Алые дни

      Утреннее сияние солнца казалось мне приятным предзнаменованием. Признаться, даже если это утро было бы омрачено тяжелыми тучами, тянувшими за собой молнии, я и в них бы разглядел знак его приближения, потому что чувствовал внутри, что он появится с минуты на минуту. Возможно, конечно, это не какое-то особенное чувство, а лишь радость от конечности ожидания: человек, который когда-то сильно повлиял на мою жизнь, в том числе духовную, должен появиться с минуты на минуту. Это человек, которому я всегда буду безмерно благодарен, и уважение к нему мне будет трудно потерять. Я не представлял, что мог бы он совершить в жизни такое, что могло заставить меня от него отвернуться. Это казалось просто немыслимым.       Человеком этим был Рихард Круспе. Родом он был, если я правильно понимал, из Бранденбурга, хотя на первый взгляд так и не скажешь, потому что большую часть жизни он провел в английской среде, в частности Оксфорде, где придавался долгое время натурфилософии, и иногда представлял себя Ричардом, опуская фамилию и вместо нее называя английский город, в котором он был послушником и стал монахом. И хотя много лет он изъяснялся, помимо латыни, на английском, мою немецкую речь он понимал, хоть я и был из Мелька и мой говор явно отличался от его родного. А во времена, когда я был на его попечительстве и судьба нас занесла на север Италии, Рихард даже стал что-то понимать в местном итальянском диалекте. Однако, конечно, всерьез он им не занимался, все это были слова простецов, да и мы сами обычно разговаривали друг с другом по-латински.       Все мы занимались книгами, все мы дни проводили в скриптории. И Рихард во время постижения какого-либо языка чувствовал торжествующее наслаждение, когда понимал какой-либо новый текст, ведь ничто его так не будоражило как раскрытие спрятанной ранее истины. Тем не менее, он уповал на переводчиков и был благодарен им за их работу, но и к ним иногда настороженно относился. После определенных событий в одном из аббатств северной Италии, которые связали нас еще крепче, чем ранее, у него лишь усилилось стремление пропускать оригинальные тексты сквозь свой разум, не давая запачкать своим мнением страницы переписчику. Но и от переведенных книг он не отказывался и так же их внимательно прочитывал, как и любые другие.       Я слабо улыбался воспоминаниям, которые нахлынули на меня при мысли о скором приезде Рихарда. Даже такое, казалось бы, постыдное событие в моей жизни, как первое грехопадение с женщиной из деревни в укромном месте монастыря, не заставляло меня более краснеть и опускать глаза с чувством вины и раскаяния, хотя признание в этом Рихарду и просьбы ему отпустить мне этот грех неловкость вызывали и по сей день. Это свежо в моей голове, будто все было вчера. Оно яркой картинкой всплыло перед моими глазами, и улыбка с моего лица, конечно, не исчезла, но края губ нервно поддергивались, показывая, что небольшой стыд где-то в глубине души остался. Я чувствовал снова себя юным Паулем, который после первого соития, задыхаясь то ли от послевкусия ощущений, то ли от подступающих слез, которые часто, должно быть, приходят к людям после этого, ведь post coitum omne animal triste, пришел к Рихарду и быстро-быстро шептал это признание, не находя своим поступкам оправдания. А он улыбался. Не с чистой добротой, а насмешкой, которая неприятно уколола меня. Конечно, Рихард мне это отпустил и простил, и смеялся он над этим, потому что в моей жизни такого еще никогда не было и я был словно потерянный котенок для него.       Наверное, вы могли бы подумать, что он сильно старше меня, раз являлся моим проводником в христианский мир. Но мыслите вы неверно. Мои первые юные годы канули в Лету, оставшись под грудами костей и зловонным туманом мора, который обрушился на мою родину. Чудом Бог уберег меня от скорой смерти. Но еще большим чудом стало то, что будучи одиноким потерянным мальчиком, я не примкнул к еретическому течению, что могло легко произойти в силу моих скудных знаний о Священном Писании и юношеских праведных чувств. А затем жизнь свела меня с ним, молодым францисканцем Рихардом Круспе, который после своего недолгого затворничества в Оксфорде решил уйти в политику, примкнуть к императорским богословам. Тогда это только созревало в его голове, и главной его целью по-прежнему являлось познание. И в Австрии он привел меня в мелькский монастырь, куда я позже вернулся после нашего с ним путешествия в Италии и откуда я сейчас предаюсь воспоминаниям.       