Последняя воля

      По бескрайней степи Саванны бродил шаловливый ветерок. Протискивался через ветки деревьев, заглядывал в норы, рябил воду, порошил всем глаза. Пожелтевшие листья обреченно слетали один за другим с деревьев, словно уставшие от жизни мученики. И повинуясь игривому порыву, они с покорностью поддавались своему новому хозяину, улетали все дальше и дальше от родного дома.       Один из крохотных листков отстал от братьев и, выбравшийся из бурного воздушного потока, под заунывный свист опустился на берег озера. Несмотря на то, что водоем уже частично иссох и больше походил на лужу, коих в Сезон Дождей было видимо-невидимо, звери все равно предпочитали называть вещи своими именами.       Древесному страннику, увы, было не до покоя: всего лишь одним неуклюжим движением огромной серой ноги листок был беспощадно и безвозвратно раздавлен. К берегу подошел слон. Здоровяк почувствовал, как очередной порыв ветра сталкивается с его большим морщинистым лицом, а залетевшие в хобот песчинки щекочат изнутри. Серый топотун торопливо опустил трубкообразный нос в воду и стал с жадностью поглощать содержимое. К нему подошел товарищ с малость уставшим видом.       — Здравствуй, дружище.       — День добрый, — проглотив очередную порцию воды, ответил слон.       — Слава Саванне, Ма Тембо источник отыскать успела. Уж Засуха скоро, а будь иначе, мы бы тут все от жажды померли.       — Что правда, то правда… — задумчиво пробубнил собеседник, прищурившись в сторону солнца. — Ничего, мигом пролетит, моргнуть даже не успеем. И без проишествий… Надеюсь.       Неожиданный сильный шквал ошеломил слонов настолько, что один из них с радражением продудел в хобот:       — Уух! Черт летучий! Задолбал уже!       Но ветру не было дела до чьего-то недовольства. Он то взмывал ввысь, точно орел с могучими крыльями, то с хищнической манерой обратно пикировал на землю, словно высматривал добычу. А той было немало: многочисленные листья, крючковатые сучки и потемневшие от грязи клоки шерсти кувыркались в хаотичном танце. Порыв будто стал царем этих мест и с бестактным надменным вмешательством прогуливался по владениям, обогащая свои воздушные закрома, которые так легко заполучает и так же легко теряет за собой.       Спустя долгие скитания по Землям Прайда, Дальноземью, Чужеземью, всей Африканской Саванне, наконец, ветерок столкнулся с монолитной скалой. Суровая груда осмелилась противиться обнаглевшей стихии и на миг разбила все ее планы по дальнейшим «завоеваниям». Увы, ненадолго: воздушный всадник хоть и разбился на несколько малых потоков, но вновь воссоединился за каменной преградой и как ни в чем ни бывало отправился дальше покорять очередные степные просторы.       На Скале Прайда уже который день стоял мир. После свержения Шрама прошло уже немало времени, и этот уголок в самом сердце некогда цветущей долины прославился спокойной обстановкой. Даже Гвардейцы, которые суровым видом нагоняли тревогу, не приносили никаких плохих вестей. Нала с остальными львицами в очередной раз отправлялась на охоту, Симба стоял с дочерью и, по всей видимости, преподавал будущей королеве этих мест. В двух словах, скукотища полная.       