начиналась в 7:00. Старшая сестра принимала тетради учёта, ключи от процедурной, расход лекарств и подписывала температурные листы. На всё уходило около получаса. В 7:45 эстафету принимали врачи. Сегодня смену принимала заведующая отделением — Ковалева Евгения Ивановна: строгая, худощавая, с неизменным каре и прозвищем «железная фея». Еще пять минут назад она проверяла сообщения от взрослой дочери, которая уехала в Москву «покорять ай-ти» и отвечала сухими стикерами, а сейчас внимательно выслушивала доклад дежурного врача. — Поступивших двое: в четвёртой палате — маточная патология, сегодня УЗИ. Во второй — экстренное кесарево, прооперирована; младенец под наблюдением, мать сейчас в хирургической интенсивке, стабильна, на личном контроле Тамары Петровны. Температурник один — Головкина: начальный эндометрит, антибиотики, на 8:00 договорился на срочное УЗИ. У третьей палаты дежурная истеричка… то есть пациентка Петренко. Всё. Передал, — отрапортовал Семёнов. Ковалева приподняла бровь: — Михаил Иванович, вы обычно сообщаете ещё фазы луны и фамилии комаров. Куда такая спешка? Семёнов дрожащими руками развернул «барбариску» и отправил её в рот. — Немного переутомился, Евгения Ивановна. Ночка была беспокойная. Продолжим? После совместного обхода он выглядел как зомби из второсортного ужастика: шатался, под глазами налились синяки, язык заплетался - классический оксидативный стресс в легкой форме. После пересменки заведующая отлучилась по административным делам и, вернувшись в ординаторскую попить чай, обнаружила пустой холодильник. Контейнер с надписью «НЕ ТРОГАТЬ!» — её личный торт «Прага» — лежал тщательно выскобленным. — Ты попал, Семёнов, — шепнула она. Доктор не отвечал: он храпел на диване, будто старый тракторный дизель до капремонта. — Эй! — хлопнула она в ладоши над ухом спящего. Ответом был блаженный хриплый стон, словно трактор увидел сон о топливе по 70 копеек. Ковалева потрясла его за плечо. Из полузакатившихся глаз и приоткрытого рта выскользнуло едва слышное: — …фотосинтез… хлорофилл… альга кентаврийская… толерантис… — Люся, иди-ка сюда! Появилась медсестра Люся — двадцать пять лет, два нелепых «аниме-хвостика», жвачка и маркер в кармане. — Ого, это что, клиническая смерть после передоза сахара? — Пока лишь гиперсомнический заплыв. Принеси нашатырь, — велела Ковалева. Люся помахала ваткой под носом Семёнова: тот сморщился, покраснел и бормотнул: — …вражий крисп… пакет… — Лена ничего не говорила? — подозрительно спросила заведующая. — Нет. Нормальный был: назначения чётко дал. С какой-то кралей полночи трепался, но здесь её не видели, — пожала плечами Люся и ушла на пост. Ковалева осмотрела ординаторскую: никаких следов женского присутствия. Какое-то время она еще присматривалась и приглядывалась к спящему доктору, пока не решила, что не стоит его будить — пусть пока так полежит. Но тут из-под дивана выкатилась банка сгущёнки с почти художественным отпечатком языка на крышке. Это была последняя капля. Заведующая подсунула под голову спящего подушку, достала бланк истории болезни и красным маркером величественно вывела: «Пациент: Семёнов М. И. (возм. д-р Барбарис), 1980 г.р. Диагноз: острый сладкоголизм. Прогноз: проснётся — просветить о вреде рафинада. Справочно: не кантовать до выхода из астрала. Cito! Закупить заново содержимое холодильника под угрозой трёх нарядов вне очереди.» Ей вспомнился анекдот про Айболита и его братьев: Айподоха (патологоанатома) и Айдапоха (психиатра). Подписав лист «д-р Айдапох», она свернула бумагу трубочкой и сунула в карман халата спящего. — Пусть тебе приснится смысл реформы здравоохранения. Не расскажешь — хуже будет, — усмехнулась Ковалева и вышла. Спрятанный под диваном стакан с искрящейся янтарной жидкостью, к счастью для Семёнова, она не обнаружила. Глава 8 Майор Самойлов спал в предрассветной тишине предместья: дом у него стоял предпоследним, и лишь рухлядь алкаша Глухова отделяла жильё офицера от полей и болот. Децибелы сирены дробились о стены и возвращались эхом, но организм, натренированный годами службы, не шевельнулся. Разбудил его мобильник — скромный, приличествующий околоточному начальству. Пискнул один раз соловьиной трелью. «Не копать. Паяльник остудить. Федералы сверху. Смотри в оба. Б.» Самойлов отправил короткое «25». Ответ не заставил себя ждать: «50». Код прост, как шахматный этюд: к числу прибавляют дату и месяц; если ответ симметричен, собеседник подлинный. Смысл тоже был прост: риск проверок канул в ночь, «кто следует» в курсе болотной чертовщины, а наблюдать следует еще внимательнее, чем прежде. Майор спрыгнул с банного топчана, вышел на улицу и приступил к утренней разминке. В голове кружились воспоминания: первый заход в парилку, густой звенящий пар (Тамара попискивает), обливание холодной водой (Тамара визжит), чаепитие, фраза Тамары «врач лечит людей, но не умеет лечить своё одиночество». Потом калейдоскоп сцен: «Тамара кричит — майор рычит», затем наоборот; «Тамара-лошадка, майор-наездник» — и снова наоборот. Полный учебник по этологии с пояснениями и иллюстрациями.Засим оба, обессилев, вновь пили чай и лежали на полатях. Потом Тамара поднялась, вызвала такси. Майор уговаривал остаться. Твёрдый отказ в стиле: «Поженимся — останусь навсегда». Занавес: красные фонари старой «девятки» тают в октябрьском мраке. — Мужик, купи вещь! — донеслось от калитки. Глухов держал в руках советскую мясорубку с кривой ручкой и сломанной струбциной. Самойлов его нарочно не заметил: перешёл от разминки к разогреву суставов, бою с тенью, затем к боевой акробатике, выделывая пируэты с удовольствием танцора. Глухов постоял и медленно побрёл дальше в поисках покупателя. Однако слово «купи» засело в голове майора: он вспомнил, что холодильник пуст. — Ладно, сначала завтрак. Путь к истине лежит через колбасный отдел. В магазин Самойлов вошёл в полугражданке: шинель расстёгнута, фуражка под мышкой. На входе пахло неизменно — мокрым картоном, капустой и свечным парафином из хозотдела за турникетом. Взяв тележку, он лениво взглянул на кассу: очередь всего метров пять, но прямо-таки сочилась ожиданием. Рядом бубнило радио: «…область атмосферного фронта смещается юго-восточнее, чудес не ожидается…» Холодильный прилавок тянулся вдоль дальней стены. Майор натренированным взглядом выхватил на противоположном конце Михалыча. Егерь, прихрамывая, толкал доверху нагруженную тележку. У молочной витрины Самойлов едва не вытаращил глаза. Михалыч был не один: под руку его поддерживала женщина, точнее — Женщина. Высокая, стройная - даже под приталенным пальто цвета поздних васильков. Золотисто-пепельная грива слегка растрёпанных волос, правильные черты лица, точёные руки, осенние полусапожки на тяжёлом каблуке. Ни макияжа, ни кича — природная грация, как у тигра, скользящего сквозь джунгли. Заглядевшись, майор машинально взял молоко, сметану, потянулся к яйцам. Чпок! — одно встретилось с кафелем, как закадровый аккорд к ситуации. Валя-кассир дёрнулась, но промолчала: всё-таки известный в городе майор, чей авторитет давно объяснял бытовые катаклизмы лучше любых инструкций. Самойлов сменил упаковку и двинулся дальше. Тележки столкнулись нос к носу у макаронной полки. — Оба-на, Ильич! — Михалыч сощурился. — Запасаемся или проверяем, как народ живёт? — Завтрак патриота, — буркнул Самойлов. — А это, стало быть, ваша… Пятница? («Так вот какая у тебя “баба в городе”, старый леший…») Михалыч заморгал; пальцы правой руки невольно сжались. Сбить растущее напряжение умудрилась сама незнакомка. — Василина, — произнесла она ясно, с лёгким оттенком чужого акцента. — Иван Михалыч, это ваш знакомый? — Да, — наконец пришел в себя егерь. — Это наш участковый - Максим Ильич Самойлов. Даже по грибы с бланком протокола ходит. — Красивое имя! — продолжил майор. — Сестры по имени Василиса нет? — Нет. Я вообще недавно в городе, — её улыбка стала шире пролета Керченского моста. — Проездом. Хотела примерить провинциальный быт: очередь, сканер, чек-ленту. А вот вы, товарищ майор, зачем здесь? Самойлов ответил дружеской усмешкой, проигнорировав вопрос: — Осторожнее: очередь - штука капризная; она помнит трёхдневный дефицит соли девяносто восьмого. Михалыч кашлянул и поправил воротник. — Коллективная память — драгоценный инструмент социального отбора, — улыбка Василины стала тонкой, одной рукой она поправила волосы, а другой успокаивающе помахала егерю. Майор символически хлопнул в ладоши: — Михалыч, чуть не забыл! В хозотделе комплект бит по акции. Ты ведь искал для «шурика». Бери, а я покараулю. — Ё-моё, Ильич, вот это подгон! Та… Василя, секунду! — и егерь, поскрипывая протезом, скрылся за стеллажами. — Ваше лицо мне странно знакомо, — понизил голос майор. — Мы точно не встречались? — Возможно, видели не меня, а тень. Мы живём в моменте, а мозг стыкует мгновения. Правда, он обычно просто ворошит старые фотоальбомы. — Вы психотерапевт? — Скорее инженер по невозможному. — Он — инвалид войны, — в голосе майора звякнула сталь. — Играете с ним? — Нет. Пытаюсь собрать воедино то, что ещё можно. Сложная техника требует искусного мастера. — Может удивите меня… своим искусством? — усмехнулся Самойлов. Глаза Василины сузились — то ли злость, то ли предупреждение. — Вам рекомендовали остудить паяльник, товарищ майор. Похорон у вас статистически выше лимита. Выдержите дополнительную порцию — честь вам и слава, но победителей в этой категории мало. — Пятьдесят, — резко бросил Самойлов. — Семьдесят пять, майор. Даже семьдесят шесть, если совсем прижмёт. Уточните при случае у руководства. Майор рассмеялся громко и искренне; очередь обернулась. — Не люблю, когда роются в личном, и не люблю быть пешкой. «Охладить» не значит «перестать копать». — Пешки становятся ферзями, — пожала плечами Василина. — Надо лишь