Метанойя

— Я скучаю, — знакомый шепот шелестит в ухе, как мерзкий пробравшийся туда таракан. Розали недовольно поджимает губы, потому что голос хоть и правда знакомый, настоящий Джед никогда не сказал бы так. Что-что, а говорил он прямо в лицо без всякой излишней романтики, свойственной озабоченным подросткам, и это слишком часто ставило её, уже давно взрослую женщину, в тупик. Странно, но она никогда не задумывалась, как он говорил с Мэдди. Наверняка ей такое бы понравилось в её прекрасные шестнадцать лет. Наивная, но вовсе не милая девчонка. Розали противно от самой себя — мысли о дочери какие-то непозволительно злорадные. Впрочем, ей многое противно уже давно, очень давно. — Мне тебя не хватает, — это уже более похоже, и словно в подтверждение по-настоящему тёплая рука уверенно скользит по её бедру: там, где заканчивается кружево шелковой пижамы. Розали не шевелится, лениво размышляя, почему в такой момент она всё время оказывается в чёртовой пижаме. Или же чёртовой сорочке, но тоже обязательно шелковой. — Я хочу тебя, Розали, как никого на свете, — и это точно он, шепчет теми же словами, что в тот последний вечер, что во многие другие вечера ещё до её самого позорного грехопадения. Розали упорно молчит, неизменно надеясь, что молчание развеет липкий морок, и Джед просто растворится в тишине ночи, но этого никогда не происходит. Он касается её груди, и тогда Розали стонет — как и всегда. Больная, сумасшедшая лихорадка мгновенно накрывает тело, и мозг просто перестаёт сопротивляться. — Скажи мне что-нибудь, Розали, — его рука уже между её ног, и перед глазами у неё всё плывёт. Она просто прижимается спиной к молодому горячему телу и стонет, стонет, стонет. — Я скучаю по твоему голосу, — издевательски добавляет Джед и стягивет с неё бельё. Розали утыкается лицом в край подушки, чтобы не смотреть ему в лицо, когда он входит в её податливое влажное тело и сразу же принимается втрахивать в кровать. Она всегда мокрая и всегда готова — на боку, как сейчас, на спине, на животе, на четвереньках, сверху и снизу. Она стонет, почти кричит, сама подаётся навстречу его движениям, ловит каждый каждый вздох, каждое грязное слово. И всегда, всегда кончает. — Джед, — шепчет она, обмякая на животе, и он падает на неё сверху, накрывая собой и тяжело дыша в ухо. И это уже не неприятно, не раздражающе, не мерзко. Она не хочет, чтобы это заканчивалось. И просыпается. Розали глубоко вздыхает и садится на кровати, утихомиривая бешено стучащее сердце и такую же невыносимую пульсацию между ног. Муж успокаивающе касается её спины, даже не выходя из сна. Она морщится и встаёт, чтобы поскорее оказаться от него подальше. Он всё делает правильно. С тех пор, как она его простила, он всё делает правильно. Чертовски. И от этого Розали тошнит в два раза сильнее. Она идёт на кухню, залпом выпивает стакан холодной воды и садится за стол, обхватив голову руками. Всё было так хорошо, так верно. Розали пьянило чувство справедливости, чувство удовлетворения от исправленной ошибки, чувство гордости за материнскую месть. — Гордыня — самый страшный грех, — философски замечает Джед у неё в голове, и она саркастически хмыкает, потому что вряд ли Джед хоть раз в жизни открывал библию, ходил он с бабушкой в церковь или нет. — Ты убила человека, Розали, — уже более зло шепчет Джед. — Прекрати, — недовольно отвечает в пустоту Розали и прижимается горящей щекой к холодному столу. Внутри у неё до сих пор всё переворачивается от... — Оргазма, — заканчивает за неё Джед, как всегда, беспощадно верно. — Убила человека и до сих пор фантазируешь о том, как он трахает тебя по ночам, — Розали не отвечает, потому что это правда. Горькая и страшная правда. — Я говорил тебе, Рози, мы могли бы быть вместе. Могли. Больше он ничего не добавляет, но больше и не нужно. Она снова старается забыть о ночном кошмаре. Благо работы хватает, и Мэдди заканчивает школу — Розали мотается из дома престарелых, где руководит ещё более строго, чем раньше, в школу и обратно, гуляет с собакой два раза в день, а в редкое свободное время возится в саду, где, не позволяя себе объяснить, зачем, посадила рядом с деревом Роба ещё одно дерево. Есть