Львенок-подросток с голубыми глазами зажмурился от порыва ветра и, отвернувшись, прикрыл лицо. Едва он расправился с воздушной напастью и оттер песчинки с глаз, любопытный взор направился в сторону поникшей травы: там показалось желто-красное пятнышко. Копа с кривой теплой улыбкой выдохнул:       — Кайон, это ты же, да? Я тебя сразу раскусил!       Однако брат-близнец не отвечал, а дальше скрывался в сухих хрустящих зарослях. Своей осторожной медленной походкой его едва можно было различить, разве что, с Великим Охотником. Смирившись с грядущей судьбой, Копа с едва слышимым цоканьем обернулся, готовый снова стать жертвой «загадочного хищника».       — Отдай свое сердце!!!       Младший львенок со сверкающей от счастья улыбкой бросился на брата и заковал в своих «смертельных» пушистых тисках. Старший обреченно фыркнул и спустя какое-то время встал на лапы.       — Тебе повезло, что я поддаюсь просто так.       — А вот и не поддаешься! Видел, как я пасть разинул?! А клыки как показал?! Прям как папа!       — Конечно видел. Такое не заметить трудно.       Копа уставил внимательный взгляд на брата. Ох уж эти невинные рыжие глаза, этот неловкий кривоватый оскал и неопрятный красный пушок на макушке… Едва они появлялись под внимательным взором старшего близнеца, все тело: от ушей и до хвоста — окатывало приятной теплотой. Она словно проникала в кровь, притупляла слух и нюх, перетекала то в лапы, то в голову, то в грудь, И сердце непременно начинало стучаться чаще.       Но почему-то сегодня это чувство словно было замылено другим — некой тоской, усталостью. Львенок был полон догадок, к чему это так? Может, скорая Засуха повлияла на настроение? Или что-то там, наверху. Что-то возвышенное и такое недостижимое пытается всеми силами достучаться, вломиться в мысли, донести какой-то вывод чрезвычайной важности. Или кто-нибудь со всей мочи старается связаться на каком-то ином уровне, поведать о чем-то.       — Копа, давай в догонялки! Чур ты водишь! — Кайон с задором бросил брату лапу на плечо, но тот среагировал лишь спустя несколько секунд, когда спустился с небес на землю:       — Сегодня какое-то настроение не то… Ничего не хочется…       — Тогда… Может, к ребятам сходим?       — Тоже не хочу…       — Или в Пещеру Рисунков…       — М-м…       — Ну Ко-опа-а! Ну не хандри!       Досадно округлив глаза, Кайон с мольбой взглянул на того, кто определял судьбу сегодняшнего дня. Однако старший брат с горчинкой во рту сохранял молчание до тех пор, пока не опустил отяжелевшую лапу на лоб и глубоко вздохнул в который уже раз.       — Ты же знаешь, братишка… — начал он. — Бабушке в последнее время нездоровится, и мне велели за ней присматривать, пока Рафики не вернется… А потом, как освобожусь, буду с тобой играть. Хоть весь день водить в догонялки!       Каждое слово будто камнем спадало с губ, одно тяжелее прежнего. Действительно, кто ж еще позаботится о ней, если не Копа. Все вокруг заняты, одни лишь близнецы целыми днями балду пинают. Оттого, что никто больше не сумеет прийти на помощь пожилой львице, было едва различимое раздражение и одновременно глубокий стыд за эгоистичное бездействие.       