До первого суда инквизиторов я не думал о том, насколько же мне повезло избавить себя от возможного кошмара, который был бы без Рихарда. Но когда я увидел вживую, как происходил процесс над одним монахом, который раньше участвовал в погромах, совершаемыми еретиками, в Италии, и как схватили девушку, с которой у меня была первая физическая близость, только из-за того, что она показалась инквизитору подельницей Дьявола, искушающей бедных монахов аббатства, хотя она только отдавала свое тело в обмен на продукты лишь бы прокормить свою семью, я поверил в свою удачу и еще больше привязался к Рихарду, ощущая безмерную благодарность за спасение моей брошенной души.       Сейчас, конечно, таким образом я, благо, не грешу и желания не чувствую при виде какой-нибудь деревенской девушки, помня ту свою первую «сестру во грехе», которую Рихард просто назвал «горелым мясом», когда мы осознали, что кары инквизиторской ей не избежать. И я был даже рад своему смирению, пока не столкнулся с более страшным искушением — мальчишками монастыря. Это было отвратительное вожделение, которое мучило меня иногда, но так как я умело боролся с желанием и всячески избегал порочной жизни, никому не признавался, не искал искупления и обдумывал происходящее в одиночестве в церкви рядом с алтарем.       Таким меня и нашел келарь, который пришел ко мне сообщить о приезде Рихарда.

***

      — Добрейший Пауль, здравствуй, — улыбался мне Рихард, подставляя щеки для моих легких поцелуев.       — Как же я рад тебя видеть, тебя так давно не было здесь, — сказал я ему, ведя рукой по его спине и смотря на него с улыбкой, в которой я старался передать все добрые чувства, которые только испытывал к нему.       — О, сколько всего я повидал во время моих странствий и сколько мне еще предстоит обдумать, сидя в скриптории Оксфорда! Отчасти из-за этого долго меня не было, Пауль. Рад видеть тебя в здравии.       Прежде чем я мог насладиться с ним приятными беседами, конечно же, Рихарду надо было удалиться к аббату, который не смог подойти к воротам нашего монастыря в силу срочных дел. Но благодаря келарю я показал ему наши комнаты в странноприимном доме, в котором далее мог спокойно его дожидаться, не боясь, что он не найдет наших мест.       Некоторые монахи не слишком были рады видеть Рихарда, и их сложно было не осуждать. Все же он был неоднозначным человеком в нашем христианском мире, и я убеждался этому, присутствуя на диспутах между орденами, в которых ему приходилось выступать с речью. Но все это было следствием того порока, от которого Рихард, наверное, не сможет избавиться за всю свою жизнь, — излишней любви к знанию. Он стремился прочесть каждую книгу библиотеки того монастыря, в котором находился, и его жажда познания, как мне кажется, бывает сильнее веры, что и губит его. Кроме того, каждый раз, когда ум помогал ему что-либо разгадать, воплотить хитрую затею в реальность, он отдавался гордыни и самолюбию. Видя все это во время своего послушничества и раннего монашества, я понял, что если дам себе полную волю в области знания, я окажусь в той же трясине, что и Рихард, и так же, как и он, не пожелаю из нее вылезти, потому что это дает посмотреть на жизнь с иной точки зрения. Это дает понимание и возможность манипулирования, но также и открывает страшные стороны жизни, стороны вечного сомнения и отсутствия четких правил и убеждений. Оказываясь рядом с ними, можно потерять многое: понимание бедности Христа, его смеха и даже существования Бога. Поэтому, когда Рихард покидал меня, я предпочитал отдавать себя больше вере, терпеливой и слепой, чтобы сохранить себя, но при его появлении я не сдерживался и протягивал ему руку, позволяя утащить в самые темные закоулки мира, которые открывались с позволения необъятности его ума.       