только одно место, которое она почти перестала посещать. — Мама, я хочу на выходные съездить в город за платьем на выпускной, — капризно тянет Мэдди, усаживаясь обедать. — Давай в следующие, дорогая, — Розали изо всех сил старается улыбаться, но она слишком устала. Устала работать и плохо спать. — У нас нас в пансионате мероприятие в эту субботу, но в следующую... — она даже не пытается закончить, потому что Мэдди, как обычно, не слушает. — Я хочу в эти. У Лизы уже есть платье, а в следующие выходные у нас вечеринка, — пыхтит она, отказываясь взрослеть. Капризная, избалованная девчонка. Она так берегла её, так старалась согреть, поддержать, она давала ей всё и вся. Если бы она не захотела тогда жить с Джедом, ничего этого не случилось бы. Если бы она позволила выгнать его раньше, ничего этого не случилось бы. Розали хочется кричать, потому что как мать она потакала дочери во всём, понимая, чем это закончится для неё самой. Ещё в тот момент, когда она согласилась выделить комнату погибшего сына Джеду, лишь бы дочь перестала пить, взялась за ум и была счастлива, Розали поняла, что подписала себе приговор. Уже тогда она знала, чего он хочет на самом деле, и как мало у неё сил не хотеть того же. Она знала, чем это может кончиться, но решила, что справится, справится с искушением. — Мама, ты слушаешь?! — возмущенно спрашивает Мэдди, глядя на неё своими щенячьими глазками. Короткие русые волосы подскакивают вокруг лица — осталось только топнуть ножкой. «Я всё делала для тебя! Я всем пожертвовала ради тебя! Ты — всё, что у меня есть!», — хочется ей закричать, но Розали лишь улыбается и отвечает: — Если хорошо сдашь тест в пятницу, я постараюсь отвезти тебя в воскресенье, — предлагает Розали, касаясь подаренного кулона, который жжёт её сильнее, чем не в первый раз оставшийся в прикроватной тумбочке крест. Ничего не меняется. Она всё ещё договаривается с дочерью, всё ещё идёт у неё на поводу, лишь бы та не теряла головы. После смерти Роба она не может иначе. Потери одного ребёнка более чем достаточно. Иногда Розали задаётся вопросом, не приведут ли её уступки к прямо противоположным результатам, ведь благими намерениями вымощена дорога в ад. И так уже было. Защищая Мэдди, она сначала впустила в дом Джеда, а потом попыталась его оттуда же выгнать. «Я должна убрать его от дочери», — вспоминает она свои слова той подружке Джеда, помогшей с информацией о нём. Но нужна ли Мэдди была ему хоть когда-то? Интересовала ли она его хоть как-то? Сделал бы он с ней хоть что-то? Розали думает о его словах и делах, и выходит так, что и правда единственный настоящий интерес Джеда состоял в ней самой. И от этого крайне, крайне гадко на душе. Он убил её сына, влюбил в себя дочь, он собирался забрать все их деньги, украл жизни, но зачем-то хотел быть с ней. Манипулируя Мэдди, он получил бы всё, что у них было, он мог забрать деньги и драгоценности, когда она, Розали, отдала их ему сама, лишь бы он просто уехал, но... — Я хочу тебя больше всего... Больше всех... Она закрывает глаза и признаёт, что в их связи было что-то ещё, что-то кроме расчёта и мести. Джед был редкостным подонком, это очевидно, но... — Я любил тебя... Но даже у таких подонков, как он, бывают слабости. И у таких правильных держательниц домов престарелых, как она. Это ужасно, просто отвратительно — и это правда. — Но ты ведь не святоша, правда, Рози? — фыркает у неё в голове голос Джеда. — Ты убила человека, — упрямо повторяет он. — Ты убила человека, чёртова ты сука, и ты ни разу об этом не жалеешь! — кричит Джед. Розали смахивает стакан со стола и обхватывает голову руками. — Розали, с тобой всё в порядке? — Люк подбегает в ту же секунду и кидается её обнимать. Розали снова противно — от мужа, от его испуганного взгляда, от его прикосновений, от его внимания, от всего. Она простила ему измену, и всё должно было стать как раньше, когда они избавились от Джеда, но... не стало. Похоже, они всё-таки не те осколки, которые можно склеить. — В порядке, — холодно бросает она и отстраняется. А на следующий день вдруг видит отца Тома на книжном вечере в доме престарелых. — Розали, как ты? Как Мэдди? — он вежлив и участлив, как