дойти до края, да чтоб не съели и не закрыли. Это раз. — А «два»? — «Охладить паяльник» не значит «перестать думать». Копать можно и нужно, но кистью и лопаточкой, а не буром. Кассирша Валя шлёпнула товар на весы. Звук был резкий и привычный, возвращающий с небес на землю. Вернулся Михалыч с коробкой бит и пачкой дешевых макарон. — Урвал! Сорок два предмета, включая накидные ключи и крестовую тягу. Ильич, что лицо такое, будто саморез в душе закусило? — Мир оказался шире, Михалыч. — Был бы телескоп — узнал бы, что мир ещё и глубже, — философски пожал плечами егерь. — Телескоп не к спеху, а как паяльник с лопатой держать я ещё помню, — буркнул Самойлов. Очередь схлынула; к ленте подошла Василина: два лимона, шпинат, бутылка детского сока и… пачка Strike Menthol. Майор дёрнулся: — Курите? — спросил он шёпотом. — Напоминание знакомому бросить, — улыбнулась она. — Подарок-якорь. Самойлов покраснел: сам третьего дня клялся Тамаре завязать. — С вас шестьсот пятьдесят два рубля, — отчеканила Валя. Василина положила на сканер тонкую металлическую пластинку с голограммой. Терминал мигнул огоньком NFC и пискнул: «СЧАСТЬЕ - ОПЛАЧЕНО». — Бред, — выдохнула Валя. — Сказки какие-то. — Любая сказка — бред, если смотреть слишком прямо, — шепнула Василина, убирая карту. Валя промолчала: хотелось «развидеть», да не получалось. А вот майор едва заметно ухмыльнулся - не могла такая карточка пройти сертификацию Центробанка! На крыльце майор увидел, как Василина разминает сведённую судорогой руку егеря. — Терапия романтикой, — усмехнулся он. — Не рановато? Лицо Василины выразило лишь вежливое недоумение. — Терапия не знает слов “рано” или “поздно”. Она либо нужна, либо нет. Иван Михалыч, вы же обещали медвежьи тропы! — она игриво топнула ножкой. — Ильич, извини, — пряча ухмылку, сказал егерь. — Ситуация, сам видишь. «Сон в летнюю ночь». — Лето в октябре, — майор ощутил укол ревности. — Как не понять! Егерь пропустил колкость мимо ушей, попрощался и покатил тележку к старенькой «Ниве». Василина взяла его под руку. — Не пойму, — прошипела она, когда подошли к машине, — чем меня этот майор так раздражает? Вцепиться в рожу хочется! — Тара! — поморщился егерь. — Да, Ваня? — уже мягко спросила она. — Тара, когти спрячь. — Постараюсь, — тихо сказала она и смутилась, сама удивляясь собственной покорности. Тара-Василина быстро отдёрнула руку от егеря. Острые, как бритва, когти втянулись в раздвоенные концевые фаланги пальцев, и через секунду её кисть снова приняла привычный человеческий вид. Они переложили покупки в багажник, и Михалыч сел за руль. Критически оглядел рукав: прочный «рип-стоп» будто лезвием был надрезан. Тара смутилась ещё больше. — Прости… — Из чего они у тебя вообще? — Там имплант: карбоновая матрица, синхронизированая с ростом кератина. Еще микропиловидная фаска. Сильно порезала? — Не беда, — вздохнул егерь. — Этой куртке не привыкать. Заштопать надо будет. — Приедем — сделаю, — коротко ответила Тара. — Поехали? — И куда теперь? — На хутор. Мне надо отдохнуть. А то вечером опять изображать Тамару Петровну Вихрач, — имя-фамилию главврача она произнесла с лёгкой иронией, — а ещё мне нужно кое-кого спасать. — Не вопрос! А кого? — Доктора Барбариса. Егерь наморщил лоб: — Иваныча, что ль? — Его самого. Но для этого мне хватит телефона. Иван Михалыч удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Двигатель завёлся с характерным «жигулёвским» акцентом, однако работал на удивление ровно. Машина была заправлена самодельным спиртом. Старый движок не содержал никакой электроники, и перевести его на спирт удалось регулировкой зажигания и заменой жиклёра в карбюраторе - 165 вместо 120. Единственной проблемой оставалась ГИБДД: «Нива», источающая аромат сивухи, неизменно привлекала внимание шаблонно мыслящих инспекторов. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, егерь отметил, что майор так и остался стоять, глядя им вслед. Когда машина скрылась за поворотом, участковый ещё некоторое время неторопливо курил на крыльце магазина. Затем ухмыльнулся, швырнул бычок в урну и медленно пошёл к дому, прокручивая новые данные. В его голове уже разгоралась тихая вычислительная печка. Паяльник, решил он, пока подождёт: иногда детали лучше садятся в паз, если дать им остыть. Но копать можно и нужно — тонкой кисточкой, снимая слой за слоем, пока не проступит контур ясности. А старенькая “Нива” уносила своих пассажиров все дальше и дальше, в сторону Ядрова озера. Остались позади выпасы кромской молочной фермы, потом поворот на Богородское - дорога запетляла вдоль искрящейся глади озера. Здесь, на песчаном косогоре тяжело вздыхал под порывами ветра старый сосновый бор, под сенью которого уютно устроился нескончаемый ковер из кустиков черники. Чем дальше машина уезжала от города, тем сильнее понижалась местность, и вот уже в низинах запестрели огненным осенним нарядом березки, ольховники, осины, а ближе к кромке болота - жидкий и низкорослый ивняк. — Осень у вас красива, - задумчиво сказала Тара. - Жаль нельзя просто сейчас побродить по такому лесу. Налетел порыв ветра, и в воздухе зарябила и закружилась опадающая листва, прихваченная утренним заморозком. — Весной и летом не хуже, — философски добавил Михалыч, крутя баранку. — Сложно поспорить, — Тара откинулася на спинку кресла. — Но в любом случае не побродишь. Нарвешься еще на кого из ваших! — и она рассмеялась, открыто и звонко. — Селищенскую балку проезжаем, — так же ровно вставил егерь. — Завтра здесь же? — Да, все верно, — резко посерьезнела “кошка”. — Портал откроют где-то в километре по прямой на север от Елового мыса. Там сплошная сплавина, есть островок с деревьями, но не видать с дороги. Проводишь нас? — необычно трогательно спросила она. — Разумеется… А как же участковый? — Его я беру на себя. Егерь снова хмыкнул, но вопросов задавать больше не стал. Так остаток дороги и проехали молча: каждый думал о чем-то своем. Михалыч смотрел на дорогу, а Тара глазела на лес, выставив локоть в открытое окно. На хутор въехали под заливистый лай егерских собак. Их было пятеро, и все сидели в вольере, но один здоровенный кобель выскочил встречать машину. Это был Мишка — крупный алабай трёх лет от роду. Движения его были плавными, слегка замедленными. Объяснялось это просто: через мощную кожаную шлейку к его спине цепью был пристёгнут тормозной барабан МТЗ весом пуда в три. Железяка весело скакала вслед за псом, разбрызгивая грязь и щепки, и такая тяжесть лишь чуть-чуть замедляла гордого лохмача. При виде хозяина свирепый лай мгновенно перешёл в радостное поскуливание, сопровождаемое бешеным вилянием хвоста. Когда из машины выбралась Тара, Мишка резко замер, пригнул голову и зарычал низким утробным басом. — Своя! — рявкнул егерь. Пёс на мгновение перестал рычать и покосился на хозяина, стараясь при этом не терять «кошку» из виду. — Своя, лежать! — рявкнул егерь ещё раз. Пёс снова посмотрел на Тару и неуверенно вильнул хвостом. Та не двигалась, внимательно разглядывая алабая. Наконец Мишка подошёл поближе к женщине и понюхал руку. Облизнулся, словно для проформы обозначая лояльность, и вернулся к хозяину. — Молодец! — почти прорычал егерь и дал псу лакомство. — А теперь разгружаемся. На лай собак и шум мотора из соседнего дома выглянул крепкий старик, одетый в клетчатый пляжный халат. Он видимо дверью ошибся: хотел попасть на курорт, а вышел в октябрьскую таёжную слякоть. Егерь приветственно помахал ему, тот помахал в ответ, бросил удивлённый взгляд на Тару и снова скрылся в избе. Это был профессор Лахенштейн собственной персоной — сосед, с которым Михалыч делил хутор уже долгих пять лет. «Кошка» в ответ проводила профессора задумчивым взглядом и с хозяйским видом подошла к багажнику. — Вань, куда нести? Копавшийся в кабине егерь удивлённо уставился на «хрупкую» фигурку, увешанную сумками. — В дом занеси и сразу в горнице положи, — вздохнул он. — Тара, палишься! В ответ он получил что-то вроде ухмылки, шипение вместо смеха (Мишка вздрогнул) и показанный язык, обрамлённый по бокам тонкими острыми клыками. В доме пахло лиственничной смолой, керосином и сухой мятой — Михалыч всегда держал пригоршню травы в жестянке, чтобы чай был целебнее. Пока хозяин хлопотал у плиты, Тара коснулась ладонями стен — будто слушала, как дышит дерево. Потолок в сенях был низок, но она выпрямилась, словно шумело что-то внутри, просилось наружу. — Чего застыла? — егерь скрипнул протезом. — Плащ сними. — Чай сначала, — улыбнулась она. — Потом всё остальное. Оказавшись в горнице, Тара вдруг то ли вздохнула, то ли всхлипнула совсем по-детски, будто сбрасывая внутреннее напряжение. Трансформация произошла быстро, но плавно — подобно отточенной на компьютере смене киношного образа. Она стала выше, мускулистее; исчезла одежда. Вместо неё тело «кошки» покрывал сплошной чёрный комбинезон — он явно был создан из тысяч крохотных модулей, живущих каждый своей жизнью, но при этом крепко спаянных вместе. Уши её стали треугольными, звериными, кончиками выдававшимися едва ли не выше макушки. Руки тоже изменились — вытянулись. Пальцы стали длиннее, узловатее; когти вышли на всю свою внушительную длину. Ключицы и лопатки с хрустом перешли в «звериный» режим — плечи сузились, грудная клетка немного вытянулась вниз и вперёд. Остались прежними лишь лицо и шикарные рыжие волосы с пепельным оттенком. Шаг — и она уже возвышалась над хозяином на целую голову: изящная, опасная, немыслимо живая. — Ходить в образе человека для нас — всё равно что вам всё время выпячивать грудь колесом. Но я уже привыкла: мне и так, и так нравится. Мышцы только размять надо. Она то ли усмехнулась, то ли мурлыкнула — и вдруг прыгнула, перелетев полкомнаты и оказавшись по другую сторону стола. Там она мягко и бесшумно приземлилась на лавку и тут же уселась за стол уже по-человечески, с самым невинным видом. — Ой… забыла совсем! — она одним движением оказалась рядом с егерем. — Вань, куртку давай! И иголку с ниткой! — Экая ты прыткая! — ворчал Михалыч, копаясь в коробке с мелочами и украдкой бросая на Тару восхищённые взгляды. — Нет бы чайку сперва попить… — Всё равно же поставишь, — демонстративно бросила через его плечо Тара, отбирая коробку и забирая куртку. — Пока согреется, как раз зашью. Егерь едва заметно улыбнулся и вытащил с полки «факелок». Это были несколько длинных щепок, плотно обмотанных берестой. В лес он обычно брал такие же, но ещё пропитанные парафином — на всякий случай. Через пять минут самовар уже весело пел, выплёвывая дым в печной дымоход, а в доме словно потеплело. Тара сидела за столом и сосредоточенно орудовала иголкой, иногда используя сверхтвёрдые когти в качестве напёрстка. Зрелище было колоритное, и Михалыч невольно залюбовался ею. — Sha-mélan dyo rívara, ve-réya thar Hárma,— напевала она, делая стежок за стежком. — Что за песня? — смущенно спросил егерь. — Детская… С моей родины,— тихо ответила Тара, не отрываясь от шитья.