Опустив рыжие, словно Саванна в цветах рассвета, глаза, Кайон разочарованно хмыкнул и потупился:       — Ла-адно… Тогда в другой раз…       Львенок с досадой пожал плечами и как ни в чем не бывало умчался в заросли, прочь от брата. Копа еще постоял пару минут, задумчиво глядя то вниз, то на горизонт, где одинокими столбами росли оголевшие акации. Наконец, он собрался с мыслями и поспешно зашагал в пещеру, будто опаздывал на мероприятие огромнейшей важности. Хотя… Присмотр за бабушкой можно было трактовать и так.       Копа переступил порог, прорыскал всю пещеру в поисках кое-какой вещицы. Наконец, старший брат нашел таки потрепанную фруктовую миску, которыми частенько пользовался Рафики, когда с головой предавался рисованию. Держа находку в зубах, львенок торопливо прошмыгнул наружу, а затем на базу Гвардии, где последние денечки доживал источник. Копа черпал воду с большой аккуратностью, словно она была несметным сокровищем. «Хоть одна капля стечет — считай, пиши пропало!» — нагонял себя львенок. Хотя нагонять себя совсем не стоило, ведь бабушка не так уж прихотлива. Сделав все дела, детеныш направился в одну из комнат неподалеку.       Очередной раз, когда Копа все ближе ступал к бабушкиному покою, он все больше думал о ней, много находил воспоминаний. Сараби всегда была ласковой, ни с кем не ссорилась, не ругалась. Когда львенок был еще совсем малышом, он не понимал, почему все в Прайде давали ей поклон. А потом, когда волоски гривы на голове сгустились, ответ пришел сам по себе и поразил тем, что не был чем-то удивительным. Едва Копа заглядывал в ее серые, помутневшие от старости глаза, приходило какое-то неведомое сопереживание, не пойми откуда. И с каждой секундой эти два тусклых, но теплых огонька тянули все больше.       Бабушка знала сказок, легенд и преданий видимо-невидимо. Даже у Рафики бы отвисла челюсть от такого богатства, что нельзя пересчитать на лапах. Кайон не любил, когда Сараби расказывала что-нибудь на ночь, предпочитал больше отца. И немудрено, ведь в папиных историях всегда были слащавые положительные герои, которые всегда заслуживают счастливого конца. И от таких «реалистичных» сюжетных поворотов у Копы всегда томно закатывались глаза от неприязни. Вот бабушка — совсем другое дело. Едва она откроет рот, и горным потоком польется песня без мелодии! А герои, и что с ними потом случалось!.. Тут приходил он. Леденящий ужас, опоясывающий все тело, бурлящий внутри, морозивший шкуру. Легенды, коими ведала Сараби, не славились излишней радостью. Поначалу они заставляют взмыть в небо, где парят безмятежные облака, где прекрасно поют птицы, и чувство беззаботности мурашками проходит по лапам, спине и хвосту. А затем раз! И ты падаешь навзничь и оказываешься в суровом бесцветном мире, полном недругов и предателей.       Но Копу это совершенно не пугало. Наоборот, вводило в транс, успокаивало, убаюкивало… Львенок вспомнил, как лежит на прохладном полу, лапой осторожно прижимается и тискает уже задремавшего Кайона. На улице низким зловещим голосом свистит ветер, лианы покорно качаются под его танец. А бабушка с любовью смотрит на внуков, ее глаза еле выглядывают из отяжелевших грубых век. Затем пожилая львица с трудом проглатывает ком в горле и начинает рассказ, пока Копа с открытым ртом распахивает уши в предвкушении сквозь дремоту. Взять в пример хоть того же Великого Охотника! Сараби запевает песню, тихую и загадочную, простую, но цепляющую:

Слышит хищник молодой:

Шум да гам в долине той!

Травоеды все дудят,

Воют, ноют, тарахтят!

«Эй, народ, чего не спишь,

На дыбах почем стоишь?!»

Отвечают ему вслед:

«Нам Охотник лишь во вред!

Каждой ночью он встает

Ото сна! И в путь идет!

Вдруг осмелился кто встать

На пути его — ты знай

И слова другим подай:

Ох, ему несдобровать!

Хищник сей таится в но́чи

Загрызет и нас, и прочих

Без разбору! Клочья врозь!

На глазах мелькают вскользь!

Я поведаю, пожалуй,

О его лишь части малой,

Что уж больно нас страшит

И к забытью нас клонит!

Зверь тот крупный али малый,

Мы, увы, совсем не знаем!

Только знаем мы вот что,

Всем-превсем немудрено:

Бродит он по степи темной,

По земле когтем скрипит!

Еле слышимо рычит!

С пастью черной и бездонной!

О кровавых он глазах,

Об остренных он клыках,

О наточенных когтях!..»

      И потом, когда обворожительная песнь пленяет своим прекрасным неповторимым звучанием, Сараби внезапно выставляет лапы с распущенными когтями по обе стороны львят и рычит во все горло:       О, Великий Охотник… Загнал добычу в угол!!!       После чего вновь превращается в заботливую бабушку и начинает умываться, пока дети с выпученными глазами боятся хоть слово вымолвить. Старший близнец припомнил, как в тот раз Кайон вмиг проснулся и чуть не разревелся от страху. Даже отец приходил, недовольно фыркал в адрес матери:       — Ну вот зачем ты их пугаешь?! Маленькие ведь ещё!       А та со спокойным видом отвечала вслед:       — Страх не поборешь, сын мой, коли не боишься…       Трудно поверить, но сказ о Великом Охотнике, что стал кому-то примером для подражания, а кому-то — ночным кошмаром, был лишь верхушкой айсберга, так сказать, цветочками. А другие легенды были гораздо мрачнее. Копа давно убедился: фольклор бывает пострашнее всяких страшилок на ночь. Банга и то со своими «жуткими» историями и непоколебимым бесстрашным эго легко обделался бы!       — Проходи, мой милый, — прохрипел голос.       Сын Симбы вошел в комнату, усеянную тут и там старинными выцвевшими рисунками. На ветхом треснутом камне лежала бабушка, положив лапы под голову. Сараби слабела не по дням, а по часам, но каждый раз натягивала искреннюю улыбку при виде львят. Копа поставил перед ней воду, пожилая львица собралась силами и отхлебнула пару глотков.       — Вам теперь лучше? — спросил внук.       — Да, дорогой, гораздо лучше…       Старший близнец кивнул и убрал миску в сторону. Едва он хотел попрощаться, бабушка продолжила разговор:       — Ох, Копа… Чую я, недолго мне осталось…       При мысли о смерти у львенка всегда шерсть вставала дыбом. Он все не мог представить, что в один прекрасный день кто-нибудь из родных возьмет и уйдет в лучший из миров. Как теперь жить дальше? Не укладывалось в голове. Внук потряс головой, прогоняя навязчивые мысли.       — Пожалуйста, не говорите так.       Он уже собрался идти наружу, ведь обещал Кайону поиграть хотя бы полчаса. Но Сараби все не отпускала.       — Подойди ближе, милок. Дай мне последнюю волю исполнить.       Копа послушно вернулся к львице и присел рядышком. «Чего она хотет?» — подумал он и тщательней вгляделся в морщинистый лик.       — Рассказала я вам все предания, что знала… — львица говорила медленно и отрывисто, словно вот-вот перестанет молвить на ходу и провалится в сон. Вечный сон. — Кроме одной… Кхе-кхе…       От услышанного львенок вмиг задрал уши и с осторожным любопытством полминуты не посмел прервать тишину, пока не обратился:       — Еще одна легенда? — с невинным любопытством спросил Копа, словно вернулся в детство, вновь обернулся малым детенышем, который верит во все, что ему говорят.       — Да… Мой милый…       Львенок расположился перед пожилой львицей. Уже неважно, успеет ли он исполнить обещание Кайона или нет. Очень не хотелось расстраивать Сараби, тем более после всего, что она сделала внукам. Собравшись с мыслями, Копа твердым взглядом осветил бабушку. Спустя пару минут она прервала молчание, очень громко откашлялась, проглотила еще один ком и приступила к легенде. Говорила она еще медленней, с расстановкой, будто каждое ее слово имело непоколебимое значение:       «Время то было ой каким тяжелым! Урожая нету, стада гибнут, как мухи, хищники прикусывают язык… Того и гляди все друг с другом сцепятся, глотки друг другу перегрызут…       Жил да был тогда один зверь. И завистливый какой!.. Любого от злобы своей в могилу был готов свести! Ушли от него все родные, друзья да товарищи… А затем и охота тяжко пошла: еле-еле мог он грызуна поймать, совсем разучился скот ловить… И в один голодный день взял зверь да повалился наземь прямо на ходу. Приснился ему Хищник, и не абы какой — с Алыми Когтями! Говорит ему вполголоса:       — Встань, добрый молодец, да иди в Саванну, расскажи всем обо мне!       Наделил хищник зверя силою нечистой — обернуться в кого угодно: во льва, слона, птицу али рыбу. Под конец напомнил на прощанье:       — Найдешь мне почитателей — в беде не брошу. А будешь вольничать — не стану жалеть!       Обрадовался зверь так, что проснулся вмиг и побежал вприпрыжку куда глаза глядят. Встретил он на пути первого недруга, что слыл во всей степи своей быстротою и выносливостью. Говорит ему зверь:       — Пойди за Хищником с Алыми Когтями, и он тебя одарит!       Обернулся зверь гепардом, всю округу за мгновенье пробежал. Того и гляди вся пыль земная небо заволочёт! Недруг в ответ только усмехнулся:       — Не пойду я за ним! Тебе лишь в его тени черепахой волочиться!       Взбесился зверь от обиды да погубил беднягу. Содрал кожу, разорвал да разбросал кишки с сердцем, все кости переломал!..»       По спине прошел леденящий холодок. Но несмотря на это, Копа слушал бабушку внимательно и боялся пошевелиться, словно в этой легенде крылось ценнейшее знание.       «...Пошел зверь дальше. Встретил второго недруга, что пленял самок красотою своей неописуемой. Говорит ему:       — Пойди за Хищником с Алыми Когтями, и он тебя одарит!       Обернулся зверь павлином неземной красы, распушил хвост. Да так распушил, что все в округе чуть рассудок свой не сгубили. В ответ недруг лишь языком цокнул:       — Не пойду я за ним! Тебе лишь ему слепо восхищаться!       Рассердился зверь еще сильней да загрыз жертву. Выдрал всю шерсть, пустил по ветру. А напоследок выцарапал глаза да оторвал хвост, бросил прочь!..»       Тело покрылось гусем то ли от ветра, то ли от навязанной тревоги, но львенок не смел отступить. Грудь начала вздрагивать, но Копа упрямо проглотил в горле ком, и к удивлению, все прошло.       «...Пошел зверь дальше. Встретил на пути третьего недруга, что славился своими умом да смекалкою. Говорит ему:       — Пойди за Хищником с Алыми Когтями, и он тебя одарит!       Обернулся зверь бабуином престарым, стал он проходимцам секреты жизни докладывать. А жители радовались так, что уходили от счастья в забытье. В ответ тот покачал головою:       — Не пойду я за ним! Лишь тебе гнить да глупеть ему на потеху!       Взбесился зверь пуще прежнего, взял да погубил последнего недруга. Расколол череп, вырвал мозги и бросил со всего маху в овраг!       Воротился он домой, да вот сон все не приходит и не приходит. Грянул, как гром, голос в голове:       — Отдавай должок! Отдавай должок!       — Не отдам! — со всей дури закричал зверь, заткнул уши, зажмурил глаза и еле-еле провалился в сон…»       В голове появились навязчивые мысли: «Поскорей бы кто-нибудь пришел и прервал этот странный рассказ… Кайон, мама, папа, Киара… Где же вы все?..» Однако Копа противился до последнего и слушал, пока уши не завянут! Он всем сердцем хотел, чтоб бабушку хоть кто-то послушал напоследок.       «...