Когти на сердце

***

Энид не помнит, как быстро пролетело время, с тех пор как её мир рухнул. В тот момент, когда она увидела, как Уэнсдей лежит в холодной земле, окружённая собственной кровью, время стало зыбким, как туман. Всё, что она успела услышать, — это четкие, безжизненные слова полицейских: — Вызовите скорую, быстро. Эти слова звучали как эхо в пустоте. Энид застыла на месте, как будто её тело утратило способность двигаться, как если бы сама Земля отказалась её держать. Она не могла пошевелить пальцем. Уэнсдей умирает? Этим вопросом душила её грудь, а сердце сжалось так, что не осталось места для дыхания. Она забыла, как дышать. Даже воздух в лёгких был как будто чужим. Слёзы подступили к глазам, но она не замечала этого. Всё, что имело значение, это была Уэнсдей, которая умирала, лежа в крови, и вокруг неё мир рушился. Энид не замечала Агнес, стоявшую рядом, её странную улыбку, её холодный взгляд. В этот момент мир исчезал для Энид. Сейчас она сидит в больнице, рядом с Уэнсдей, которая не дышит, не двигается, лежит в своём каменном сне. Врачи говорят, что не знают, когда она выйдет из комы, но в голосах их слышится безнадежность. У неё серьёзно пострадала голова, когда она вылетела из окна. Энид слышит монотонное пиканье аппаратов, которое проникает в самую глубину её сознания, словно звуки, которые не могут оставить её в покое. А Уэнсдей всё та же. Даже в коме, в этом странном полусне, она лежит, как всегда, скрестив руки на груди. Этот жест, столь привычный, что он становится невыносимым. Энид едва сдерживает улыбку, которая не имеет ничего общего с радостью. Уэнсдей. Её лицо болезненно бледное, и шрамы, оставленные стеклом, словно следы её душевных мук. Это лицо, которое когда-то было источником её силы и её боли. Энид сжимает руки до болей, до всхлипов. Как же она могла? Как могла не увидеть, что всё это — её вина? В тот момент, когда она увидела Уэнсдей раненую, всё, за что она боролась, рухнуло в прах. Если бы она только не послушалась Уэнсдей, если бы она побежала к ней, возможно, всё было бы иначе. Возможно, она бы справилась с Хайдом. Она была слабой, как оборотень, но разве это имеет значение, когда твоя лучшая подруга в опасности? Она бы даже умерла, сражаясь с ним, чем позволила бы ему причинить вред Уэнсдей. И теперь всё это — её вина. Всё из-за того, что она сидела в кустах с этим психопатом-Агнесом. Это всё из-за неё. Первые капли слёз упали на пол, как тяжелые капли дождя, но Энид поспешила вытереть их рукавом своего красного свитера. Да, это была её вина. Если бы она только не отдалялась от Уэнсдей, этого бы не случилось. Если бы она не ушла. Уэнсдей бы доверяла ей больше, и они бы могли быть вместе. Лучше бы они остались лучшими подругами, как в прошлом году, как тогда, когда всё было проще и яснее. Но она ушла. Ушла с Бруно, ушла с стаей, и оставила свою лучшую подругу в руках судьбы. Бруно… После того случая с Крэкстоуном она вернулась домой, гордая, как никогда. В душе её пылал огонь победы. Наконец-то она смогла обрести свою форму — стать настоящим оборотнем. Мама должна была гордиться ей. Энид доказала себе и всем, что способна справиться без этих терапий и лагерей для поздних оборотней. Она сделала это сама. Когда она рассказала Эстер, что теперь действительно оборотень, та улыбнулась — настоящая, нежная улыбка, которая озарила её лицо. Эстер обняла её, как будто всю жизнь ждала этого момента. Этот момент, наверное, стал самым счастливым в её жизни — хотя, конечно, только после того, как Уэнсдей сама обняла её, в первый раз, так сильно и