— «Через травы и реки, домой приведёт дорога». У нас царство лесов и саванн… Но тут не совсем “домой”… Скорее «место, куда возвращаются», «место, где тепло», «где безопасно». У нас много зависит от контекста. — Пойду псам мяса дам, — буркнул наконец он, с трудом отрываясь от созерцания. — Они за день нахлебались ветром. — Ур-рм! — донеслось из-за стола. Когда он вернулся, аккуратно зашитая куртка висела на гвоздике, а Тара стояла у окна, будто ловя ладонями осенний свет. Фигура у неё снова стала привычной, похожей на человека. — Тебе это когда-нибудь надоест? — спросил Михалыч тихо. — Не уверена. Люди меняются медленно. Я — быстро. Он замолчал, потянулся к самовару. Пламя керосинки играло на металле его искусственной голени: старый титан был обшарпан так, что становилось ясно: перед тобой не коллега по спортзалу, а тот, кто сумел вернуться оттуда, где обычно остаются насовсем. Михалыч не спеша заварил чай и принёс к столу две дымящиеся глиняные кружки. От чая пахло сосновым бором, травами и летом. — Благодарствую! — Тара одним движением оказалась за столом. — Погодь, — пробурчал егерь. — Хоть лоб перекрестим. Тара встала и молча склонила голову, пока егерь что-то бубнил. Потом оба сели и отпили по глотку. — А ты во что-нибудь веришь? — спросил он, глядя в бездонные янтарные зрачки спутницы. — Конечно, — просто ответила Тара. — Странно полагать, что Вселенная появилась сама собой. Опять помолчали, пожирая друг друга глазами. — Вот не первый день знакомы… всё хотел спросить… Расскажи, — попросил наконец Михалыч. — Как ты вообще попала… куда там? — На службу? — она поёрзала, и лавка жалобно скрипнула. — Долгая история. — У нас есть остаток дня, — Михалыч отпил чаю. — Как тебя угораздило в эти… прогрессоры? Тара наклонила голову, будто вслушивалась во внутренний метроном, потом заговорила — не просто словами, а чем-то более упругим, певучим. Михалыч, крутивший на столе гильзу от патрона, замер: в воздухе словно запахло озоном, как перед грозой. — Я мало кому рассказывала про своё прошлое, — голос Тары ушёл в низкие тона, граничащие с рыком. — Наш прайд был знатен. Патриарх обладал незыблемым авторитетом на территории, сравнимой со здешней Австралией. Я была третьей в очереди приоритетов. Это высоко, но не очень… Дальше последовало долгое и полное приключений повествование, за которое они успели немного погулять, пообедать, а потом Михалыч дважды грел самовар. Прогулка запомнилась особенно. Удостоверившись, что поблизости в лесу никого нет, они углубились в сосновый бор, что подступал к хутору со стороны озера. Там на голове Тары вдруг появился шлем, а потом она начала скакать по соснам как куница: то забираясь вверх метров на шесть-семь, то прыгая со ствола на ствол, то мягко приземляясь на ноги и руки. Она выписывала такие кульбиты, что у присевшего на пенёк егеря только челюсть отвисла. Восхищённо глядя на «кошку», он полез в карман за сигаретами. Вытащив пачку, увидел, что это Strike Menthol. — Тара! — только и выдохнул Михалыч, тряхнув головой и восхищённо улыбнувшись. Несколько секунд он смотрел на пачку, после чего сильно сжал её в кулаке и спрятал обратно. «Подарок-якорь, хвостом тя по голове…» Потом вернулись домой, где раскрасневшаяся и улыбающаяся Тара продолжила историю, суть которой была проста: интеллектуалку из элиты, не желавшую быть пешкой и разменивать свою жизнь в политических интригах клана, просто подставили и сдали в «программу реабилитации». Социум, произошедший от сильно вооружённых хищников, был чужд глобальным войнам и конфликтам, зато достиг непревзойдённых высот во внутренней дипломатии и истреблении своих неугодных членов путём интриг и «малых оптимизаций». Межгалактический альянс цивилизаций принимал в свои ряды лишь тех, кто прошёл через «детские болезни» угроз самоуничтожения и вырождения; остальным старались помогать. Так и возникла Прогрессорская служба, которая де-факто стала межмировым сообществом изгоев — высокоподготовленных и образованных, чья миссия заключалась в коррекции и спасении цивилизаций, свернувших «не туда». Им некуда было возвращаться: единственным будущим для них оставалась служба — опасная и непростая. — И у вас все такие… как ты? — спросил ошарашенный егерь. — На зверей-то похожи? — усмехнулась Тара, показав кончики клыков. — Ну-у… да. — Нас частично «откатывают» к предкам. Не трогают мозг и речевой аппарат. Отключают старение. Репродуктивную систему немного раскачивают — гормоны нужны для быстрого восстановления. Всё это повышает выживаемость оперативников. Есть только всё время хочется — зато не растолстеешь! — она улыбнулась, развернула плечи «по-человечески», привстала и слегка покрутилась, огладив руками талию. Конечно ей хотелось сказать больше, сорваться и утонуть в привычный темах, но понятия “теломеразный конвейер” и “редактирование sirtuin-кластеров”, хоть как-то уместные в разговоре с врачом, были здесь явно лишними. — И все похожи на… кошек? — рассеяно спросил Михалыч, разглядывая собеседницу: костюм подчёркивал атлетичные формы, но без перегибов. — Мой напарник скорее на здешнего медведя похож, — рассмеялась Тара. — Та ещё зверь-машина. — Он твоих кровей? — Нет, он вообще с Дзей’Ра’Ми-ин. А… прости. Это мир от нашего «за тысячу прыжков» — так у нас говорят, когда «очень далеко». У них развиты биотехнологии — даже нам есть чему поучиться. — И «очень далеко» — это сколько в километрах? — Тысяча «малых» прыжков - примерно 30 000 ваших световых лет. Половина нашей галактики. — Да уж… малых… — усмехнулся егерь. — Это жаргон межпланетников. Малый прыжок – можно обойтись перешиванием метрики. Энергозатраты — в пределах миллиджоуля на киллограмм на литр, корабль в нанопузыре, у вас это кажется что-то вроде «пузыря Алькубьерре». Энергия снимается с нуль-точки, поэтому работает только вакуум-реактор, а топливо почти не расходуется… И Путешественника можно не привлекать, — задумчиво добавила она. — Сразу понятней стало, — улыбнулся егерь, поставив кружку на стол. Тара поглядела в окно. — Скоро темнеть начнёт, — задумчиво сказала она. — Мне надо побывать в городе. — Что-то случилось? — насторожился Михалыч. — Нет, просто заглянуть в больницу - распорядиться подготовить к выписке Василису. — А потом? — голос егеря предательски дрогнул. — Есть пожелания? — Тара подперла голову рукой и осторожно почесала себя за ухом. — Мы не закончили разговор, — взял себя в руки Михалыч. — Значит, закончим. Егерь, не говоря ни слова, встал и пошёл к выходу, жестом предлагая Таре следовать за собой. «Кошка» прищурилась, облизнула клыки и, перемахнув одним прыжком через стол, последовала за Михалычем, на ходу превращаясь в рыжеволосую зеленоглазую Василину — такую дерзкую, красивую и очень похожую на человека… Глава 9 В больнице тем временем зазвонил телефон.Звонил он в гинекологии, на посту дежурной. Медсестра белоснежной голубкой выпорхнула из процедурной, где в это время заканчивался осмотр «той самой истерички» из третьей палаты, про которую так нелестно утром отозвался Михаил Иваныч. — Гинекология! — бросила она в трубку, не переставая жевать жвачку. — Что? Какая доставка? Ух ты, «Таежная сладость»! А кому? Ковалевой? Какой еще «доктор»? Хорошо, сейчас передам…Она положила трубку и вернулась в процедурную, где Ковалева шелковыми интонациями успокаивала истеричную пациентку. — Ничего страшного, небольшой полип шеечного канала. Прооперируем завтра с утра, — слышался размеренный тон завотделением. — А вообще, Елизавета Степановна, не следует использовать парфюм в интимной зоне. Шохна должна пахнуть шохной, а не «Красной гвоздикой». Пациентка, багровая, но уже не истеричная, выплыла из кабинета. — Люся, что за тревога? — поинтересовалась Ковалева, разворачивая кран-стерилизатор. — Посылка. «Таёжная сладость». Глюкозо-кофейный кит. Куча сладостей и даже две «Праги». — Источник? — Какой-то «доктор Барбарис». У доктора дрогнуло левое веко — и тут же затихло, словно подмигнула сама себе. — Смирнов! — окликнула она санитара, появившегося в конце коридора, как привидение в крахмальной простыне. — Бегом вниз, забери доставку, отнеси в ординаторскую. Скажешь, я распорядилась. — Есть, — отозвался Смирнов, обрадованный возможности внести вклад во вселенский заговор. Сестра всё ещё стояла с хищной улыбкой: — Мы… э-э… по-братски? — По-братски, — вздохнула Ковалева. — Люся, ты еще здесь? Спустя час, когда все бумажные черти были загнаны в папки, завотделением сидела в ординаторской и пила чай из неизменной эмалированной кружки. Аккуратно прожевывая кусочки торта, чтобы не стереть помаду, она раздумывала — как же так вышло, что утром лишь придумала прозвище — а Михаил Иваныч уже водрузил его на пьедестал реальности. Просчитал? Заранее подготовил шах и мат?