Брат

***

      Всё спокойно — сегодня, кажется, меня никто не будет донимать. Я сижу в своей комнате, листаю Библию, нахожу заученный наизусть отрывок и снова его перечитываю, потому что мне он очень нравится:

«Если кто возьмет сестру свою, дочь отца своего или дочь матери своей, и увидит наготу ее, и она увидит наготу его: это срам, да будут они истреблены пред глазами сынов народа своего; он открыл наготу сестры своей: грех свой понесет он.»

      Потому что чувствую себя оправданной. Хоть что-то меня защищает.       Завтра мой день рождения — мне исполнится 16. Мама сказала мне, что я уже взрослая. А я случайно, непрошено выкрикнула: «Нет!».       Вечереет. Дочитываю главу Ветхого Завета и, закрыв Писание, ложусь спать, плотно укутавшись в одеяло, хотя сейчас лето и ночью обычно нестерпимо жарко, но мне это не поможет.       А ночью, я чувствую даже с закрытыми глазами, он снова ко мне приходит. Он приходит только по чётным дням. Или когда пьёт. Или когда ему грустно. Нет, вру — он приходит всегда. Его шаги — самые тихие в доме, всегда узнаю их.

      Почему я?..

***

      Утро. Надеваю на себя что-то неброское — мне праздновать особо не хочется, особенно после того, что он сказал мне ночью: «Я приготовил для тебя особый подарок».       Смахиваю с лица ненужные, лишние слезы. Ну вот, я выгляжу нормально, хотя отцу не нравится, когда я «опять в этих балахонах».       В горле застревает ком. Хочу лечь на уже аккуратно заправленную мною кровать и сжаться так, чтобы меня здесь не было. В груди словно застрял осколок — невыносимая агония, которую я вынуждена скрывать из года в год.       В зеркале ванной комнаты на меня смотрит осунувшееся, побелевшее лицо. Блондинистые волосы неаккуратными обрубками падают на мои плечи. Я грязная, я опять грязная, я устала выскребывать из себя тонны грязи каждое утро.       Я снова встаю под душ. Дверь же закрыта на щеколду, да? Он точно сюда не зайдет, правда?..       Не заходит. Моюсь в одиночестве.       Я вымываю из себя всё, что чувствую. Настолько сильно втираю мочалкой, что, кажется, я себя царапаю.       Неважно.       Вода горячее и горячее, так, что, когда я выйду из душа, наверняка закружится голова. — Тебе же нравится, когда я…       Плачу. Пожалуйста, прекрати. Слезы вновь мешаются с душевой водой. — Ну же, перестань уворачиваться, не кричи, хватит…       Его дразнящий голос снова набатом раздается в моих ушах.       Выхожу из душа. Наваждение, кажется, прошло. С волос капает вода на ледяной кафель. Вытираюсь, кажется, еще сильнее расцарапывая кожу. Спешу одеться. Смотрю на себя в зеркало. Выгляжу уже не такой бледной — отлично, меньше вопросов, если они вообще будут. Чищу зубы до кровоточащей десны — привычка. Привычка не помнить о том, как он провел своим языком по моим деснам…       Я чуть не выронила зубную щетку из руки когда вспомнила об этом. Почему эти воспоминания такие… резкие?..       Умываюсь и ухожу в свою комнату, не пересекаясь ни с кем из домашних. Переодеваюсь, закрывая дверь на щеколду.       Белое платье с высоким воротником хорошо прячет вчерашний синяк под своей плотной тканью. Оно словно дышит порошком — очень чистое. В комплекте к нему идет бежевый ремень — слегка потрёпанный от времени. Мама была бы рада меня в нем увидеть.       Но я бы хотела его стянуть с себя, мне неприятно, оно меня душит. Я посмотрела в зеркало — оно облепляло мою грудь и талию, как нецеломудренно и пошло. Затянула ремешок на талии, вспомнив, что вчера здесь были его руки.       Слезы снова текут, лишние. Всегда лишние. — Ну ты же можешь ради фотографий улыбнуться, — упрекаю себя, глядя в зеркало, а затем добавляю, — тупица.       Вытираю их длинным рукавом платья. И спускаюсь вниз.       Вот отец произносит молитву перед едой. Вот мама говорит, что я красивая. А он сидит напротив меня, вполне уверенно произнося: — Да, выглядишь красиво, — но в то же время буднично и отстраненно, а затем с нежностью, уже более романтической, чем братской, добавляет, — как куколка.       