искренне. Летом она немного переписывалась с Аяском, но с каждым днём, с каждым новым словом его сообщений, чувства стали тускнеть. Тот пламень, что когда-то искрился в её сердце при мысли о нём, погас. Она больше не ощущала те же искры волнения и трепета, когда думала о нём. И вдруг, всё её внимание заняла Уэнсдей. Это было странно. Разве это было нормально — так часто думать о подруге? Она даже не думала так часто о Йоко. Всё казалось другим, и даже когда её сердце начинало биться быстрее при мыслях о Уэнсдей, она чувствовала, как что-то внутри её ломается и сжимается. Каждый предмет в доме напоминал ей об Уэнсдей: нож, чёрный цвет, виолончель, даже книги. Интересно, что же делает Уэнсдей сейчас, как она проводит летний отдых? С каждым днём Энид замечала, как угасают её чувства к Аякс. Он продолжал писать ей, но теперь эти слова, полные эмоций, не могли тронуть её. Как-то однажды, оставив телефон на кухне, она бегала с братьями в догонялки как настоящие оборотни. Она всегда мечтала участвовать в этой игре, а раньше ей не позволяли, считая её "сломленным" оборотнем. Этот день был особенным. Её сердце наполнялось радостью, когда она с облегчением чувствовала свои способности. Но вот вопрос: а Уэнсдей бы любила такие игры? Скорее всего, нет. Когда она вошла в кухню с радостной улыбкой, встретила взгляд своей матери. Эстер стояла там, с нахмуренными бровями и холодным, тревожным взглядом. Энид сразу почувствовала: что-то не так. — Энид, объясни, что это? — Эстер показала ей её телефон. На экране были сообщения от Аякса. Он писал, как любит её и скучает. — Это... это, — Энид застыла, запутавшись в своих мыслях. Она забыла, как её мать не переносит «других», тех, кто не принадлежит к их миру. Эстер всегда считала, что оборотни должны быть с оборотнями, и никто другой не имел права разрушать эти традиции. — Ты что, встречаешься с горгоном? — Эстер указала на его профиль, где Аякс стоял с шапкой, улыбаясь. Его лицо вызывало у неё только отвращение. — Ну... — Энид не знала, что ответить. Она понимала, что её мать уже всё знает, и врать не имело смысла. — Сколько раз я должна тебе повторять, что это неправильно, Энид? Оборотни могут быть только с оборотнями. Что будет, если глава стаи узнает? Он нас выгонит, ты забыла? — Эстер повысила голос. Их стая была как секта, с жёсткими законами и традициями. В Неверморе же другие оборотни могли быть с кем угодно, и Энид не могла не замечать, как она была заключена в этом мире, в этом строгом круге. — Но мы любим друг друга! Разве этого недостаточно? — крикнула Энид. Она устала от этих бесконечных «что если нас выгонят?» и от постоянных упрёков матери. В её душе поднималась буря. После этих слов она получила пощёчину, как удар молнии. Слёзы покатились по её щекам, и она взглянула на свою мать с отчаянием. Эстер была красна от ярости, её лицо было искажено гневом. Эстер схватила её за руку так сильно, что Энид едва могла дышать. У неё вышли когти, несмотря на все усилия их сдержать. — Почему ты продолжаешь быть разочарованием, Энид? Мы тебя с детства учили этому. Ты сама знаешь, как наша стая сделала тебя такой, какая ты есть. Мы воспитали тебя, как Синклер. Как ты могла предать нас всех? Ты — оборотень! Не забудь это. Разве ты думаешь, что этот горгон будет любить тебя после того, как ты обратилась? Он даже не знает тебя настоящую! Он любит старую версию тебя — слабую, сломанную. Твоё истинное лицо раскрылось только сейчас, как оборотень. Знаешь, как называют таких, как ты, в стае? Отклонениями. Ты хочешь стать уважаемым оборотнем, занять почётное