Она поставила кружку, подошла к дивану, где виновник переполоха спал сном праведника, коему не впервой раскрывать тайны мироздания. — Скотина, — почти ласково сказала Ковалева. В этом коротком слове звучала не столько ругань, сколько признание в уважении перед чужой филигранной интригой. Ковалева вытащила из кармана халата доктора свернутый в трубочку лист, скомкала его и выбросила в урну. Потом еще минут пять стояла, глядя в окно на почерневшие голые липы, после чего вновь заторопилась по вечным делам. К тому же пришел вызов от Тамары Петровны - предлагалось совместно осмотреть роженицу в интенсивке, и, при отсутствии противопоказаний, готовить ее к выписке завтра с утра. «Да, под протокол не проходит, но у неё все анализы идеальны. Чего ее здесь мучить?». Что ж… В провинциальной больнице тоже есть «вечность». Это смена за сменой, и каждую из них все отрабатывали по-разному: кто — скальпелем, кто — шприцом с анальгином, кто — безымянным вниманием к чужой боли. А где-то между рентгенкабинетом и санпропускником, говорят, существует короткий тоннель в странный, яркий мир, где линолеум не пахнет, кровь не сворачивается, а пациенты выздоравливают, едва услышав диагноз. Но тоннель открыт лишь тем, кто продолжает верить, что за мерцанием лампы может скрываться не только сгоревший дроссель, но ещё и надежда на выход. Выход куда-то еще, где просторнее, свободнее и… радостнее что ли… Глава 10 В избушку егерь и Тара вернулись уже затемно. На этот раз повозиться пришлось подольше — растопили плиту, поставили вариться картошку в чугунке. Тара прикупила несколько банок тушенки и умудрилась моментом слопать одну до дна. На полный укоризны взгляд егеря только развела руками — ну не человек я, голод однако! Пока еда готовилась, Михалыч разжег еще русскую печь. Этот шедевр сельской инженерии сейчас тихо потрескивал, бросая теплые оранжевые блики на сидевших за столом. — А как оно там у вас? — спросил егерь, когда принялись за ужин. — Мир как мир, — пожала плечами Тара. — Люди живут… Почти как здесь. Немного пониже ростом и послабее. Немного выносливее... — А как все устроено? Кто главный? — С этим печальнее, — вздохнула Тара, вываливая в картошку изрядную порцию тушенки. — Есть элита, как у вас — «золотой миллиард». Эти живут в городах. Там есть технологии, роботизация, практически вечная жизнь, — она коротко оскалилась. — Если не прибьет никто. — Ну, эт ясно, — егерь задумчиво отправил в рот новую порцию картошки, сдобренной сушеным укропом. — А все остальные — дремучее средневековье. Натуральное хозяйство, замки деревянные и каменные. Все, что полагается. Жителей городов они за богов почитают. — А роботов — за ангелов? — Примерно так. Есть злые боги и добрые, темные и светлые. Сам догадаешься, что за этим скрывается? — Песец… — Ага… Шансов подняться у «средневековых» нет — все открытые месторождения выработаны, технологии утрачены. А мы… Мы там вообще за демонов-чертей! Михалыч с удивлением увидел, как Тара смеется по-своему: подергивая верхней губой, прищуривая глаза и чуть высунув язык. — Что, все так плохо? — усмехнулся Михалыч. — Ну а что, не похожа? Тара встала из-за стола, перешла на другую сторону, так чтобы свет из хайла русской печи падал ей на спину. Она распушила шикарные волосы, выпустила когти, чуть присела и зашипела, оскалив белоснежные клыки. В полутьме избушки смотрелось жутковато. Егерь даже оторопел слегка, но быстро взял себя в руки. Тара снова приняла облик, близкий к человеческому, села за стол и продолжила уплетать картошку с тушенкой. — Когда перестают осознавать непознаваемость единого Начала Мира, то начинают верить во всякую чушь, — как ни в чем не бывало продолжила она. — В суждениях о вечном, как и в борьбе, победить ложь можно только осознанными шагами. — И что, многие желают «душу продать»? — хмыкнул Михалыч. — Как ни странно — нет, — покачала ложкой Тара. — Но для нашего эксперимента оно даже на пользу. — Это как? — Все просто: человек, готовый на сотрудничество с «демонами», обладает уже некоей отрешенностью — он же черту переступил! Обратной дороги такие обычно не ищут. Прогрессивы из городских догадываются, кто мы такие. Некоторые ищут контактов или даже участия в эксперименте. Но образ «чертей» им выгоднее! — И почем души покупаете? — усмехнулся егерь. — Души нам ни к чему, — задумчиво ответила Тара. — Мы ведем селекцию по улучшению вида. Это опасно, может приводить к уродствам, иногда — к гибели. Обо всем честно предупреждаем. Чем можем — помогаем. Вот как с Василисой. — И какой приз? Михалыч встал и поставил на плиту чайник. — Когда появятся устойчивые генетические линии — дадим им технику и возможность свалить из этого «заповедника». Выбрать себе новый мир по вкусу. Самим. — А «боги» что ж не шевелятся? — У них все хорошо, — невесело усмехнулась Тара. — У них впереди как минимум три тысячи лет благоденствия до следующей климатической катастрофы. Ну, во всяком случае, они так считают. Зачем им другие миры? — Во как… — А еще они частенько берут жен из низов, вроде этой вашей… как ее… копать-царапать! — Золушки? — Точно! Надо же кровь обновлять… — Богатые… — егерь брезгливо выплюнул это слово. — Они везде, поди, одинаковы… — Здесь у вас тоже веселого мало, — сказала Тара, забирая кружку с душистым настоем. — Если у тебя есть крыша над головой — ты один счастливчик из четырех. А если у тебя есть хоть какие-то сбережения — ты выиграл в лотерею «8 из 100». Ну это в среднем по вашей планете. — В здешних краях без избушки никак, — вздохнул егерь, задумчиво посмотрев в окно. — Но есть же и хорошее! — Конечно есть! — Тара встала и прошлась по комнате. — Мне искренне по душе этот мир, здешние люди и их культура. Я работала в трёх десятках точек по планете. И везде основой было слово, язык. Он в чем-то определяет бытие. Все сходится к тому, как мы берём мир за горло и называем его. Дай-ка я… — Тара щёлкнула когтем о коготь, как дирижёр, задающий тон. — Ах, la délicatesse jouer причин со следствиями! Слова — это коды, что открывают двери в сознание быстрее, чем любой иной подход. Михалыч положил руки на колени и выпрямился. — Английский… быстрокрылый посредник миров. Лёгкий, как утренний туман над Темзой, он содержит всего 26 букв, но ими подпишут контракты на Марсе и уже пишут любовные письма в Мумбаи. Полтора миллиарда понимают его без перевода, а Оксфордский словарь ежегодно впитывает около тысячи новых слов. Он одинаково пригож в джазовой импровизации Гарлема и в инструкциях к микрочипам, что задают ритм Силиконовой долины. Но! В нем есть хромированный комфорт, однако ж нет жалости и даже нет слова «совесть». На нем можно говорить о пустоте… и это будет считаться мыслью! Она встретилась глазами с Михалычем. Егерь внимательно слушал и с трепетом созерцал игру теплого света в янтарных зрачках. — Китайский — он как дракон, рисующий иероглифами. Ни одна строка его письма не обязана алфавиту: каждый знак — миниатюрная картина эпох, каждый иероглиф — глагол, запускающий действие. Один знак — дом, второй — меч, третий — море, и вот у тебя уже империя в ладони. Язык власти, эссенция императива, чьим самым древним экземплярам более трёх тысяч ваших лет. Четыре тона путунхуа способны превращать «ма» то в «мать», то в «коноплю», то в «лошадь», то в шёлковое «брань». Это родная колыбель для миллиарда людей, и всё же один иероглиф «中» узнают на пяти континентах. Здесь звук и образ сплетаются воедино, и ничто так не напоминает о первородном коде Вселенной. Но! На этом языке можно солгать, сказав чистую правду, а за тонкости интонации могут казнить или помиловать. Тара, сопровождавшая свой монолог изящным подобием танца, перевела дух и вновь скользнула взглядом по егерю — тот внимал неподвижно. — Греческий — мрамор, поющий гласными; который от удара лишь трескается, а из трещин истекает мед и кровь поэтов. С него началось чудо: впервые буквы осмелились обозначить гласный вдох, превратив речь из шёпота в архитектурное кружево мысли. В эллинских фонемах лежит привычка мерить вселенную пешком: от острова до острова. Алфавиту три тысячи лет, но он по-прежнему носит тогу из 24 букв. Слова «φιλοσοφία», «δημοκρατία», «ἱστορία» вышли из-под пера греков и остались паспортами цивилизации. От Илиона до космологии «γαλαξίας» — этот язык оперирует вселенскими масштабами и способен строить мосты между мифом и микроскопом. Даже Пифагоровы числа кажутся музыкой, когда их произносят в ритме древнего дактиля. Но! Язык мистиков и поэтов порой слишком глубок, чтобы его понимали многие. Слово «Ομοθυμοδιον» на ваш язык переведено как «единодушие», но на самом деле означает «единый порыв», «единый поток». Трудно понять, если ты не познал эту философию… Тара подошла ближе к столу. — И наконец язык русский. Северное пламя согласных. Его азбука обнимала бересту, перо и терминал суперкомпьютеров. Двойная глагольная природа — совершенный и несовершенный вид — позволяет фиксировать и миг, и бесконечность в одной строчке. Мягкий и твердый знаки не имеют звука, но меняют судьбу соседей. В нём дремлет пушкинский слог и штурмовое «ура» Сталинграда, но он умеет и шептать берёзовым листом над рекой. Это сумерки, где можно одновременно клясть, миловать и благословлять. Эхо извечной борьбы авторитарного правителя с народным вече. На нем правда звучит правдой, ложь — ложью, а пустота — пустотой. Но это еще не все! Кажется, это Пушкин, — Тара медленно подошла к столу вплотную и продекламировала: Наперсница волшебной старины, Друг вымыслов, игривых и печальных, Тебя я знал во дни моей весны, Во дни утех и снов первоначальных. Я ждал тебя… — Язык искренности… где эмоция летит впереди сказанных слов, — она встала одним коленом на скамейку, оперлась руками о стол, от