Если всё так обыденно, то почему я чувствую озноб в жаркий день от одного его присутствия?..       И родители не замечают этих полутонов и напряжения между нами двумя. Кажется, слишком увлеклись разрезанием торта.       Торт действительно стоил внимания: широкий, с белой глазурью, прослойка вишневая, а слои выполнены из шоколадного бисквита. Сверху надпись: «С днем рождения, любимая дочь!», и я искренне улыбаюсь, кажется, впервые за долгое время.       Задуваю свечи, легкий дымок стелется над надписью. Мое единственное желание — просто, чтобы его сегодня здесь не было. Пожалуйста, уйди к своим друзьям, к своей девушке, напейся и спи на улице. Пожалуйста, прекрати.       Ем торт. Он настолько приторно-сладкий, что меня тошнит. Но я не подаю вида — беру еще один кусок и мой взгляд скользит к нему. Он тоже смотрит на меня, кажется, он всё это время на меня смотрел.       Чувствую легкое прикосновение к своей ноге, которое становится поглаживанием.       Мы научились друг друга понимать без слов, просто глядя друг на друга.              «Пойдем к тебе.»       «Не сейчас. Давай побудем с родителями.»       «Помнишь, что я тебе обещал?»       «Что?»       «Подарок. Сейчас увидишь.»       И он, обращаясь к матери, еле слышно предлагает подарить подарки. Она соглашается, вяло кивнув головой.       Вот, родители что-то мне вручают в коробках — кажется, книги. Бревиарий на латыни от мамы (в тяжелом кожаном переплете, с золочеными страницами, так еще и довольно старый, где она его купила?), а от папы — несколько светских классических книг, и авторы довольно хорошие Оруэлл, Ремарк. Но он мне их как будто подсовывает, пока мама не видит, «ты же взрослая, уже можно такое прочитать». Я ухмыляюсь, искренне радуюсь, что папа, несмотря на статус благочестивого католика, прислушался ко мне и подарил то, что мне хотелось.       Я сердечно поблагодарила и обняла их обоих, зная, что эти подарки довольно дорогие.       Мое сердце пропустило предупреждающий удар, а потом, кажется, на секунду остановилось от осознания, что брат тоже приготовил мне подарок.       Я приняла от него сверток. Брат нетерпеливо пожирал меня глазами, так и говоря: «ну же, открой, неужели не интересно?». Развертываю.       Красивая, скромная, но в то же время до мелочей детальная статуэтка Девы Марии. Не знаю, что за материал, возможно, слоновая кость или еще что-то довольно дорогое. Её руки опущены, а ладони раскрыты. Её лицо олицетворяет спокойствие, блаженство — то, чего мне больше всего сейчас не хватает. Красиво, очень… красиво.       Я, впервые за очень долгое время, искренне улыбнулась ему и, обняв, поблагодарила за подарок. — Потом поблагодаришь, — шепчет прямо в ухо так, что этого не видят родители.       Я чувствую, как эти слова тяжелым грузом повисли где-то внизу живота.       И после этого мы все вместе встаем на милое, непринужденное совместное фото. Он кладет мне свою тяжелую руку на плечо, сжимая, но несильно — иначе будет слишком заметно. Мама и папа стоят рядом с нами, и мы все вместе улыбаемся, глядя в камеру.       Прилежная, благочестивая семья католиков.

***

      Часто я слишком выбита из колеи, чтобы помолиться. Даже простое «Отче наш» стало невыносимой молитвой: слова то забывались, то я слишком спешно произносила их, стоя на коленях перед настенным Распятием, то слишком медленно. Слова оседали на языке мерзким привкусом его губ. И я бежала в ванную, чтобы вымыть рот с мылом.       А затем снова возвращаюсь в комнату. Заставляю себя прочитать хотя бы одну декаду розария, но это как-то фальшиво, мерзко, неискренне.

Я пуста.

      Надеваю на себя белую блузку. На спине не выводящееся желтовато-белесое пятно — ну, оно не слишком заметно, но ощутимо. Сколько раз я просила его не брать мои вещи?       Мерзко, словно оно впиталось в меня изнутри.       Словно он меня измазал своей грязью и уже мне никогда не отмыться.       И вельветовую юбку в пол.       В блузке слишком тесно — надеваю просторную клетчатую рубашку. Так лучше. А блузку кину в стирку.