место в стае? — сказала Эстер, и Энид кивнула сквозь слёзы. Для неё стая была всем. — Тогда следи за моими словами. Брось этого горгона. Эстер отпустила её и вытерла руки полотенцем, как будто пыталась стереть следы их разговора. Энид в это время вытирала слёзы своими руками. — Хорошо, что мы понимаем друг друга, да? — спросила Эстер, улыбаясь. — Я знаю место, где тебя сделают настоящим оборотнем. Я отправлю тебя в лагерь для оборотней. Пока твой телефон будет у меня. Согласна? Энид кивнула. Она хотела стать настоящим оборотнем, как её братья. Так её и отправили в лагерь. Там её учили всему, что должен уметь оборотень: нюхать, бегать, охотиться, сражаться с другими оборотнями. Там она познакомилась с новыми друзьями, среди которых были многие из Невермора. Они приняли её в свою стаю. Всё было хорошо. Но Энид продолжала чувствовать, что это не её. Это не то, что она хотела. Но она пыталась убедить себя, что всё это оправдает её цель позже, и она станет сильным оборотнем для Уэнсдей. На одном из уроков им объяснили, как оборотни влюбляются. Энид услышала объяснение, которое заставило её сердце учащённо биться. Они говорили о любви оборотней — странной и таинственной. Оказывается, её внутренний волк влиял на это. Он был как страж, не допускающий в их мир кого попало. Когда партнёр не подходил, волк начинал противиться, и одна из его сигнализаций — это распускание когтей в момент близости. Энид замерла, её глаза расширились. Она узнала это чувство. Она всегда чувствовала это с Аяксом. Каждый раз, когда они поцеловались, или обнялись, её когти выскакивали, как бы она не пыталась сдержать их. Раньше она думала, что это просто сильные эмоции, вызванные чувствами, бурей, что бушует в её груди. Но когда она обняла Уэнсдей, при всём счастье, покое и тёплом свете, который заполнил её душу, когти не вышли. Сомнение охватило её душу. Она любила Уэнсдей? Но это невозможно! Как девушки могут любить друг друга? Это была бы непростительная ошибка, грех, что-то запретное, как будто нарушалась сама природа вещей. И если бы её мама узнала... Нет, она бы убила её на месте. Но как она могла? Неужели она действительно могла любить Уэнсдей? Всё было так нелепо. Энид попыталась отогнать эти мысли, отвергнуть их. Они были просто подругами. И ничего больше. Или всё-таки что-то большее? Нет, это не могло быть так. Уэнсдей не могла бы чувствовать то же самое. Энид было бы легче поверить в то, что Земля плоская, чем в эту безумную идею. Ей нужно было разобраться с собой, пока не стало поздно. Иначе... иначе всё могло выйти из-под контроля. Когда она вернулась из лагеря, дома её ждали. В гостиной её семья сидела с другой семьёй. Эстер встретила её с улыбкой и, пригласив на разговор, указала на высокого, крепкого мальчика с длинными волосами, который стоял рядом. Он был не только мужественным, но и немного устрашающим. — Энид, познакомься, это Бруно, — сказала Эстер, кивая на парня. — Бруно, это Энид. Бруно протянул руку, и Энид, с натянутой улыбкой, приняла её. Её душу терзало нечто тяжёлое, но она не могла дать этому волю. — После всего, что произошло, я подумала, что тебе нужен новый парень. Чтобы не было одиноко, — продолжила Эстер, и Бруно, как и её мать, улыбнулся. — Он переводится в Невермор в этом году. Так что, возможно, вам с ним будет хорошо вместе. — Но... — начала Энид, не желая никакого парня. Но Эстер подкралась к ней, наклонилась к уху, шепча тихо, но решительно: — Это поможет тебе не влюбляться в других изгоев, Энид. Помни о своих ошибках. Он — хороший парень, и ещё оборотень. Ты же не хочешь