Рихард предстал на пороге моей кельи в своей черной рясе. Он тяжко вздыхал, недовольно покачивая головой.       — Был неприятный разговор с аббатом? — спросил я, оглядывая своего друга.       — С аббатами часто так, — пожал плечами Рихард. — Благо, здесь дел у меня никаких особо нет и под его дудку плясать мне не придется.       Мне было приятно от осознания того, что Рихард заезжает в этот монастырь по сути ради меня и здесь ему делать правда было нечего. Это грело мне сердце и заставляло снова улыбаться.       — Но то, что он не разрешил мне некоторые ваши книги читать, потому что не видит серьезных причин моего интереса, мне очень не нравится, — продолжил он. — И давно у вас подобные правила были заведены?       Я покачал головой, тихо признаваясь:       — В последнее время не бываю часто в библиотеке, буду честен. Вполне вероятно, что это произошло с последним привозом. Есть какие-то книги, которые аббат посчитал нежелательными для утоления одного только любопытства. Иногда это действительно губит, разве не так?       Рихард недовольно посмотрел на меня, а потом мягко улыбнулся, будто увидел сейчас не меня взрослого, а того юного Пауля, который отдался полностью Рихарду, всецело поверив его словам о Христе.       — Не губит, лишь сталкивает с безобразной реальностью, что не менее важно, мой Пауль, — поправил меня он.       — Но нельзя же идти на поводу только своих желаний, — укорил его я легонько.       — Безусловно. Но мы-то только ими и не живем, разве это не так?       Я медленно кивнул, вспоминая о своей недавней внутренней борьбе с искушением лукавого, и спросил его чуть севшим голосом:       — Ты голоден? Мы можем пойти на кухню поесть вне общего часа обеда, все-таки он уже прошел.       — Было бы очень здорово, Пауль.       На кухне Рихард был больше увлечен едой, нежели нашей беседой, что, думаю, не должно удивлять, потому что путь у него был, как оказалось, очень долгим и изнуряющим.       — Прости, что я так на еду накинулся, будто сам не свой, — мягко улыбнулся он, вытирая полотенцем губы. — Я был очень далеко отсюда, от власти нашего императора. Столько всего увидел своими глазами! Ты львов только на миниатюрах видел, а я вживую. Даже смог поговорить с людьми, которые достаточно хорошо в живности подобной разбираются.       — Ты был миссионером в странах мусульманских? — удивился я.       Конечно, я думал, что Рихард захочет уйти далеко после неудачного противостояния императора и папы, избавить себя от служения при светском дворе, но я и представить не мог, что он решится уехать в далекие страны к неверующим, дабы распространять истину о Боге.       — Хм, это было естественное стечение обстоятельств, — проговорил он, отодвигая от себя опустошенную тарелку. — Да, книг, бывает, недостаточно, опыт не менее важен, да и он больше впечатляет, признаться... Еще я видел птиц, которые питаются мертвой плотью, представляешь? Своими глазами, — добавил он тише.       — Кто же это? — с нетерпением спросил я. Как же я не любил то, как он смакует воспоминания, оттягивает нравоучения! Пусть мне лекцию очередную расскажет, вспомнит, что раньше я был для него не более, чем учеником.       — Стервятники. Я видел последователей зороастризма, они совершенно иначе относятся к похоронам. Они считают, что мертвое тело надо оставлять на высокой башне, где его склюют стервятники.       — Они не хоронят так, как мы..? — шокировано произнес я, потерянно смотря на Рихарда.       — Как мне объяснили, они считают, что зарыванием трупов они оскверняют землю, а природу нужно оставлять в чистоте. А еще видел, как животные одного пола сношались, это были львы. Я думал, что все львы с гривами, но нет, с гривой только мужчины.       — Как ты можешь говорить такое! — Вспыхнул я, резко встав из-за стола. — Следи за своими словами, Рихард!       Рихард посмотрел на меня, чуть прищурившись.       — Милейший Пауль, я же тебе излагаю факты, не прибегая к оценке. Будто ты не знаешь, чем, бывает, грешат юноши в монастырях. Да мы сами же были свидетелями этого в одном итальянском аббатстве.       Я, устыдившись своей бурной реакции, лишь тихо произнес, опустив глаза:       — Ты прав, Рихард... Прости за мою горячность.