всегда. Она улыбается, потому что от Тома всегда идёт тепло и понимание, поддержка, которой она никогда не находила в семье. Церковь стала ей вторым домом, куда она всегда приходила и в самые тяжёлые, и в самые радостные минуты. — Ох, Том, у меня столько работы, — признаётся Розали и устало садится за стол, заваленный папками, бумагами, книгами и блокнотами. — Поэтому ты больше не ходишь в церковь? — внимательные глаза Тома впиваются цепким взглядом в её лицо, и улыбка медленно, но верно сползает с него. Да, церковь, её второй дом до недавних пор, стала единственным местом, которое она больше не посещала. И работа здесь была ни при чём. — Это Люк тебя прислал? — вдруг догадалась она. Какое совпадение — только муж поволновался о ней, и отец Том тут как тут. Конечно, он давно хотел ответов, но до этого дня за ними не спешил. — Он просто беспокоится за тебя, — миролюбиво поясняет Том. — Как и я, — он снова внимательно смотрит на неё, ожидая реакции на свои далеко не прозрачные намёки. — У меня совсем нет времени, — Розали на ходу пытается придумать объяснение, но его нет даже для самой себя. В маленьком косметическом зеркале, ещё утром забытом на столе, она видит своё совершенно непроницаемое лицо. Она ничем не изменилась: те же тёмные, почти чёрные волосы, те же карие глаза, и ни одной новой морщины, но лицо... Оно стало другим. Ей кажется, с тех пор, как она вздохнула с облегчением, убив Джеда, на нём не проскользнуло ни одной искренней эмоции. — Розали, Розали... — Том с упрёком качает головой, и от всего этого ей снова становится дурно. — Я слишком давно тебя знаю, — справедливо замечает Том и придвигается ближе к разделяющему их столу. — Всё ещё страдаешь по нему... Она не даёт ему закончить, потому что внутри кипящей волной поднимается гнев: — Ты говоришь так, как будто он был моим любовником! — возмущенно выдыхает она, теряя наконец хвалёную невозмутимость. Слова Тома звучат так, словно она мается любовью размякшей и уставшей от брака тётки, а её беспокоит совсем, совсем другое, никакой любви она не испытывала ни тогда, ни сейчас. — Но он был, — невозмутимо возражает Том, и в его словах, конечно, есть правда. Наверное, поэтому они так ранят её. — Один раз. Это было один раз. И это была большая ошибка, — глубоко вздохнув, спокойно замечает Розали. Один раз она поддалась совершенно нелепой страсти — и немедленно пожалела. Лучше бы она до конца уверяла себя, что видит в приятном молодом незнакомце собственного сына, кем бы он ни был, а не спала с ним, повинуясь возникшему вдруг влечению. «Возникшему с первого дня влечению», поправляет у неё в голове Джед, и она часто-часто моргает, чтобы отогнать наваждение. — Иногда мне страшно, когда я думаю, что будет, если он вернётся, — Том сверлит её тёмными глазами, заметив неладное и будто испытывая. Его густые брови сошлись на переносице — так пристально он всматривается в её лицо. — Он не вернётся, — уверенно цедит Розали, потому что труп Джеда неумолимо разлагается в лесу у её коттеджа. — Твоя уверенность пугает меня ещё больше, — как будто убедившись в своей догадке, Том встаёт и смотрит на неё с разочарованием. Розали знает, что он догадался давно, сразу, он давал ей возможность покаяться, но она отвергла её. Наверное, он понял бы — если бы она не перестала ходить в церковь. Просто взяла и перестала, и к стыду это не имело отношения. «Он убил моего сына, — думает она, возвращаясь домой и останавливаясь рядом с двумя свежими деревьями. — Этот ублюдок убил моего сына. Просто утопил, как новорожденного слепого котёнка. Он полностью заслужил свою смерть». Роб всего лишь уехал отдыхать («сбежал от твоего тотального контроля», — звучит эхом у неё в голове звенящий злостью голос Мэдди), а подонок Джед встретился на его пути, втянул в наркотики, чтобы затем утопить как ненужного свидетеля. Какой бы матерью она ни была, её сын не заслуживал такой участи. И не заслуживал, чтобы его мать спала с его убийцей. Она должна была, должна была догадаться раньше. Догадаться, что за сказкой о больной бабушке и группе скорбящих стояла жажда наживы на семье своей жертвы. Теперь она всё понимает. Не понимает только, почему, как Джед