разочаровать свою мать? Он не такой уж плохой, как ты думаешь. Дай ему шанс. Ты станешь настоящим оборотнем, и я буду гордиться тобой. "Гордиться тобой". Эти слова пробили её, сломали её. И она согласилась. Она согласилась, потому что не могла противопоставить себя всему этому. Когда она вернулась в Невермор, она даже не могла представить, что Уэнсдей подарит ей что-то, что снова вызовет те чувства. Так же, как летом. Сколько бы она не пыталась это подавить, с каждым мгновением с Уэнсдей всё рушилось. Всё снова поднималось на поверхность. Энид почувствовала, как её собственные чувства начинают разрушать её внутренний мир. Поэтому она решила отдалиться от Уэнсдей. Нужно было разобраться с собой. Когда же всё успокоится, она вернётся к ней. И они будут дружить, как раньше. Но пока... Энид не могла просто так игнорировать то, что творилось в её душе. Она не учла всех последствий своих решений. С Аяксом ей было стыдно говорить. Слова застревали в горле, как нож, не давая дышать. Что она могла ему сказать? "Я променяла тебя на Бруно?" Или "Я сделала это ради того, чтобы стать настоящим оборотнем?" Эти слова глубоко ранили бы его. Энид знала, насколько он чувствителен, и не могла заставить себя причинировать ему боль. И поэтому она избегала встреч с ним, скрываясь среди стаи и Бруно, как можно дальше от всего, что напоминало ей о былом. Как бы её внутренние чувства ни протестовали против этого, она не могла остановиться. А когда они с Бруно оказались в цепях, организованных Агнес в пранке, его слова прозвучали для неё как удар молнии. Почему она всё ещё дружит с Уэнсдей? Ответ был ошеломляющим и пугающим. Она не успела обдумать свою мысль, и всё вырвалось наружу. Всё, что она чувствовала, все сомнения и неуверенности, выплеснулись в слова. Она не могла просто так отказаться от своих чувств. И когда она поцеловала Бруно, она думала, что это её способ найти облегчение. Он был таким же, как и она — жертва обстоятельств, потерянная, как и она. И в этом была какая-то искренняя боль, которая по-настоящему их соединяла. Она надеялась, что он поймёт её. Но сразу после поцелуя её охватило сожаление. Всё оказалось так неправильным. Зачем, зачем она это сделала? Но, кажется, Бруно не возражал. И если она продолжит, возможно, всё забудется, и она сможет залечить свои чувства к Уэнсдей, влюбиться в Бруно — ведь они так похожи. Это было бы логично, не так ли? Но как только она начала всё чаще видеть Агнес с Уэнсдей, все её решения сразу же рассыпались, как песок сквозь пальцы. Эта Агнес… Она не могла её выносить. Слишком близко. Слишком часто они были рядом. И Уэнсдей, похоже, не возражала. Бруно заметил, что с Энид что-то не так. Он думал, что причина в Агнесе. Он настоял, чтобы она открылась, чтобы она рассказала о своих чувствах к Уэнсдей, о том, что её беспокоит. О том, что ей не нравится, как много времени Уэнсдей проводит с Агнес. Но Энид не могла открыть свои чувства, не могла всё рассказать. Эти тупые птицы, она даже не могла выговориться. Но тогда, глядя на Уэнсдей, она увидела её выражение лица — оно было полным тревоги и страха за неё. Энид узнала этот взгляд. Она проводила столько времени с Уэнсдей, что могла читать её мысли без слов. И всё же, даже в этот момент, она чувствовала себя отстранённой, словно между ними возникла стена. Когда Уэнсдей объявила свой план, Энид почувствовала, как всё внутри неё рухнуло. Она поняла, что Уэнсдей больше не нуждается в ней. Она вывалила все свои чувства, как будто это была последняя капля. Но ответ Уэнсдей был неожиданным. Уэнсдей никогда не сожалела, что