чего когти скрипнули по дереву, и всем телом наклонилась в сторону егеря. На ее лице пылала смесь решимости, страсти и лёгкой уязвимости, губы были полуоткрыты, словно она хотела что-то добавить, но не могла без разрешения. У Михалыча перехватило горло, свело правую руку судорогой, и первый звук, исторгнутый им, был нечленораздельным. От этого клекота правая кисть Тары чуть дернулась, и когти вспороли столешницу на добрых полсантиметра. — Я… останься, — сказал егерь, и шёпот получился грубым и обнажённым, как открытая рана. — Хотя бы до утра. Этот дом… пустой без тебя! Тара наклонилась пониже, оказавшись с ним почти на одной высоте. Глаза её светились янтарём — не мистическим, а обычным, земным, как фонарь на привокзальной платформе. — Я могу уйти сейчас, — ответила она. — Или остаться насовсем. Иного не будет. — Зачем тебе «насовсем»? — он вцепился пальцами в чашку. — Ты же птица иного полета… Она ухмыльнулась. — Там есть служба. Там у меня должность, лаборатория и… возможности. Тебя можно починить, Вань! Омолодить, почистить внутри. Сделать так, чтобы эта железка осталась в витрине краеведческого музея. И не только… Работу найдем: прогрессорам всегда нужны те, кто умеет ходить по кромке. Еще раз! У тебя снова будет две ноги, мощь гориллы — и столько свободного неба, сколько осилишь! Здесь — только нищая старость, битые дороги и твоя старая клятва, написанная кровью, которую давно смыла дождевая вода. Он откинулся на спинку, лицо загрубело. — Присяга не смывается. Ни дождём, ни временем. Пока земля подо мной называется Родиной — я здесь. Да и вообще, Тара… Сбежать в другой мир — значит объявить этот пустым. А он не пуст. Тара вскинула плечи: под комбезом шевельнулись ещё не раскрытые группы мышц. — Ты уже несколько лет сторожишь камни да кусты, — сказала она, наклоняясь еще ближе к егерю; голос её был бархатным, но со стальным подбоем внутри. — А кто сторожит тебя? — Сторожить меня некому, — усмехнулся он. — Да и ни к чему вроде... Его раздражало накатившее спокойствие. Вокруг — непонятная тишина, рядом — чересчур яркая женщина-кошка, на которую лучше не смотреть слишком долго: настолько она непредсказуема. Её глаза блестели не отражением пламени, а собственной внутренней хищной логикой. — Слушай мое крайнее слово. Я жду год. Ваш год. Ровно. Если через год ты не придёшь к порталу — я сама приду. Не в обличье «главврача», не в командировку. Насовсем. С тем, что уместится в двенадцати чемоданах. И останусь тут. Буду варить тебе этот отвратительный чай и приводить в чувство собак. Это единственное, из-за чего меня отпустят со службы, хоть и с потерей всех регалий. — И чем планируешь тут заниматься? — вздохнул егерь. — Сделаю документы, пойду на завод или еще куда-нибудь, — пожала плечами Тара. — Можно бизнес открыть, но тут грязи много. Потом тебя выпрут на пенсию. Еще сколько-то лет буду тебя обихаживать, мыть задницу и таскать на горшок, когда совсем одряхлеешь. Другого в этом мире не будет, если меня не раскроют. Разве что деменция с «паркинсоном» - ведь твою контузию здесь тоже не вылечить. А как помрешь — вернусь на службу рядовым сотрудником. Возьмут, но до-олго не доверят ничего интересного. — А если раскроют? — Тогда все будет печально. Если провалюсь, для нас весь этот сектор пойдет под карантин: никаких порталов на пару сотен лет. Путешественнику выставят аргументированную ноту-прошение. Вряд ли он сможет предъявить что-то против. Эксперименту это не повредит - есть и другие миры. Но нам с тобой будет невесело. — И ты согласна… на это? — горло егеря сдавил спазм. — Знаешь, — сказала она уже совсем тихо, — у нас не принято спрашивать «согласен ли ты». Если стоишь рядом — значит, согласен. Нет - молча уходишь. Но хорошо, «я — согласна», и спрошу о том же тебя, потому что ты другой. — Согласен, — ответил он без пауз и без условностей и встал. Тара закрыла глаза. Егерь подумал, что в этот самый момент ловушка могла бы захлопнуться — он всё равно сделал бы тот же шаг. — У моего народа, — сказала Тара, — есть клятва. Её произносят тогда, когда оба считают отступление невозможным. Многие из наших предали ее, произнеся лицемерно, но я свое право выбора сохранила. Сегодня ночью нужен ответ: мы враги или… другой выбор. И да, я слышу твой вопрос, который ты не решишься задать,— она вдруг задышала часто-часто, но успокоилась усилием воли.— Один раз я ее приносила уже… почти…— она с трудом подняла глаза на егеря и встретилась с ним взглядом.— Он погиб. Погиб из-за принятого мною решения. Должна сказать об этом. И еще… Это воинский ритуал, когда есть добрая воля, но нет официальной возможности. Любой жрец, так или иначе исповедующий Создателя Мира, узнает о клятве, всего лишь оказавшись рядом с тобой или со мной. Он сможет узаконить ее… Но не сможет расторгнуть. Ты… ты все еще стоишь рядом? Егерь не сказал ни слова. Просто стоял, едва ли не по стойке «смирно». От Тары веяло искренностью и верой - всем тем, что в его обычной жизни сводилось к пафосу и лицемерию. В этот момент завибрировал «смартфон». На экране высветилось «WARN-PORTAL T-18 h». Тара отключила его скользящим тычком, даже не глядя, лишь слегка приподняв коготь. Потом она поднялась. На мгновение показалось, что вторая, более крупная тень повторяет её движение, будто рядом вставал древний зверь-тотем. Тара заговорила на своём языке. Слова шли напевом, будто кто-то водил пальцем по кромке хрустальной чаши: Lá-nyama ín Ánima, lá-nyama ín Ánimu, ve-réya sha-khára dyo síra únar, mér-Thára zéa, mér-Véssa túlaya… Ударение все время падало на предпоследний слог, «р» звучало мурлыкающим вибрантом. Егерь не понимал ни слога, но смысл вытекал прямо в сердце: «два крыла одной сущности, путь сквозь горы лишений, моря скорби…» Когда Тара произносила слова, воздух вокруг нее задрожал, как над раскаленным асфальтом. На мгновение Иван увидел не женщину, а огромную тень за ее спиной - крылатого саблезубого тигра, стоящего на задних лапах, чьи крылья и клыки сияли нестерпимо ярким светом. Когда она закончила, в доме стало так тихо, что было слышно, как переливчато потрескивают угли в печи. Огонь в керосинке заполнил все стекло, но не рвался наружу и не коптил. В комнате стало светло и тепло, как в ясный летний день. — Произнеси со мной, — попросила Тара тихо. — На твоём языке, на моём, неважно. Главное — чтобы кто надо услышал. Он поднялся, попытался вспомнить хоть одну торжественную человеческую формулу — всё показалось бумажным. Тогда он сказал то, что сложилось самопроизвольно, без изысков: — Да понесём ношу вместе. Да сотрутся страхи. Да умножатся радость и согласие. И, смутившись собственной банальностью, добавил: — Слова мои корявы, но ум ясен и помыслы чисты. Хотя бы сейчас… Тара мягко тронула его запястье. Когти ощутились холодной слюдой, но касание было осторожным. — Да по́томци ихъ узря́тъ звѣ́зды въ длонѣ́хъ свои́хъ, а пре́дци испо́лнятся ми́ра и ликовáния о ча́дахъ свои́хъ, — повторила она последние слова клятвы на старославянском, как дань уважения миру, в котором сейчас находилась. Она старательно выговаривала обороты древней речи, но это ей давалось с огромным трудом в отличии от певучего родного языка кир’шаан. — Пусть потомки их увидят звёзды в своих ладонях, а предки исполнятся мира и ликования за чад своих, — егерь, до которого уже дошел смысл клятвы, сильнее ощутил огонь внутри, но вида не подал. Жар прошел по его спине, и там, где когда-то была нога, вспыхнула фантомная боль - но не мучительная, а словно бы обещающая исцеление. Вдруг огонь этот рассыпался тысячей маленьких искорок, пламя в лампе снова стало обычным. Угли в печи вдруг вспыхнули ярче, выбросив на пол красный прямоугольник света и… угасли, подернувшись серой дымкой пепла. — Теперь, — выдохнула Тара, — назад дороги нет. Во всяком случае мне, — ее губы тронула нервная усмешка. — Это в вашем мире кошки — рабыни своего естества… У нас по-другому… — Mér-Thára zéa, mér-Véssa túlaya, — задумчиво повторил егерь. — «Сквозь моря скорби и озёра радости». И «Тара» — это «скорбь»? — Зависит от контекста, милый, — мурлыкнула та. — Это может быть и «скорбь», и «приключение», и «стихийное бедствие». Тебе что по душе? — Скорбей бы поменьше — их и так навалом, — улыбнулся Михалыч. — С остальным справимся. Тара наклонилась поближе. От нее исходил тонкий, щекочущий ноздри аромат, который затмил даже вездесущие запахи керосина и смолы. Этот аромат становился все сильнее и приятнее, он кружил голову и будоражил кровь. — Мое настоящее имя — Тьяра’Ллайар Лос Къямма Стврамм Лос Арам’Маттр. Она наклонилась совсем близко и… лизнула его языком в ухо. Язык был с крошечными роговыми пластинками — язык хищника, удерживающего добычу. А вот губы — мягкими и горячими, совсем человеческими. — Язык тела, — шепнула она, — пятый в моей оде. И он — самый честный. Время, вышедшее подышать воздухом, вернулось и будто споткнулось о порог: что-то важное случилось без его разрешения. На оконное стекло наползал ледяной узор — извилистый, почти рунический — и сразу таял от жадного дыхания двух живых душ, которые, не зная, что будет утром, всё же сумели нащупать в ночи мгновение, желанное, как первый вдох после клинической смерти. А после наступила тишина. Ведь лишь в тишине может родиться следующее слово, и от причины, его породившей, несомненно зависит некое следствие. Чем не совершенство? Глава 11 Наступило утро третьего дня. Сегодня ночь уступала права неохотно, со скрипом и клочьями сонной туманной дремоты, прячущимися по тёмным закоулкам территории Кромской горбольницы. Октябрьское утро просыпалось лениво, как пациент, которому прописан подъём «шесть-ноль-ноль». Над больничными корпусами тянулась белёсая полоса тумана, словно парашюты десанта нового дня. В окнах реанимации ещё горели дежурные лампы, но во дворе