Как лучи в пещеру пробились, встал зверь кое-как на лапы. Чует он — тело все ноет да болит. А как в воду поглядеть отважился, то чуть на тот свет не ушел со страху. Гляди — а в отражении на него смотрит тварь ужасная! Шерсть вся выщипана, шрамы да раны кругом! Кровавая лужа прямо под ним расстелилась на ходу! Усы выдраны да глаза выколоты! Лапы поломаны, когти разбиты! Зарыдал горько зверь кровавыми слезами, да уж поздно было. Ибо забыл он наказ своего хозяина нового, поддался злобе своей да зависти и остался ни с чем! Пытался он до последнего удрать, сбежать от проклятой чертовщины, да вот мало кому удавалось улизнуть от Алых Когтей!..»       — И потом… — словно зачарованный, спросил львенок. — Что ж этим зверем-то стало?       Бабушка в ответ загадочно улыбнулась.       «...Обернулся зверь тот верным рабом. Блуждает он теперь духом нечистым по миру, завлекает охотников удалых да молодцов добрых, чтоб потом отдать господину своему на съедение али вечное рабство. Сохранилась у него сила, что сгубила при жизни. Стал он невесть кем: не то самец, не то самка, не то охотник, не то жертва, не то друг, не то враг… Хитро он завлекает, превращается в то, о чем бедняга всем сердцем грезит и желает в жизнь воплотить! Нету у него ни дома родного, ни имени. Но жители Саванны прозвали его никак иначе, как… Киюмбе».       — Вот тут-то и сказочке конец, — как ни в чем ни бывало подытожила Сараби, будто рассказала какую-то историю для грудничков.       Копа был в абсолютном замешательстве. Никогда еще легенды не доставляли такой жути. Он всегда слушал их с вялой дремотой и принимал за нечто загадочное и до невыносимого цепляющее. Даже мрачные моменты казались уже моветоном и наскучивали. Но тут была лишь беспросветная мгла на каждом сказанном слове…       Вдруг львенок отпрыгнул на пару метров прочь и поморщился. На глазах ему привидился герой предания, что вспарывал бедному зверю брюхо, копошился в потрохах, отрывал лапы со смачным хрустом, а кровь рекой течет по земле, вся побуревшая от грязи. Копа в смятении потряс головой, но то лишь была ярко-краская клякса на полу. Никакой крови и ужасного зловония, всего лишь старинный рисунок, освежившийся водой из упавшей миски.       — Испугался? — хихикнула бабушка. В ответ внук ничего не ответил, лишь кратко и доходчиво кивнул. — То-то же… А теперь представь, мой милый, сколько таких тварей водится по белому свету!..       — Но ведь… Но ведь духов не существует, правда?..       — Да я не про духов, — Сараби сменила тон на серьезный. — Я про тех зверей, что готовы ударить в спину, поиздеваться себе на потеху, бросить умирать под палящим солнцем! Киюмбе тоже так делал от зависти своей, коли ты плохо слушал!       Копа виновато опустил голову под строгим взором бабушки.       — Видишь, сколько таких земля носит?! Видимо-невидимо! И кто-то должен от них защищать родных! И самому себя в обиду не давать! Смекаешь, милок?       Пожилая львица вновь обернулась заботливой бабушкой, собралась силами, дотронулась губами внучьей щеки и облизнула ее. Затем сильно откашлялась, пришла в себя и жестом головы показала на выход из пещеры.       — Брат твой сейчас беззащитен и слаб. Но когда он вырастет, это совсем не повод терять бдительнось, Копа. Кхе-кхе… Пойми, дорогой, что вы с Кайоном близнецы, а это великое чудо таковыми родиться! Это значит, что вы должны во всем друг друга поддерживать, делить тушу поровну и никогда… Слышишь? Кхе-кхе-кхе!.. Ухх… и никогда… не разлучаться… друг с другом…       Сараби истощенно опустила голову на холодную поверхность камня.       — Вам пора отдохнуть… — заключил Копа спустя размышления. — Я постарался изо-всех сил. Пока, бабушка.       — Прощай, внук мой…       Сын Симбы выбрался из пещеры со смешанными чувствами. Затем задрал голову, оголил подбородок, чтобы каждая шерстинка прочувствовала ветер. После чего Копа вздохнул и отправился на поиски Кайона.