была её другом. Это заставило Энид задуматься. Возможно, она сама боялась признать, что они всё ещё важны друг для друга. А теперь, когда она видела Уэнсдей, раненую и уязвимую, слабую и потерянную, Энид начала жалеть обо всех своих решениях. Всё, что она хотела — это не стать настоящим оборотнем, если это означало потерять связь с Уэнсдей. Если это означало потерять саму Уэнсдей. С того дня, как Уэнсдей оказалась в больнице, воспоминания о кровавой луне всё чаще возвращались к Энид, как невыносимый призрак. Она снова и снова видела, как Хайд, с обезумевшим взглядом, пытался убить Уэнсдей. Тогда ей, пусть и не без усилий, всё-таки удалось её спасти. Но сейчас, сейчас она была бессильна. Каждый день она ходила в больницу, несмотря на все протесты Бруно. Он неустанно просил её не уходить, твердил, что она должна оставаться рядом с ним, но Энид больше не слушала. Она уже не могла стоять рядом с ним, как раньше. Раньше она бы молча приняла его слова, но сейчас её сердце было другим. Он стал чужим, и даже когда он поднял руку на неё, Энид не испугалась. Вместо того чтобы впасть в страх, она твёрдо сказала ему, что больше не хочет быть с ним. Бруно был уверен, что её чувства к Уэнсдей были лишь временной слабостью, заблуждением. Он полагал, что она должна быть с ним, и, глядя на её ежедневные визиты в больницу, начал сомневаться в их отношениях. Когда он осознал, что она все больше поглощена Уэнсдей, он превратился в обвинителя. Он назвал её отклонением, с угрозой рассказать обо всём стае, считая, что только его забота и усилия должны были быть достаточно. Он спросил её, что ей не хватало. Но в этот момент она поняла, что всё это время её душу занимала одна единственная мысль: Уэнсдей. Энид не остановилась, не посмотрела на него, и с каждым шагом её решимость росла. Бруно оказался просто очередным манипулятором, скрывающимся за маской заботливого парня. Он втирался в её доверие, чтобы затем взять её под полный контроль. И теперь она знала это наверняка. Энид отпустила его, уходя в ночь, не оборачиваясь. Всё, что она искала, было рядом — но не с ним. Энид знала, что ей нужно было рассказать обо всём этом Уэнсдей. Но когда же она очнется? Энид протянула руку, чтобы коснуться холодной, мраморной руки Уэнсдей, ощущая, как её душа распадается на части от желания быть рядом. Но как только пальцы коснулись белой, безжизненной кожи, Уэнсдей резко повернула голову. Из-под её век потекли чёрные слёзы такие же, как в моменты её припадков. Страх сжал Энид, и она мгновенно отдёрнула руку, отступив назад, не в силах справиться с этим кошмаром. Уэнсдей начала трястись, её тело словно ломалось под тяжестью невидимой боли. Энид почувствовала, как земля уходит из-под ног. В этот момент в палату вбежала Мортиша, заговорив непонятными словами, пытаясь остановить происходящее. Через несколько мучительных минут Уэнсдей успокоилась. Энид, не в силах смириться с реальностью, выбежала из палаты, слёзы катились по щекам. Когда Энид вышла на улицу, дождь начал медленно капать. Каждый шаг давался ей с трудом, и вся она была наполнена невыносимой болью. Она плакала, не оглядываясь, просто бежала, как будто дождь мог смыть все её страдания. Вдруг, прямо перед Мортишой, Уэнсдей открыла глаза. — Энид… — сказала она, голос её был полон тревоги. Приняв сидячее положение в постели, Уэнсдей сразу же огляделась, её взгляд встретился с тревожным лицом Мортиши. — Где Энид? — спросила Уэнсдей, срывая капельницу с руки и пытаясь встать. Мортиша попыталась удержать её, но Уэнсдей упорно сопротивлялась. — Где Энид? Скажи, где