уже пересвистывались припозднившиеся скворцы-зазнайки. На стоянке возле корпуса, где асфальт переходил в гравий, стояли две машины: старенькая «Нива» егеря Михалыча и пыльный уазик с гербом МВД. Михалыч, крепкий, с проседью в висках, поправлял на ремне ножны — так, как другой поправил бы галстук перед первым свиданием. В дверь приёмного покоя вышла Василиса. Лицо её было бледным после роддома, но глаза сияли утренним солнцем. На её руках, завёрнутый в серую фланель, спал младенец: время от времени он шмыгал носом, будто пробовал запах нового мира и новой жизни. Выглядела молодая мама так, будто и не было никакого кесарева сечения два дня назад, да ещё и в полевых условиях. Следом тащился понурый Борослав, ведомый майором Самойловым. У майора под мундиром звенела невыспавшаяся душа: бурная ночь не добавляла сияния звёздам на его погонах. Причина была банальна. Буквально вчера вечером поступил анонимный звонок от информатора по «фентаниловому» грузу: появился курьер-переговорщик от группировки, чьи интересы пострадали. На задержание поехали всем личным составом, но без конкретного плана — не успели. Курьер оказался хорошо подготовлен, дело кончилось перестрелкой, и в итоге — двое полицейских получили ранения средней тяжести, а курьер — тяжёлое в голову. Все трое сейчас обретались в хирургии этой самой Кромской горбольницы. Отчаянно искали анонимного информатора. Судя по записи звонка, это был пожилой мужчина. SIM-карта оформлена на некоего Теперенкова Семёна Семёныча, запойного алкоголика, который мог неделями не выходить из своей квартиры. Телефон звонившего триангулировался как раз около дома алкаша. Дверь, понятное дело, никто не открыл, и сейчас майор ждал судебной санкции на вскрытие квартиры. Ввиду всей этой чехарды уже немолодой Самойлов держался лишь на морально-волевых, и только служебная принципиальность не позволяла ему махнуть рукой и послать «сектантов» подальше, дескать: «Из болота пришли — в болото и отыдите». Чуть получше выглядел сержант Петрищев, но и тот изрядно клевал носом. Только близкое присутствие начальственного лика да утренний холодок не давали ему сладко прикорнуть на сиденье уазика, обняв «укорот» вместо плюшевого мишки. И — шаг из тени, как неуловимый мазок художника на почти подсохшем холсте: из подъезда появилась «главврач» Тамара. Она была, как всегда, безупречна: очки, причёска, лёгкая улыбка, не требующая подтверждений. Даже длинный брезентовый плащ на ней смотрелся так, будто она собралась на приём в облздрав и надела его только по крайней необходимости. Лишь егерь Михалыч уловил в янтарных глазах иную перспективу: как если бы в зрачках отражались не кромская подстанция, а генетические лаборатории и доки звёздных станций. И стоило ему посмотреть на «Тамару», как на лице его начинала блуждать блаженная улыбка, которую он тут же давил усилием воли. — Ну что, погнали! — ровно сказал Самойлов, стараясь не выделять дрожь в голосе. «Тамара» кивнула, и в тот же миг в голове майора что-то щёлкнуло. Мысль зашла подобно ста граммам коньяка натощак, растекаясь ясным теплом: «Сяду-ка я сам за руль. И Тамара рядом, под боком — самое место». Он приказал сержанту пересесть, хлопнул дверцей, огляделся — и уверенно увидел именно то, что хотел увидеть: Тамара садится рядом, кладёт ладонь на бардачок. «Нива» пошла первой. Ветер подхватил жёлтый лист клёна, поднятый колесом, и потащил его к воротам. На заднем сиденье, перекидываясь тихими словами, сидели Василиса с младенцем и Борослав. Рычащий жигулёвский мотор казался им горячим сердцем, решившим биться за всех. Дорога к Селищенской балке была уже сплошь усыпана опавшей листвой. Вдоль канав тоже лежали листья, иногда — мусор и дохлые грызуны, укутанные инеем. Машины остановились у заброшенного кордона. Тара чуть склонила голову, будто прислушиваясь к внутренней мелодии, и майор вместе с сержантом погрузились в сон. Уснули сидя, глаза открыты, дыхание ровное — словно кто-то выдернул провод из невидимой розетки. Дальше пошли пешком. Тара, всё ещё державшая личину главврача, шагала легко, как кошка по пружинному трапу космолёта; Михалыч шёл рядом, каждое его движение давало понять: он помнит их клятву кир’шаан, данную перед незримыми свидетелями. Болото дышало торфяной прелью и резкой морозной свежестью. За искомой рощицей, среди кочек и жухлой травы, над землёй парила вертикальная окружность, несоразмерная здешним ландшафтам: воздух внутри круга мерцал то синей, то фиолетовой дымкой, словно кто-то тёр хрусталь о хрусталь, кроша его в песок. Из близкой рощицы вдруг выступил молодой человек в дорожном плаще. Возраст Михалыч прикинул исключительно по походке. Был человек ничем не примечателен — роста высокого, но не слишком; телосложение — обычное; волос не видно под капюшоном толстовки. Лицо егерь тоже не разглядел: оно было закрыто полноразмерной зеркальной маской. Человек размеренным шагом пошёл к ним, держа в руках матово поблескивающий кейс. Егерь положил было руку на карабин, но Тара сделала успокаивающий жест: «свои». Потом из лесочка выбрался ещё один персонаж. Тут уже егерь всерьёз напрягся. Сначала никого не было видно, только мох сминался под шагами кого-то крупного. Потом над торфом проявилось серое облако, которое вскоре рассеялось, явив миру ходячий танк. Могучая фигура, на две головы выше Тары, облачённая в тяжёлый и явно боевой скафандр, шагала легко и уверенно. В одной руке «танк» нёс массивный контейнер, а в другой — что-то очень грозное, явно оружие. Молодой человек, видимо, понимал, что за ним идут, но не подавал признаков беспокойства. — Борослав, Василиса, — тихонько позвала Тара. — Пора. Молодая мать сделала шаг, неуверенный и боязливый, ведь по пути сюда она не видела портала — её несли на носилках. Борослав прижал сына к груди. Никакого грома, никакого света: лишь иридисцентный вдох колышущегося зеркала — и их фигуры растворились, как камень, брошенный в гладь лесного озера. Тем временем гости подошли вплотную. Тара, уже принявшая свой истинный облик, повернулась к «танку». — Мил? Тот поставил контейнер, который нёс в одной руке, а второй закрепил «ствол» на поясе. — Всё чисто! — прорычал он, снимая шлем. — Можм грить спокно. Под шлемом обнаружилась лютая страховидная рожа: не то человек, не то медведь. Говорил Мил рублено, настолько, насколько позволяли артикулировать клыки длиной в мизинец взрослого мужчины. — Благодарствую, — кивнула Тара и повернулась к молодому человеку. — Рады видеть вас в добром здравии! Как прошло ваше путешествие? Молодой человек коротко поклонился в ответ, бросил мимолётный взгляд на егеря и, не говоря ни слова, поднял большой палец свободной руки, потом приглашающе указал на контейнер. Тара кивнула. Гость поставил свою ношу на землю, нажал невидимую кнопку и отошёл в сторону. Крышка выдвинулась вверх, и на ней замерцало жёлтое предупреждение о биологической опасности. Вслед за крышкой выехала двуслойная прозрачная колба, внутренний объём которой занимала неприглядного вида сероватая масса. Стабилизирующий среду криоконтейнер создавал водоросли условия, близкие к природным. Мил достал из своего кейса какой-то прибор, направил его на другой прибор, отчего последний обиженно запищал, потом перевёл раструб на контейнер. Масса преобразилась: она зашевелилась, из серой стала переливчатой, засверкав огоньками — синими, красными и фиолетовыми. Сияла ярко, как неоновая рекламная вывеска. Мил убрал излучатель. Субстанция ещё некоторое время выдавала отдельные вспышки, после чего вновь посерела и успокоилась. Тара улыбнулась и показала молодому человеку большой палец в ответ. — И вновь благодарствуем, Путешественник, — сказала она с глубоким почтением, но без заискивания. — В нашем доме вам всегда будут рады помочь. Путешественник коротко поклонился Таре, кивнул егерю и так же буднично зашагал обратно к рощице. «Надо будет проследить за ним», — мелькнула мысль у Михалыча. — Тара, какие указы? — прорычал Мил. — Местный тут — риск! — Мил, познакомься с моим супругом, — Тара широко улыбнулась, облизывая клыки. — Мы принесли Верную Клятву вчера. Михалыч никогда не видел ошарашенного медведя — до этого дня. Великан наклонился к егерю и только что не понюхал. — Ур-раав! Будь здрав, чер-ловек, — выдал он. — Охожник-поводырь. Будешь полезен, ешли придошь. Её ш бррежи! — Идём? — спросила его Тара. — А где Бор-Бор? — Ушол уржо. Как поло-ожно. До ва-ас. Часом раншо. Говрил — ити требно, опаративных звязок болше не. Долше — только чипом можги месным дурить. Бор-бор был инженер, математик и связист. Позывной означал что-то вроде «хитрый-прехитрый». Этот потомок водоплавающих грызунов хоть и не обладал боевой мощью, но даже до аугментации легко перемножал пятизначные числа. С квантовыми вычислительными имплантами он уже легко вскрывал алгоритм RSA с килобитным ключом. После того, как он неплохо проявил себя, Тара в шутку сказала: «Хитер, бобер!», и прозвище прилипло намертво. — А где Лу Квазь? — На позицы-и. Прикрыват. — Аварийный ключ у него есть? — Доа! Путшесвник расще-ыдрылса. — Принято, сворачиваемся, — кивнула Тара. — Ментальчиков всех взял? — Доа! — Мил раскрыл кейс и показал одно из отделений, где ровными рядками лежали в ложементах механические насекомоподобные дроны. — Ур-рам, добро! — кивнула Тара. — Я догоню. Супруге привет! — Раав! — осклабился Мил и пошёл к порталу, по дороге глянув на егеря. — Бррежи себъя… м-мужын-йок! — и скрылся в опалесцирующем зеркале. Обескураженный Михалыч заметил, что молодой человек уже дошагал до рощицы и скрылся между деревьев. — Год, — сказал егерь почти шёпотом. — Всего лишь год, — повторила Тара. Губы её коснулись его губ. — Но помни: любая клятва имеет предел прочности. Не перечёркивай здравый смысл во имя лозунгов, кто бы их ни говорил. Он кивнул. Она улыбнулась — в улыбке было всё: от весёлой рыси до хвостатой кометы, что появляется раз в десятки лет и вновь исчезает в глубинах космоса. — Путешественник просил передать: портал будет открыт четыре раза в год: в дни солнцестояния и равноденствия. Сколько лет - не сказал, но, видимо, не меньше года с сего дня. Время работы зеркала - десять минут, начиная с астрономического полудня. С доктором можешь это обсуждать - его тоже приглашаем к себе. Если у него будут супруга и дети - их тоже. Полицейским просто прикажи проснуться… Как у вас говорят: «Долгие проводы — долгие слёзы», — вздохнула Тара и вдруг порывисто поцеловала егеря. Руки у неё были сильными, но губы — нежными, женскими. Оторвались друг от друга они лишь через минуту. — Береги себя! — и она, подхватив контейнер с «альгой кентаврийской», одним прыжком скрылась в портале. Висящее в воздухе перламутровое зеркало вдруг стало прозрачным, и егерь увидел по ту сторону зеленеющее поле. Там царило лето. Трава была немного иного оттенка, лес вдалеке — повыше, но небо там было таким же голубым, а солнце — даже на вид ярким и тёплым. Эта картина жаркого лета посреди октябрьского болота смотрелась на удивление естественно. Вскоре портал пошёл рябью, замерцал и неожиданно схлопнулся в точку, обдав егеря резкой волной холода. Михалыч стоял и слушал, как шелестит ветер в сухих тростниках, да откуда-то из глубины поля поднимается припозднившийся жаворонок. Пустота рядом звенела громче любого крика. Потом он зашёл в рощицу и поискал там следы. Оставленная Путешественником цепочка коротких шагов исчезала внезапно, будто человек шёл — и вдруг улетел. Михалыч почесал затылок, поправил карабин на плече и тронулся в обратный путь. К машинам он вышел лишь через час. Егерь сел на крыло уазика и стал ждать. Сквозь приоткрытую дверь доносился унылый храп двух служителей закона. Им тоже снилось лето в октябре: зеленые луга, порхающие стрекозы, рыбалка и пионерский костер с душистой картошкой, печеной в золе. Солнце уже немного поднялось, когда Михалычу надоело ждать, и он шёпотом произнёс приказ. Самойлов дёрнулся, моргнул, сбрасывая мокрую сеть сна. Огляделся: рядом потягивался Петрищев, который зевал так глубоко и сладко, что при желании можно было наверно увидеть желудок. — Э-э, а где Тамара? — спросил майор, морщась, будто вспомнил вчерашний палёный коньяк. Петрищев пожал плечами: — Товарищ майор, мы ж вдвоём ехали, вы за рулём были… Самойлов долго щурился и мотал головой, а потом заковыристо матюгнулся и тихо пробормотал: — Че за нахер… Не сразу втащил, на каком я свете.. Всё нах. Бросаю пить к гребеням. И… с Тамарой… Давно пора! Егерь слушал, не вмешиваясь. Он почему-то думал, какие пределы у него самого. Но для солдата лучшее решение — простое и быстрое. Надо продержаться год — продержимся! Михалыч встретился взглядом с Самойловым. Тот долго таращился на егеря в ответ, после чего махнул рукой: — Всё, партизаны, расход! Михалыч пожал плечами и молча пошёл к своей машине. Ему люто хотелось побыть одному. И меньше всего сейчас хотелось видеть майора Самойлова. Ощутимо похолодало - припозднившееся лето решило наконец уступить естественному порядку вещей. Над балкой поднимался свежий ветер, и пластиковая бирка на ключах «Нивы», оставленных в дверце, негромко, но упрямо звякала, отбивая такт времени, что текло одинаково для всех миров. Глава 12 Поспать майору так и не довелось. Перед самым въездом в Кромск пришло уведомление немедленно прибыть в «околоток». Кабинет дежурного следователя в Кромском РОВД напоминал старую консервную банку, набитую полузабытыми воспоминаниями. Горький запах вчерашнего кофе, два потрепанных стула, облупившаяся карта района, на которой ещё сохранилась линия узкоколейки, разобранной в лохматом 1963-м. У окна, сложив руки за спиной, стоял полковник Барченко. Он был прям и монументален, как Статуя Офицера у Министерства обороны: неподвижен, ни единой морщинки на погонах, но глаза – как у человека, подозревающего самого себя в измене, причем всей Родине сразу. Рядом с ним обретался гражданин в штатском. Неопределённое пальто, безобидная внешность. Самойлов видел таких в учебниках: «ниже среднего роста, волосы тёмные, нос прямой». В промокшей шинели на сельской платформе его бы никто не заметил, но здесь, среди антуража допросной, он светился, как фонарик под простынёй. Полковник говорил с ним тихо, уважительно, выбирая формулировки, будто подбирал ключи к чужому чемодану. Непонятного типа представили, как Максима Максимовича из Москвы. Да, как у «того самого». Нет, не Исаев, всего лишь Сыромятин. Вежливо улыбнулись. Все силовики шутят одинаково, даже благородные. Позывной у гостя был «Густав», на людях только так и не иначе, спасибо за понимание. Управление Н-О ФСБ. «Нештатные опасности». Майора попросили изложить события буквально по минутам, начиная с момента вызова в больницу. На сложившуюся было заминку, Густав с отеческой улыбкой ответил, что никто не собирается устраивать процессуальную проверку. Нюансы «работы на земле» всем и так хорошо известны, но даже в Библии сказано: «Не заграждай рта вола и не препятствуй ему есть, пока он мелет зерно». И еще: «Трудящийся достоин награды своей», что есть цитата из Первого послания Тимофею, глава… э-э… пятая, стих восемнадцатый. — Итак, для ясности восстанавливаем хронологию поминутно: полный суточный цикл, отсчёт — «ноль-ноль»,— начал Барченко.— Подтверждаете ли вы, товарищ майор, совместное нахождение с гражданкой Вихрач Тамарой Петровной в обозначенный промежуток? Майор Самойлов — измятый после ночных перестрелок и болотных похождений, выглядел серовато, будто его намочили и высушили феном. Он лишь кивнул, потому что стоял, опираясь о подоконник, и с каждого движения сыпалась невидимая усталость. — Подтверждаю, — сказал он и вдруг, со сдавленным хрипом, добавил: — Но по факту — нет! Полковник сделал пометку, а Густав продолжал разглядывать майора, словно ждал, что тот начнёт линять и сбрасывать человеческую кожу. — Как говорит Екклесиаст: «Ко всему есть время и устав»,— мягко сказал гость.— Майор, скажите, лицом к лицу с подлинной Тамарой, той, что сейчас в Адлере, вы встречались? — Встречался. До событий. Доказательства у вас. Настоящая — на юге. Кто был со мной ночью — неизвестно,— устало ответил майор. — Зафиксировано. Перехожу к следующему пункту опросного листа,— вмешался Барченко.— Что произошло на болоте? — Заснули оба. Петрищев и я. Егерь стоял. Контроль — ноль. Описать ничего не могу. — «Сон дан человеку в удел»,— напоминает Иов,— задумчиво сказал Густав.— Похоже, этот удел вам любезно «подсунули». Пожалуйста продолжайте, полковник. — Сомневаюсь, что Уголовный кодекс предусматривает подобную трактовку, но мы ж не для протокола,— завуалированно огрызнулся Барченко.— Во сколько у вас, товарищ майор, был разговор с… э-э… Василиной? Той что из продуктового магазина. — 9.15 утра,— коротко ответил майор. — А во сколько вы, полковник, придумали идею изменить код и добавлять число за срочность?— поинтересовался Густав. — Со всей ответственностью заявляю: в 8.30 утра. Как проснулся. — И вы никому не звонили и не сообщали своих решений? — Нет, товарищ Густав. Просто не успел. — Что ж, симптоматично,— хмыкнул гость. Густав посмотрел на полковника. Тот чуть заметно кивнул. Дескать, мысль твоя верна, Максим Максимыч, но оглашать её пока рано: в воздухе пахнет озоном, и если ударит молния — нас же и опалит. Густав некоторое время мерил шагами комнату, после чего предложил проехаться до бани майора. Дорога мокла под осенним дождем, иногда сменяющимся хлопьями мокрого снега. Барченко курил с таким видом, будто берёг от ветра дряную парафиновую свечку из хорошо известного майору магазина; Самойлов молчал, а Максим Максимыч, положив на колени анализатор «След-М К7», настраивал связь со смартфоном. На месте Густав попросил открыть баню и никому не входить. Сам он зашел внутрь и начал прощупывать все углы «нюхачом» анализатора. Прибор втягивал воздух в надежде собрать на фильтре микрочастички кожи, волоски, слюну - все, что могло бы указать на человека. Аппарат урчал: «ДНК-трассы обнаружены, контаминация фоновая». Никаких посторонних следов. Нет, следы конечно были, но сплошь майорские. — Вот и всё, — сказал Густав, убирая прибор. — Либо дама была бесплотна, либо… чертовски аккуратна. Самойлов побелел. — Значит, — протянул он, — и не спал я? Мне это… внушили? — Сон наяву, — кротко подтвердил Густав. — Наш мозг - лучший генератор виртуальной реальности. Слова о внушении он произнёс бесстрастно, как хирург, заявляющий об удалённом аппендиксе. У майора дернулся уголок рта. Он вспомнил болото, Михалыча, «главврача», двоих «сектантов» с младенцем. Лица плыли, как венки по воде, а потом — темнота и тишина, в которой лишь росла усталость. — Мы заснули! — выдохнул он. — Я и Петрищев… под шум кочек, представляете? А Михалыч стоял, как на страже. Он снова умолк: посторонняя, неуместная радость промелькнула в зрачках — уцепился за деталь, нашёл лишённую мистики опору. — Что говорил егерь? — спросил Густав. — Егерь радовался: «Лето в октябре», «Сон в летнюю ночь». До похода. После — молчал, угрюмый был. — Ещё один, кто «отдалён от дома мыслию и сердцем». Любопытно, — задумчиво сказал Густав. — Но он почему-то не заснул. А теперь предлагаю проехать на квартиру гражданина Теперенкова,— изрек он, собирая приборы в кейс. Самойлов отметил, что говорил Густав таким тоном, будто ни секунды не сомневался, что его команды будут исполнены максимально быстро и точно. Генеральским тоном. Дорога заняла пустяшные десять минут. На окраине, в кирпичной пятиэтажке, они зашли в подъезд, что пах прелыми отходами, кошачьими метками и забытой цивилизацией. Дверь квартиры алкоголика вскрывали официально — с управдомом, печатью прокурора, под прицелом видеокамеры. Замок хрустнул, как сломанная кость. Внутри квартиры висела густая удушливая вонь. Еще попахивало чем-то бесплотным, словно кто-то разгладил запахи утюгом. Хозяин лежал под обеденным столом, сухой, как вобла. Неделя разложения превратила его в иллюстрацию морфологии смерти: пергаментная кожа и кишащие личинками мух глазницы были зрелищем неприятным. Скрюченные и почерневшие пальцы будто пытались дотянуться до телефона. Телефон лежал рядом, экран залит засохшими пятнами. Самойлов накинул перчатки, поднял аппарат. Список вызовов был короток: один исходящий, ночью. Тот самый звонок, что поднял на ноги майора. — «Время разбрасывать камни и время собирать. Время рождаться, и время умирать…» Это Екклезиаст,— произнёс Густав.