увлёкся ею самой настолько сильно, что пропустил нужный момент испариться со своей наживой. Слабость — так мало и так много. Слабость простить нельзя. Никому. В первую очередь себе. Розали ещё несколько минут смотрит на саженцы, а потом идёт собирать вещи. — Ты в своём уме? Поедешь туда одна?! — возмущается Люк, когда уже на выходе она сообщает, что поедет в коттедж. — Мама, зачем? — синхронно пищит Мэдди, поглядывая на неё с волнением и страхом. Она ничего не знает об убийстве, но коттедж и до него был мрачноватым местечком. — Я вернусь завтра, — просто говорит Розали и уезжает. И они так же просто отпускают её, отчего у неё в душе смешиваются чувства — ни у кого из них нет ни малейшей внутренней силы, и она до смерти устала компенсировать это. Приехав, она долго смотрит на холм, щедро засыпанный прелой листвой, а потом ложится спать, сражённая усталостью, от которой уже давно не помогает ничего. — Я ни капли не сожалею о том, что ты мёртв, — говорит Розали, привычно ощущая его руку на своей талии под самым тонким одеялом. — Жалею только о том, что поверила в твой обман, — добавляет она, когда он всё равно целует её в шею, невесомо и нежно. — Я слишком скучала по сыну... — Да пошла ты, Рози, — с ноткой злости откликается мёртвый Джед и крепче стискивает её бедро. — Столько страданий просто потому, что ты хотела меня, — он трётся носом о её ухо, и все его слова тут же становятся правдой. — Я был обычным парнем из группы скорбящих, — рука Джеда невесомо скользит по её телу, и она снова вздыхает. — Ты разошлась с мужем и была почти свободна, — его губы спускаются к её, но не целуют. — Я сто раз предлагал расстаться с Мэгги, — продолжает Джед, и она едва ли не впервые смотрит ему в глаза в своём сне после его смерти. — Всё было честно, — его зрачки расширены, и где-то на их дне даже во тьме она видит своё отражение. — Всё было честно, Рози. — Я не знала, кто ты на самом деле, — возразила она с отчаянием, цепляясь за здравый смысл, как за спасательный круг. — Вот именно. Ты не знала обо мне ничего плохого. Разве я обидел тебя? Разве я обидел Мэдди? Разве я не работал в твоём чёртовом пансионате? — шепчет он чистую правду и целует Розали в щеку — снова едва дотрагиваясь, будто ничего не случилось, ничего не существовало, кроме темноты спальни. — Ты украл серьги у старушки, — Розали сама понимает, как жалко звучат эти слова. К чёрту старушку, к чёрту всех. — Ну прекрати, — фыркает Джед, и ложится на неё сверху. — Ты страдала от того, что хотела меня, и страдаешь до сих пор, — он прижимается щекой к её груди, слушая бешено стучащее сердце. — Но совсем не страдаешь от того, что убила. — Ты этого заслуживал, — твёрдо отрезает любые возражения Розали. — Конечно, у тебя есть миллион причин для оправдания, — замечает Джед. — Как и у меня был миллион причин прикончить Роба, — безжалостно добавляет он. — Отчего я не перестаю быть убийцей, — он улыбается, а у неё внутри всё холодеет. Она немедленно вспоминает, как, словно по маслу, нож прорезал внутренности этого подонка. Он заслужил, тысячу раз заслужил. — Хватит, — угрожающе предупреждает Розали, и он хватает её за руку, прежде чем наконец-то поцеловать в губы. — Правда в том, Рози, что мы одинаковые, — шепчет Джед ей в ухо. Она хочет кричать, громко, возмущенно, кричать не переставая. — Помнишь, я сказал, как только мы познакомились, что чувствую нашу связь? — он вопросительно заглядывает ей в глаза со своей отдающей одержимостью полуулыбкой. — Ты не лучше меня. Так и есть, Рози. Мы одинаковые. И мы могли бы быть вместе. Розали зажмуривается. Поэтому она перестала ходить в церковь. «Я знаю, как это работает, Том. Ты должен отпустить мне грехи, а я должна для этого раскаяться», — что-то такое она ответила Тому, когда он предложил выслушать её после исчезновения Джеда. Для всех он просто уехал, но Том, конечно, догадывался, куда. «Я должна раскаяться, но я не раскаиваюсь». Каждый день она сожалела о сексе с Джедом, но никогда об убийстве. И в этом они были похожи. Похожи так, что Розали мутило при мысли о воскресной службе. Они могли бы быть вместе, но вовсе не от большой любви. «Мы одинаковые». Они могли бы быть вместе.