люблю за свой счёт.

Привалившись на перила, утренний мороз щипает нос, а еще курить особенно легко. Вроде — похуй. Вроде — сердце ноет. Главное — Нам-гю редко приебывается и покладисто, возможно, поблядушно обгладывает языком таблетки. Да так, что кулаки знобит с размаху въехать по скуле. Ладно, приебывается, но лишь перебивается матами и ревностной хренью. Су-бону, честно — стыдно, плаксиво, в груди ехидно трепыхается желание лишний раз потереть паркет коленями и слезливо хныкать о прощении. Но вместо того снова ладонью тянется с кресту, выуживает... таблетку. Без красочных аллегорий и метафор — прилипший к нёбу кусочек эфемерных узоров на потолке и ласкового Нам-гю. На деле — да, Су-бон любит. Не смазливых шлюх обок с упавшим ниже плинтуса собственным членом, а Нам-гю. Ужасно капризного, когда не находит снюханой им же в прострации заначки. Чересчур завораживающего, когда под бьющимися о потолок вспышками светодиодов, весь такой из себя напыщенный и неприступный, в мятой рубашке, отчитывает очередного сопляка. А у Таноса слюни текут рекой. Податливого, как глина, когда после переглядок навеселе тащишь в сортир. Или когда тебя тащит. До коли в предсердии и дрожащего голоса — обожает. Однако гордость Су-бона свыше всякой жалостливой чуши о клятвах вечной любви и собачьей верности. По крайней мере пока он трезвый.

***

Именно поэтому утренний мороз щипает нос, а курит он не косяк, а дешёвую самокрутку чуть ли не из горелых опилок. В целом — терпимо. Исключая факт того, что под боком греется нахальная язва — Нам-гю. Глаза гаденько щурит от ветряной в слизистую долбежки, бормочет что-то точно сварливое себе под нос и шаловливо пальчиками крышку от соджу теребит. Милый. Почти сливается с перилами и мыльными разводами поверх. Нет, не мыльными — бензиновыми. С капелькой аммиака заодно, чтоб в гортани бегло расцветали необратимые бутоны и щелочью было плеваться удобно. Су-бон давно вбил себе в дырявую башку — темными сумерками с засосов Нам-гю он слизывает не горечь пота, а ассорти химикатов. Нам-гю от них ничуть не отличается. Он из них слеплен, склеен. Как последняя вера в счастливое будущее вприпрыжку с ЛСД и амфетамином. Вгрызается, реже по кошачьи — скорее по змеиному нраву. Из клыков яд так и хлещет, звёздочками в глаза врезается и остаётся перманентным головокружением. А Су-бон послушно слизывает, ему в радость. —Су-бон, —Таноса бичует россыпь мурашек: Нам-гю все шепчет тихо-тихо, на этот раз мурлычет, —прикинь, мне какой-то чухлик в любви признался, пока я его в кабинке драл, —вздыхает томно, нарочито устало, —а ты все так и продолжишь мне в рот таблетки пихать? Ему, на самом деле, должно быть фиолетово, а в голове вакуумно-пусто, но слова черкают по виску неприятными отголосками о том, что существует ревность. Молчаливая и въедливая — такая, что Су-бон поджимает дрожащие губы. Но молчитмолчитмолчит. Потому что так легче. Танос не обнимет в ночи поперек впалого живота, по голове тоскливо проведет, на щеке задержится и в‌ъ‌е‌б‌е‌т‌ ‌с‌о‌ ‌в‌с‌е‌й‌ ‌д‌у‌р‌и‌ приласкает трепетно. Никогда в трезвой тишине не промямлит хоть что-то схожее на "любить, любовь, люблю" и прочую дребедень. Не осмелится и строчки вставить про какого-то там "Нам-гю" в трек про визжащих сисястых баб, да он и не вписывается особо. Для него надо с кислотой досады, плавно, да так, чтоб этой мягкостью свербило душу; главное — красиво, как он. Не как все те, про кого Су-бон трендит в песнях: заученно, перекошенно. А как мантра. Меланхоличная до сонных позывов. Но это сложно. Поэтому Су-бон не находит выхода лучше, чем фыркнуть куда-то в сырую улицу: —ты пиздец смешной, — к кресту карабкается и взгляда от Нам-гю не скашивает, —и пиздец притягательный. Такой, что я по пьяне рыдаю в ванне, —из побрякушки драже выковыривает, —но мне легче накачать нас наркотой за свой счёт и не выебываться романтикой по типу "ценю, люблю, хочу тебя", —неприхотливо под губу закладывает и рукой плывет к шее напротив, —all I can say — я без тебя сопливая тряпка. И целует. Впечатывается ртом в чужие губы – ожидаемо шершавые, ожидаемо обветренные. Языком в десна долбится, совсем бесстыдно и, немного отчаянно — так, как им положено любить. Грязно, что-ли. Зато живо. Нам-гю даже не дрогнул: Танос читаемый до жути и щемящей злобы. Треплет лохматые вихри волос, сжимает, в себя вдавливает и пасть с особым зноем вылизывает. Су-бон хмыкает — таблетку ищет. Он сегодня отрадно добрый: поощрительно перекатывает таблетку к хмурящемуся Нам-гю, что в моменте меняется в слащаво-довольного. Прикольно. Воздух предательски выскальзывает, как и мимолётная радость с уздечки — а они все друг друга вылизывают, кусаются, жадно все что у обоих под одеждой нащупывают сжимают. Крашеного ведёт первого, то ли с ушного трезвона от дозы, то ли с излишне часто бегущих по коже блядских пальчиков: —я сниму завтра девку, Нам-гю, —в попыхах волосы того за багряные уши заправляет и загривок самовольно царапает, —ты ведь знаешь. Урод тварь гандон люблю подонок утырок. —я вышвырну тебя из дома, —копну оттягивает, в плечо утыкается, дабы отдышаться, а там хрипотцой продолжает, — в клуб можешь не заявляться. Заявление желчью выплёвывает, цепляет на ебало сердитую рожицу, хлопая дверью балкона. Уходит, блять, налегке и бровью не водит. Су-бон ублюдок — он знает и готов ржавчиной заклеймить это тебе под кожу. Но не будет. Только потому что Нам-гю похихикает и назовет идиотом. Ласково, как ему не положено.