— Шутка превосходно спланирована! Несколько дней назад был поврежден мусоропровод. Неудивительно, что покойника не сразу унюхали. Он присел на корточки, поглядел на мёртвого. — Использовать чей-то голос после фактической смерти — технически несложно. Но требуются умелые руки и хороший мотив. — И чьи же… руки? — спросил Барченко. Густав хмыкнул. Если бы ему пришло в голову подмигивать, он бы подмигнул, но служебная маска на лице не поддавалась мимике. — Давайте назовём их… гостями, — сказал он. — Нагловатыми гостями со своим чувством прекрасного. Потом приехала бригада криминалистов и долго рылась в углах. Густав тем временем разбирал данные с «нюхача». Спустя четверть часа анализатор вдруг выдал сигнал: «неидентифицируемый биоматериал». Последний раз такой значок вспыхивал полгода назад, когда на границе района нашли «природный» кратер диаметром семь метров, в котором песок спаялся в зеленое стекло. Полковник взглянул на экран, словно на зубную пломбу: заметно, но не вытащишь. Затем перевёл взор на гостя. Густав молчал. Поздним вечером они сидели в полупустой столовой дежурки: алюминиевый чайник, пузатый стакан с трещиной, черный хлеб и плавленые сырки. С улицы тянуло октябрьским промозглым сквозняком, от которого лампа на длинном проводе качалась, как маятник. — Странно получать звонок из квартиры с трупом. Ещё странней — находить там следы, достаточно очевидные даже для наших криминалистов…— заметил полковник. — Потому что спешили. Спешка порождает шероховатости. «Быстроногий не всегда утром первым», — посоветовал бы я гостям, если бы они меня слушали. Майор, залпом осушив стакан, спросил: — Вы верите, что они… не наши? По окну лениво поползла тень. Из-за угла донёсся протяжный гудок тепловоза: 22:15, грузовой путь, вечерний состав повез партию пиломатериалов. — «В доме Отца Моего обителей много». Чужих и своих различает только привычка. Сами-то как считаете? — с интересом спросил гость, прихлебывая чай маленькими глотками. Самойлов задумался. Он еще раз прокрутил в уме бесконечную цепочку из разговоров, фальшивой Тамары, сектантов и улыбки Михалыча. Всё вкупе складывалось в странную песню, где каждая нота была взята «чуть-чуть мимо», из-за чего мелодия казалась несовершенной — но именно поэтому живой и настоящей. — Верю,— сказал наконец он. — И я верю, — снова по-отечески улыбнулся Густав. — Но слово «чужие» здесь лишнее. В зоопарке каждый зверь чужой своему соседу, только вот клетки общие. Они ходят по одному и  тому  же  бетону, дышат тем же кислородом. И, кажется, умеют менять маски быстрее, чем мы — формулировки. — Маски… — повторил майор, будто пробуя вкус слова. Густав поднялся. Тень от его пальто удлинилась, коснулась стены, мигнула и исчезла — словно кто-то погасил прожектор. — Маски — это не главное, — произнёс он. — Главное, что у каждой цивилизации есть чувство одиночества. Иногда они приходят и… пытаются помочь. Или проверить, как мы держимся. Срывают мозоли, подсаживают на крючок любопытства. А потом исчезают. И даже благодарности не ждут. Только смотрят в бинокль из-за неведомой нам грани. — И дальше? — устало спросил Барченко. — Дальше они уходят. Домой. Туда, где нет улиц, нет наших понятий. Прыжок — и всё. Мы остаёмся с дырой от бублика. Но это полбеды. Беда будет, если кто-нибудь последует за ними. Он поправил воротник, кинул взгляд на Барченко. Потом ещё один короткий - на майора. — Михалыч?— вдруг вскинулся Самойлов. — Он на обрыве,— с сочувствием сказал Густав.— Толкнёшь — упадёт. Задача: не толкать. Наблюдать, подстилать солому. — Уже командуете, товарищ Густав?— нехорошо улыбнулся Барченко. Гость посмотрел полковнику в глаза, словно накладывая гипс. — Не командую. Предупреждаю. Как сказано в Притчах: «Мудрый видит беду и укрывается». Следите за егерем. За всеми новыми лицами. Блондинка-кардиохирург из Норильска — уже сигнал. Сварщик, режущий сталь будто масло, — тоже. Они яркие, как метеоры, и так же быстро гаснут. Не прозевайте. — А если прозеваем?— не опустил глаза полковник.— Кто будет отвечать, если “их обитель” внезапно рухнет нам на голову? — Может статься, что тогда Кромск однажды проснётся осенним утром — и поймёт, что лето больше не наступит,— в интонациях гостя послышалась поступь генеральских каблуков по плацу.— Останется только «октябрь». Вечный октябрь. На несколько секунд воцарилось молчание. Потом оба полицейских встали и козырнули. Встал и Густав. — Полагаю, что вопросов больше нет,— словно отрезал он.— Труп пусть пока лежит — прокурор видал и хуже. Криминалисты закончат - можно убирать. Поехали, господа. Он вышел первым, не оглядываясь. Серое пальто растворилось в ночной мгле. Самойлов и Барченко медлили, как школьники у кабинета зубного врача. — Логики у него не отнимешь. Встретил лето посреди октября — делай ноги,— изрек наконец полковник. — Согласен, — кивнул Самойлов. — Могу подбросить вас до дома. — Ты сколько не спал, майор?— усмехнулся Барченко.— Ты не довезешь и до второго столба. Сядешь справа — я поведу. Приказ. По дороге домой на Самойлова усталость накатила вдвойне. И вместе с ней пришло острое, почти детское чувство: где-то совсем рядом, за тонкой стенкой времени, словно дышит другой порядок вещей. Он ждёт, пока люди наберутся храбрости спросить: «А что, если мы в одной клетке, без перегородок?» У своего дома он попрощался с начальником и, нещадно зевая, поплелся к дому. Отвезя Самойлова домой, Барченко поехал прочь из города - на дачу, что располагалась километрах в двадцати от Кромска. Там, в глухом сельце Причепье, он подъехал к добротному рубленному дому, открыл автоматические ворота и припарковал машину. Затем прошел к дому и вошел на застекленную веранду. — Сынок, я думала ты спишь,— негромко сказала пожилая женщина, что сидела в поздний час за книгой. — Вот иду уже, мама,— улыбнулся Барченко.— Доброй ночи! — Доброй ночи, сынок! В комнату, где крепко спал полковник Барченко, мама зашла тихо и незаметно. Она подошла к спящему полковнику и положила ему руку на лоб. Обросший недельной щетиной настоящий полковник Барченко мечтательно заулыбался во сне и где-то глубоко внутри понял, что нежданный и такой желанный отпуск, без телефона, начальства и дурацких приказов, заканчивается. Завтра ему на службу. Он будет помнить то, что нужно, но никогда не вспомнит лишнего. И все у него будет хорошо! «Мама» осторожно прикрыла дверь и вышла. Спустившись вниз, она тихо прошла через черный ход и направилась к лесу. Камер здесь не было, а собаки ее пропустили, ибо Лу Квазь был мимиком гораздо более сильным, чем Тара, хотя и не обладал ее научными и организаторскими талантами. Приняв свой истинный облик, этот потомок мыслящих амфибий с наслаждением почесал жабьи глаза, огляделся вокруг и неспешно отправился к ближайшему водоему. Ему очень хотелось поскорее принять “очиститель” и исторгнуть из себя “образ жизни” полковника Барченко. Но следов чужой ДНК оставлять было нельзя - и так уже чуть не прокололся на квартире алкоголика. Лу Квазь не был так силен, как Тара или Мил, но замедленный обмен веществ позволял эффективно экономить силы и поддерживать личину неограниченное время. При необходимости он мог месяцами отсиживаться под водой или в канализации, а фотографическая сенсорная память делала его идеальным наблюдателем. Дополнительным бонусом были высоковольтные клетки, по всему телу, как у электрического ската: 400 вольт и два ампера — вполне себе самооборона, а в воде еще и орудие охоты. Смертельно для рыбы, но не для танка. Свою задачу Лу Квазь полностью выполнил. Сейчас ему оставалось вернуться и доложить Таре, что веер событий не выходит из прогнозного створа. А на хуторе Беленьком в это время страдал бессонницей Михалыч. Сейчас он топил печку, поставив в нее чугунок с картошкой — хотел наварить побольше, сразу на несколько дней. Егерь сидел, накинув на плечи плед, смотрел на огонь и попивал из кружки душистый настой. Пламя уже разогрело свод, и по каморе летали клочья огня, как в опереточном аду. Вторая кружка, из которой пила Тара, так и осталась стоять на столе. Егерь специально ее вымыл, вытер насухо и поставил как было. Без «кошки» дом сразу стал темным, холодным и пустым. Поделать с этим ничего не получалось, оставалось только пережить. Михалыч вытащил мобильник и отстучал сообщение: «Михаил Иваныч, приезжай чайку попить!» Ответ пришел на удивление быстро: «Ок. Спишемся.» Видимо друг опять дежурил. От этого сообщения Михалыча словно отпустило. Исчезла хандра и свербящая тоска. Он доварил картошку, вычистил печь, и лег спать. Уже кутаясь в тонкое солдатское одеяло, ему в полусне показалось, что за столом сидит Тара. Только была она другая, словно ребенок: неоформившиеся черты лица, тонкие коготки вместо боевых карбоновых лезвий. Одета была в какую-то светлую хламиду. В волосы на голове были вплетены разноцветные ленточки. — Пусть снится!— пробормотал Михалыч, засыпая.— Во сне мы свободны… и нам ничто не грозит… Тара… mér-Véssa túlaya… Милосердный сон поглотил его. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