***

      Следующим днем бабушки не стало. Старший близнец был настолько ошарашен, что даже не помнил, как проснулся, что ел, в какую игру играл с братом. Разум затуманился, и стало ужасно тоскливо. И едва различимое недомогание терзало душу, сочилось вместе с холодным потом. С большой скорбью и некой пустотой он вспоминал весь оставшийся день последний с ней разговор. Тогда весь Прайд сошелся почтить память супруги Великого Короля Муфасы, заходили по очереди. Сначала попрощались Симба с Налой. Голубые глаза львенка краем заметили, как отец выходил из пещеры весь встревоженный, со стальным блеском глаз, что стрелял в пустоту. Так волновался он лишь два раза, как помнил Копа: сейчас, и после того, как на отца бросился из толпы некий молодой леопард, вне себя от ярости и весь в слезах. После родителей зашла Киара, разговаривала долго. Наверное, слушала многочисленные пожелания и напутствия, ведь кому еще, как будущей правительнице Земель Прайда, слушать их? Наконец, старшая сестра покинула в пещеру, было видно, как по щеке течет слеза.       — Заходите поскорей, совсем недолго осталось! — Рафики, следивший за процессией, вежливо расступился перед львятами и прибрал лапой висевшие лианы.       — Нет, нет! — вдруг вскричал Кайон. Его шерсть встала дыбом, а брови скривились на грустный лад.       — Ты чего? — спросил Копа.       — Я, я… Я боюсь…       Старший брат твердо и с пониманием кивнул, прижался к нему, щека к щеке, а затем шепнул на ушко:       — Не бойся, братишка. Я рядом…       Львенок с рыжими глазами еще продолжал отнекиваться, но в конце концов согласился. Уткнувшись носом Копе в плечо, он неторопливо последовал вслед за братом в пещеру. Вскоре близнецы пропустили вперед Маджузи, чтобы он дал Сараби напоследок хлебнуть воды.       — Кайон, малыш, подойди ко мне… — прохрипела бывшая Королева.       Рыжие глаза тотчас прослезились, но львенок не проронил ни слова, послушно приблизился к бабушке.       — Слушай старших, о, мой милый Кайон, не держи ни на кого зла, будь сильным… Не тужи, ибо я буду наблюдать за собой сверху.       Сараби едва натянула улыбку. У младшего детеныша Прайда слезы текли рекой, но он не хныкал, а лишь прижался к львице, спрятал голову ей под подбородок, в последний раз насладился едва различимым теплом, что исходило только от родных, и тихо ждал, пока закончится его время. Эти несколько минут казались вечностью, что была одновременно такой быстролетной и такой долгой, словно сама жизнь. Вот и пришел черед старшего брата.       — Копа, иди сюда…       — Да, бабушка? — глаза заметались, как бешеные. Львенок не мог подобрать слова, все в голове перепуталось. Он столько всего хотел сказать: как он провел вчерашний вечер, как он поймал на днях ящерицу и еще долго довольствовался этим подвигом, наконец, как всем своим малым сердцем любит ее… Но оставалось лишь ждать, пока Сараби даст повод для слов. Печаль и то не наворачивалась, а сидела где-то глубоко, ожидая, когда наконец выплеснется на свободу.       — Ох, Копа… Как же ты вчера порадовал меня, старую… Выслушал от слова до слова. Я так была рада тогда вздремнуть в последней раз… И рада сейчас уйти на покой с улыбкой на лице…       — Я… Я… — Львенок не выдержал и пустил крохотную слезу. Но он широко-широко улыбнулся, до самых ушей. — Я никогда тебе не говорил, что… Что я с-сильно-сильн-но т-тебя люб-блю.       — Я тоже тебя люблю, сына… Кхе-кхе… И помни… Помни, о чем я тебе говорила вчера… Не забывай…       Это были последние слова, и радость на лице Сараби спала, будто растаявший от солнца снег. Копа в последний раз взглянул на веки, под которыми навсегда упокоились те тусклые огоньки, коим никогда уже не суждено быть кем-то увиденными.       — Прощай, бабушка, — прошептал Копа и прижался лицом к охладевшей щеке. — Спи спокойно, я тебя не подведу…

***

СПУСТЯ МНОГО ДНЕЙ, ПОД КОНЕЦ ЗАСУХИ:

      Лев с бурым островком гривы на голове едва проныл в пустоту. В ушах звенело, а память о недавнем куда-то испарилась. Тело беспощадно ныло, Копа едва перевернулся на спину, вгляделся в замыленную после потери сознания дымку. Затем вытащил лапу из кровавой лужи, провел по животу и зашипел от боли — рана багровела, чернела из-за чужеземской грязи. Лев сквозь адское резанье и колоние огляделся — вдалеке возвышались и краснели скалы непонятной формы, крючковатые, в крохотных дырках и огромных проемах тут и там, на фоне потрескавшейся обреченной земли. Спустя время на виду показались лиловые встревоженные глаза, а затем знакомый голос эхом пронзил тишину:       — Ах! Боже мой! Кто тебя так?! Скорее, идите сюда! На по-омощь!!!       «Я не подведу… Я не подведу…» — причитали слова в голове. Именно они заставили Копу сквозь боль распахнуть глаза.