она? — повторила Уэнсдей, паника нарастала с каждым словом. Мортиша, тяжело вздохнув, сдалась. — Она выбежала наружу, — ответила она, не скрывая тревоги. Уэнсдей, не говоря ни слова, быстро прошла мимо матери и выбежала в коридор больницы. В больничной рубашке, она заметила удивлённые взгляды отца и Пагсли, которые стояли в коридоре. Они не понимали, что происходит, но Уэнсдей не обращала на них внимания. Стремительно выбежав на улицу, она заметила, как Энид удаляется всё дальше от больницы. — Энид! — крикнула она, и Энид сразу же обернулась. В её глазах читался шок, она не могла поверить своим глазам. В этот момент дождь усилился, превращая улицу в грязное море, и обе девушки стояли, мокрые до костей, не веря в реальность происходящего. Уэнсдей побежала к ней, её волосы прилипли к лицу, но она не останавливалась, не думая о том, что она сама промокла до нитки. Она остановилась, только когда догнала Энид, протянула руки и попыталась обнять её. Но Энид отстранилась. Уэнсдей замерла в недоумении. — Что случилось, Энид? — спросила она, с дрожью в голосе. — Это всё из-за меня, верно? — всхлипнула Энид, слёзы застилали её глаза. — Всё, что случилось, твои видения… Это из-за меня? — Нет, — быстро ответила Уэнсдей, но её слова звучали неубедительно. — Не лги мне, Уэнсдей, — Энид покачала головой. — Я всё видела. Каждый раз, когда я прикасалась к тебе, у тебя случались эти припадки и странные видения. Ты отстранилась от меня. Что ты видела? Что случилось в твоём видении? Уэнсдей попыталась успокоиться, но её сердце сжималось от боли. Когда же Энид успела так подумать о ней? — Нет, это просто экстрасенсорные отклонения, Энид, — сказала она, с трудом контролируя свой голос. — Это случается, когда злоупотребляешь своими силами. В моём случае я пыталась их контролировать. — А что в видении? — спросила Энид, с ужасом в глазах. — Я там убила тебя? Причинила тебе боль? Уэнсдей тяжело вздохнула, подавая вид, что она хочет продолжить, но потом подумала и решила обмануть. Это было не совсем так. Но Энид не должна знать правды. Она не должна знать, что Уэнсдей видела её смерть. Энид не знала, что видения Уэнсдей всегда касаются только того, кого она коснулась. — Нет, это было убийство незнакомого человека, — соврала Уэнсдей. Энид не знала, что это была ложь. Она не хотела, чтобы Энид боялась ещё больше. Не нужно было давать ей ещё одну причину для страха. Поэтому, подойдя поближе, Уэнсдей обняла её. Энид, обнимая её, снова начала рыдать. В своих видениях Уэнсдей видела, как Тайлер преследует её в темных кустах, превращаясь в Хайда, чтобы напасть на Энид. Уэнсдей сжала её крепче, стараясь не думать о том, что она могла бы потерять Энид из-за Тайлера. Она должна была решить эту проблему быстро. Даже если для этого ей придётся пожертвовать собой. Но теперь она не могла ошибиться. — Прости… Прости меня, — прошептала Энид в её ухо, дрожащим голосом. Она говорила это прежде всего себе. Себе за то, что предала свои чувства и пыталась отказаться от них. Аяксу за то, что ранила его и не смогла объяснить ему всё вовремя. Уэнсдей за то, что оставила её решать всё в одиночку. Маме за то, что стала её разочарованием из-за своих чувств к Уэнсдей. Уэнсдей продолжала обнимать её, стараясь утешить, но взгляд её упал на чёрные вены, проступившие на её руке. Быстро спрятав её под больничной рубашкой, она решила, что справится с этим позже. Сейчас главное было Энид. В кустах, едва видя их через дождь, наблюдал Тайлер в образе Хайда. Он рычал, но, повернувшись, исчез в темноте, зная, что вмешиваться уже поздно.