***

      Оставшееся время ушло у нас на рассуждения о делах политических, о которых я предпочту здесь не рассуждать, так как данные записи не имеют цели оценить нынешний порядок в империи, а разговор этот для нас был не менее важным, потому что во времена мы жили неспокойные. Дела наши уже были плохи, когда папа резко стал против францисканцев и обвинял их в неверных рассуждениях о бедности Христа. Мы понимали, что все это из-за того, что император, наоборот, стал их поддерживать. Затем Рихард совершил одну серьезную ошибку, перейдя на сторону императора. К сожалению, в противостоянии с папой он ему проигрывал. И чтобы сохранить свою жизнь, Рихарду пришлось по сути бежать настолько далеко, насколько это было возможно и относительно безопасно. Я же был всего лишь глупым и наивным монахом, далеким от политики. Но эти события меня сильно испугали, из-за чего я остался трусливо сидеть за высокими стенами родного мелькского монастыря, отдаваясь вере и с опаской поглядывая на библиотеку, которая была для меня олицетворением моего любопытного и рвущегося на сражение с порядками и реальностью во изобличение истин Рихарда Круспе.       Я говорил себе, что я совершенно не как мой учитель. Меня привлекала вера, смирение, мысли о смерти, чтение лишь священных книг и помощь потерянным юношам, которые не познали еще всех ухищрений Дьявола и опасностей сладострастия. Послушники и молодые монахи часто говорили мне, что я наименее страшный для них взрослый, так как даже когда я пытался быть суровым, эта суровость не выглядела для них настоящей, скорее, она была искусственной, бутафорией комедианта. И за это меня осуждали старцы монастыря, особенно те, кто был убежден, что Христос не смеялся. Им не нравились мои шутки, называли иногда меня шутом, местным дураком. Но в чем мы с Рихардом были похожи, так это то, что от юмора отказаться мы никак не могли. И чем больше я думал о наших схожестях, тем больше я убеждался, что для меня он на самом деле как зеркало, только от своего отражения я постоянно бегу. Наверное, если бы не инквизиция и сражение папы с императором в годы, когда я только-только перестал быть всего лишь послушником, которому доверяли на диспутах лишь молча писать, я был бы самим собой: и в библиотеке был бы чаще, и с лекарем и кузнецом я бы работал основательнее, а не только в моменты скуки или напастей дьявольских, пытающихся утащить меня в уныние или иной грех, и увереннее бы себя проявлял, может, даже в инквизиции бы поработал или добрался до двора папы или императора. Я был бы таким же, как он, Рихард, как и хочу в глубине души, но страх оказаться в бездне черта меня, думаю, заставил стать тихим и невзрачным монахом, который лишь помогает молодым и улыбается каждой мелочи с добротой и смиренностью.       После вечернего служения в церкви и речи аббата мы с Рихардом разбрелись по кельям. Сна я этой ночью не видел, оказавшись в заложниках сомнений и голосов зовущих меня страстей. Тяжело дыша и потирая уставшие глаза, я сидел на соломе в непонимании, куда же себя деть. Не думал, что после долгой разлуки с Рихардом я настолько буду впечатлен нашей встречей. И все так неприятно складывалось.       Я проговаривал себе под нос, что надо начать жить, отпрянуть от вечной дремы, в которую я впал по возвращении на родину. В моей голове крутились планы, как я это совершу, сделав приятно не только себе, но и в первую очередь Рихарду. Ох, Рихард. Я чувствовал к нему сильную привязанность и жаждал близости духовной. Ни один брат в монастыре мне не был ближе Рихарда. И я не знал, стыдиться ли мне этого или просто насторожиться, но мне было важно не только его внимание ко мне, но и все его удивительные рассказы из жизни и рассуждения о природе и Боге, слова «добрейший», «милейший», «сердечный» рядом