***

      Воскресенье. Мы всей семьей едем в церковь на воскресную мессу.       За полчаса до начала мессы проходит исповедь.       И я решаюсь пойти исповедоваться.       Захожу в исповедальню, преклоняю колени. — В-во имя О-Отца и С-Сына и Святого Духа… Ам-минь… — я дрожу и заикаюсь. Действительно ли хочу рассказать священнику об этом? Нужно ли? Но с другой стороны, это ведь так беспокоит меня и мешает жить полноценной духовной жизнью… Поздно думать, надо говорить. — Господь да будет в сердце твоём, чтобы искренно исповедовать свои грехи от последней исповеди, — басом отвечает мне, кажется, уже немолодой священник. В мою голову тут же закрадывается хульная мысль: «Он тебя точно осудит», а я не могу совладать с этим помыслом. — Моя последняя исповедь была неделю назад… И с т-тех пор м-мои грехи таковы…       Я оробела и замолчала. Ладони вспотели. Живот предательски свело от страха. Язык прилип к небу. Сердце сейчас разорвется. Господи, пожалуйста, дай мне силы сказать ему обо всем, что со мной происходит, пожалуйста…       На прошлой исповеди я сказала уклончиво, что меня мучают блудные помыслы и что я не сопротивляюсь, когда меня склоняют к греху. Священник сказал мне прочитать полный розарий и «больше не забивать себе такими вещами голову».       Через маленькое решетчатое окошко я могу почувствовать легкий запах ладана, натертых до скрипа чем-то резко пахнущим ботинков, идеально выглаженного облачения и пота — сегодня тоже жаркий день.       Чувствую, как ноги начинают затекать от длительного коленопреклонения. Я снова уйду ни с чем? — Я… — соберись, ну же, соберись. — М-мой брат… Он…       Пытаюсь отдышаться. Святой отец недовольно фыркает на это, говоря: — При чем здесь твой брат? Ты сюда пришла свои грехи рассказывать или чужие? — несколько злобно сказал он. Я заплакала и перевела тему, говоря о каких-то глупых и мелких грехах.

      Я не смогла.

      Промолчала об этих годах непрекращающегося греха. Я мерзкая.       И, уже выйдя из исповедальни, возвращаюсь к скамье. И чувствую, что он сидит прямо сзади меня. Дышит мне в затылок.       Насмехается над моей ничтожностью.       Бог на его стороне.       Сегодня не причащалась.

***

      Взяла кухонный нож и положила под подушку - просто на всякий случай, чтобы было не так страшно засыпать.              С той исповеди прошел месяц. И я начала находить всяческие предлоги не ехать в церковь. Родители уговаривали, наставляли, наказывали - бесполезно. И я оставалась дома, наедине с собой.       Но порой он тоже оставался дома.       И я поняла, что избегание времяпрепровождения с ним только ухудшает и обостряет... всё это.       Пересчитываю деньги из своего тайника - хватает на первое время. Я уже взрослая девочка. Я знаю, как будет лучше для нас двоих.

***

      Ложусь спать, и, ощущая затылком рукоятку кухонного ножа, чувствую спокойствие, словно этот нож меня может защитить.       Он снова приходит, он приходит чаще договоренных трех раз в неделю - теперь он приходит каждую ночь. Скидывает с меня пуховое, теплое одеяло, заставляя меня съежиться от холода.       Чувствую, как моя спина прижата к матрасу.       Слышу бряцанье его ремня.       Чувствую, как он наваливается на меня всем весом, его пот, капающий на меня и скрип несчастной кровати под нами двумя.       Чувствую, что успела нашарить под подушкой кухонный нож.       И бью.       Бью.       Бью.       Я не слышу его криков, я не вижу его полуголого тела, я ничего не чувствую, кроме липкой крови на своих руках.       Рюкзак с заранее собранными вещами на первое время уже собран. Деньги, паспорт, новая симка, теплая одежда, (мерзну даже в жаркие дни) в которой меня никто не видел, и вываливаюсь в окно - живем в одноэтажном доме.       И бегу, чувствуя металлический вкус крови, который от моих рук словно перешел мне прямиком в рот.

      Я смогла? Это вопрос времени.

***