с моим именем на его устах и те редкие объятия и поглаживания моих коротких волос, что позволял он себе инициировать в моменты, когда я был чем-то разбит, подавлен или просто был в смятении, глубоком непонимании. Это придавало мне сил, оживляло. И прямо сейчас мне так хотелось, чтобы он появился на пороге моей погрузившейся во тьму кельи, чтобы я смог положить свою голову ему на колени и он начал утешать меня, как тогда, несколько лет назад до нашего долгого расставания из-за политической ситуации в империи. Мне были важны не только его слова, но и касания, улыбки, мне адресованные. И это пугало меня, особенно в свете моих последних искушений.       Я лег на солому и тихо себе бормотал успокоения. Но голова уже была охвачена тревогами, и рассказы Рихарда о заморских странах только утягивали в эту темную сторону, полную сомнений и отсутствия незыблемых истин. Да, хотел бы я быть как мой бывший учитель и отчасти я был как он. Но как же тогда Рихард справлялся, когда обнаруживал, что истины достоверной нет? Как он себя ощутил, когда впервые понял, что мы никогда точно не узнаем, смеялся ли Христос, и все наши диспуты об этом напрасны? Что он себе говорил, когда понимал, что рассуждения о собственности на основе Священного Писания мы можем так же поворачивать в различные стороны, заботясь лишь о безупречности формы самого силлогизма?       Чувствуя бессилие и наступление глубоких разочарований, я встал и аккуратно вышел из кельи, стараясь сильно не шуметь, чтобы никого не разбудить. Возможно, в монастыре кто-то тоже, как и я, не спит, а где-то шастает, осуществляет темные дела в тайне. Так случается в каждом аббатстве, этому меня в свое время научил север Италии. И вот сейчас, чувствуя, что я сам погружаюсь в душевную тьму, я направился к келье Рихарда. Мне было совестно будить своего сердечного друга, но он был единственным для меня самым близким духовным братом и только к нему я мог обратиться.       — Рихард, — тихо будил его, зайдя в его келью и закрыв за собой дверь. — Рихард, пожалуйста, ты мне так сейчас нужен...       В отличие от меня Рихард будто был истинным жителем тьмы из-за своей черной рясы, когда как моя, белая, лишь выделяла меня в ночи, делая из меня подобие призрака. Отчасти из-за этого я боялся его напугать, мало ли он подумает, что перед ним появилось приведение с кладбища.       — Боже, Пауль, — промямлил Рихард, чуть приоткрыв глаза. — Удивительное ты создание.       Я виновато улыбнулся и сел на колени рядом с ним, постаравшись быть ближе к его лицу. И, нагнувшись к его уху, прошептал:       — Пожалуйста, Рихард, меня мучают мысли дьявольские, они мне спать не дают. Только тебе я могу в них признаться.       Конечно, на самом деле я никому признаться не мог, даже Рихарду, но это был единственный человек, который мог меня выслушать и успокоить, а не пугать строчками из Апокалипсиса, обвиняя в пороках, что иногда делали старцы нашего монастыря, тем самым пугая до обморочного состояния юношей.       Рихард, внимательно посмотрев меня, тихо и сонным голосом произнес:       — Слушаю тебя, волчонок ночной мой, — и он приподнялся с сена.       Я, смущенный привычкой Рихарда так мягко ко мне обращаться, начал:       — Я боюсь, что я греховно привяжусь к тебе, Рихард. Не пойми меня неправильно, я не смотрю на тебя как многие юноши смотрят на женщину, это совершенно не так! Но я правда боюсь, что я могу вожделеть физической близости, не осознавая этого, ведь мне так приятны твои касания, объятия. В такие моменты я чувствую, как начинаю расцветать, как в моей жизни появляется свет, пробуждающий меня от долгого сна, в котором я был все это время после нашего расставания. Говорят, любовь можно и нужно лечить расставанием, но нет для меня человека ценнее тебя, и я так боюсь быть поверженным любовной болезнью, которая сделает тебя своим объектом. Я же не хочу тебя терять, о, Рихард! — И я не смог сдержать свои слезы, которые только и ждали моей слабости, чтобы проявить себя. — И твои рассказы о странах мусульманских, стервятниках, львах... Бог же для чего-то это сделал? Для чего-то он же создал их, сделал их возможными? Бог хочет, чтобы кто-то поедал мертвечину, а кто-то, да простит наш Господь Иисус Христос, если я неверно понимаю его, ведь пути Господни неисповедимы, может сношаться с себе подобным. Я... Как же мне стыдно в этом признаваться тебе, Рихард, но в последнее время меня изредка одолевало одно искушение, не мог не смотреть на мальчишек некоторых светлых. Но я боролся с этим успешно, не подумай, что я снова оказался в этом грехе и тебе придется слушать мое искупление. Я больше не тот Пауль, который впервые ступил за врата монастыря и не понимал, как жить правильно. И тем не менее, я понимаю, что чувства эти внутри меня есть, и они могут привести в будущем не к самым лучшим последствиям. Рихард, прости меня...       Стыд и облегчение после высказывания смешивались во мне, и лишь тупое ожидание ответа томило меня. Как же я боялся разочаровать своего наставника, хоть он им сейчас и не являлся!       — Милый Пауль, любовь же не бывает лишь греховной, — вкрадчиво отвечал мне Рихард, а я не смотрел ему в лицо, лишь бы не прочитать его взгляд. — И нет страшного в том, чтобы иметь сильную привязанность к брату. Грехом становится то, что идет на поводу глухих желаний плоти. И ты молодец, что совладал с ней в свое время. Я не думаю, что такая близость как объятия и легкие поцелуи является чем-то дьявольским, это всего лишь молчаливое проявление привязанности к человеку. Я же позволяю себе обнимать и целовать тебя в макушку, когда ты видишься мне потерянным, как и называть тебя сладкими, милыми прозвищами.       Я посмотрел ему в глаза и с дрожью в голосе спросил:       — И даже в моменты, когда я хочу осыпать поцелуями твои ланиты, уста, длани?       — А что ты чувствуешь в такие моменты?       — Безмерную благодарность и радость, схожую с легкой негой, — бездумно проговорил я.       — Если ты с этим не переборщишь и будешь помнить понятия публичности и частности, в этом совершенно ничего не будет дурного, — слегка улыбнулся мне Рихард.       И я обнял его, прижался к его талии, уткнувшись носом в бедро.       — Прости, что потревожил твой сон, Рихард, — шептал я.       Его рука опустилась на мои волосы и аккуратно провела по ним, задерживая коротенькие пряди между пальцев.       — Все в порядке, Пауль, — тихо сказал он. — Ты боялся греха. Но хорошо, что ты мне доверился.       Я, разгоряченный интимностью момента и душевным потрясением, чувствовал, как внутри становится жарко, и, аккуратно взяв его руку в свою, медленно целовал ее, задерживаясь у каждого перста, желая как насладиться каждым участком его грубой кожи, так и ускориться, быстрее выдать из себя все переживания, безмолвно, но в действии. Я ухватился за вторую длань и прижал свои губы к ее костяшкам, чувствуя разливающееся внутри наслаждение.       К сожалению, я терял свою голову, и мне так хотелось расцеловать его шею, почувствовать ее своим языком, но приходилось отдергивать себя, так как к своему ужасу я по-прежнему не понимал грань между этой светлой любовью, проявленной действенно, и обыденной плотской греховной утехой. Поэтому благодаря своей сильной воле я остановился и, закрыв глаза, оставил лишь легкий поцелуй на губах Рихарда. И, отстранившись, сказал ему:       — Если бы ты только знал, как сильно я тебе благодарен за то, что сделал меня таким, какой я есть.       Рихард, облизав свои губы, ответил мне с улыбкой:       — Может, ты всегда был таким, и нам лишь повезло встретиться?

***

      После хвалитен я, окрыленный счастьем, казалось, не просто улыбался, а испускал своей улыбкой свет, заражая остальных жителей монастыря хорошим настроением. Конечно, не все были настроены так доброжелательно, и некоторые старцы, включая аббата, только и ворчали, что теперь по аббатству шастают два дурака-комедианта, англичанин, по имени напоминающий немца, и австриец.       Я рассказывал Рихарду о последних новшествах, которые могут ему понравится. Например, я порадовал его тем, что не настолько уж сильно я остерегался библиотеки и философских трактатов, потому что смог прочесть несколько занимательных трудов об оптике. Признаться, это было в одни из мрачных зимних дней, наполненных скукой и легкой меланхолией. И чтобы окончательно не впасть в уныние, я решил вернуться к деятельности приземленной. Тогда в наше аббатство приехали важные гости для диспута между двумя орденами. И у одного из них были стекла в оправе, о которых я не мог не спросить. Гость не без удовольствия нахваливал их, говорил, что это интереснейшее и благое изобретение, спасибо Господи за его доброту, помогающее ему читать книги и разглядывать картины. Конечно же, я не мог не попросить их одолжить, чтобы показать нашим мастерам.       И вот втроем, я, наш кузнец Кристофер Шнайдер и травник Флаке Лоренц, стояли у стола, на котором лежали стекла, и я делился своими скудными знаниями о них.       — Надо больше об оптике прочитать, книга какая-нибудь об этом в нашей библиотеке точно должна быть, — задумчиво проговорил Кристофер, а Флаке смотрел на нас с надеждой, потому что зрение его сильно ухудшилось в последнее время и ему нужны были такие чудесные стеклышки.       Так мы и окунулись в изучение такого интересного изобретения с головой, чтобы отдать гостю обратно его вещь как можно быстрее. И с тех пор Флаке ходит с прекрасными стеклами в оправе, а Кристофер составил записи об их создании, чтобы знания не были утеряны.       Когда Рихард узнал об этом, он тут же оживился, потому что ухудшение зрения у него, к сожалению, тоже уже было, хотя не такое критичное, как это было у Флаке.       — Помню, у нас тогда не было нормального стекла, лишь цветные. Вот Флаке вначале ходил с зелеными и ругался, что ему, травнику, лучшего цвета найти не могли, — улыбался я, продолжая пересказывать события ушедших дней.       — Хм, надо почитать про оптику. Надеюсь, хоть это выдадут мне в вашей злосчастной библиотеке? — вздыхал Рихард, следуя за мной к кузнецу.       — Не переживай, с библиотекарем я дружен. Поговорю с ним и все тебе даст, — и далее я понизил голос. — Только аббату ни слова.       — Ну конечно же, милый мой, — расплылся в улыбке Рихард, почувствовав детское удовольствие от предстоящей небольшой шалости.       И в тот день я чувствовал, что все в моей жизни встало на свои места. Я чувствовал своего рода покой, даже когда немного раздражался от того, что весь день Рихард провел в мастерской Кристофера, подбирая себе стекло на глаз и обсуждая его оптические свойства. Я чувствовал что-то теплое в груди, когда знакомил его с библиотекарем Оливером, который тайно передавал нам книгу о природе заморских стран и отчитывался только об отданном трактате об оптике аббату. И как же мне приятно было склоняться с ним над книгой и тихо обсуждать ее в саду, прятавшись под толстыми стволами деревьев и в таких укромных местах, о которых я бы и дальше не знал, если бы не получил совет от ворчащего на нас, не умеющих замышлять таинственное, Флаке, который часто здесь бывает, заботясь о своих лечебных травах, произрастающих в стенах нашего монастыря.       — И что ты будешь делать со знаниями, которые получил в путешествии? — поинтересовался я, когда мы закончили читать очередную страницу.       — Имеешь ли ты в виду, что я буду писать об этом книгу? Честно говоря, я даже не знаю. Вначале мне нужно узнать, что пишут в других книгах, чтобы оценить ценность своего опыта, — проговорил задумчиво Рихард. — Тебе нужно обязательно приехать ко мне в Оксфорд.       — Зачем? — спросил я, оторвав глаза от страницы и взглянув на друга.       — Как зачем? — нахмурился Рихард. — Участвовать в диспутах, читать книги из нашей большой библиотеки. Она огромна по сравнению с вашей. Не хочу, чтобы это утаилось от тебя.       — Не слишком уж я грамотен для диспутов в Оксфорде, — с печалью проговорил я.       — У тебя будет достаточно много времени, которое сможешь посвятить вашей местной библиотеке, чтобы наверстать упущенное, — улыбнулся Рихард, посмотрев мне в глаза.       Я улыбнулся ему в ответ. И он потянулся ко мне, и прижался губами к моему лбу, чуть грубо обняв.