my pain, divine

Тилл проснулся, судорожно хватая воздух, с сердцем, бешено колотящимся, будто и вправду задыхался. Кошмар вернулся. Он всегда был один и тот же. Финальный раунд. Сцена, залитая слишком ярким светом. Он помнил, как стоял там — рядом с Лукой. Зрители в полной тишине смотрели на них, как стервятники на уже мёртвую добычу. Ни аплодисментов, ни эмоций. Только глаза. Он метался взглядом по сцене, пытаясь за что-то зацепиться. Хоть за что-то. На долю секунды его сознание потянулось к Ивану — и тут он его увидел. Он стоял прямо перед ним. Невредимый. Живой. Смотрел так же, как раньше. Тилл затаил дыхание, отшатнулся — образ был слишком настоящим. Он взглянул на огромные экраны над сценой — и вот, снова его лицо, ясное как день, в слезах. Это ложь. Он знал это. Но не мог остановиться. Вес правды обрушился на него, сокрушая. Из носа пошла кровь, но он едва это заметил. Лука пробрался в его разум. И теперь даже Иван был обращён против него. Впервые за долгое время Тилл почувствовал, что не может бороться. Пусть всего на миг. Но потом — в толпе — он увидел её. Мизи. Спрятанная, переодетая, она стояла среди зрителей. Их взгляды встретились — и этого оказалось достаточно. Всего лишь на одно мгновение, но достаточно. Чтобы прорваться сквозь обман Луки. Чтобы петь. Чтобы сражаться. А потом раздался выстрел. Он помнил резкую, жгучую боль в шее. Как голос сорвался на полуслове — и больше не вернулся. Кровь, струившуюся по рубашке. Мизи, кричащую его имя. А потом — тьму. Тилл резко сел в кровати, всё ещё сжимая шрам на горле. Дыхание сбивалось, и ему пришлось напомнить себе: он больше не там. База была тихой. Через несколько мгновений в радио на подоконнике раздался голос. Привычный, гладкий, искусственный — как и все трансляции пришельцев. — А теперь — новое обращение от нашего непобедимого чемпиона: Луки. Не пропустите испытание этой недели... У Тилла скрутило живот. Лука. Не настоящий. Клон. Он знал это наверняка. Айзек объяснил, когда Тилл впервые пришёл в себя после пробуждения. Настоящие Лука и Хёна сгорели на сцене, их тела не поддавались опознанию. Хоронить было нечего. Но пришельцам тела и не были нужны. Клонирование уже завершилось. Они создали марионетку, которая побеждала раунд за раундом, разыгрывала одну и ту же историю снова и снова — потому что публика помешалась на его трагедии. И даже теперь, после всего, Тилл всё равно чувствовал вину. Лука был таким же, как и они. Управляемым, использованным, выброшенным. И даже после смерти ему не дали покоя. Тилл поднялся. Горло пересохло и саднило. Он накинул потёртую куртку, влез в тяжёлые ботинки. База повстанцев, устроенная в старой станции метро, была тускло освещена. Узкие коридоры, ржавые трубы, разбитые лампы. Он шёл вдоль стены и прошёл мимо запертой двери в конце. Комната Хёны — всё ещё опечатана. Айзек не позволял никому её трогать. Только сам заходил туда — и только по ночам, когда всё замирало. Тилл не раз находил его там: сидящего на полу с бутылкой в руке, шепчущего что-то Хёне. Он почти ничего не говорил. Тилл просто помогал ему подняться, набрасывал его руку себе на плечо и вёл обратно в комнату, где ждал Дьюи. Сегодня утром на кухне горел свет. Айзек стоял у плиты, молча готовил. Он выглядел уставшим. Дьюи полусидел за столом, едва проснувшийся, но нога у него всё так же дёргалась — нервно, без остановки. В воздухе висел запах синтетического кофе и разогретых яиц. Айзек протянул Тиллу тарелку, и тот прохрипел «спасибо». Голос так и не восстановился после травмы — и, вероятно, уже не восстановится. Айзек только кивнул и сел рядом, не говоря ни слова. Тилл смотрел на него несколько секунд, вспоминая. Когда повстанцы впервые его спасли, он не знал, как себя вести. Особенно с Айзеком. Он был как загнанный пёс — бросался на любого, кто подходил слишком близко. Не от злости — просто иначе не умел. Свобода обрушилась внезапно — слишком много, слишком быстро. А Айзек — терпеливый, спокойный — пытался его кормить, разговаривал, относился как к человеку. Тилл хотел кричать в ответ — но звука не было. Он молчал неделями, с разодранным, обожжённым изнутри горлом. На восстановление ушло время — и физическое, и душевное. Нужно было снова научиться доверять. Поверить, что это не очередной обман. Сейчас Айзек был для него почти как брат. Ближе никого не было.

***

А сегодня — у Тилла была миссия. Он направлялся в музей. Тот самый, что пришельцы выстроили в честь финальных раундов Alien Stage. Сам факт его существования был отвратителен. Но после того, что они сделали с Лукой, Тилл уже не ждал ничего другого. Позавтракав, он надел шлем и вышел. Его мотоцикл был старым, но надёжным. Двигатель взревел, эхо разнеслось по туннелям — и тут же растаяло в утреннем свете. Он почти добрался до музея, когда услышал крики, грохот и пронзительный визг. Звук доносился изнутри здания. Не раздумывая, Тилл резко повернул и направил байк к боковому входу. Газ до упора — и он проломил стену. Штукатурка разлетелась в стороны, когда он ворвался в тёмное помещение. Шины взвизгнули, скользя по полу. Он остановился. Впереди — двое детей. На них нападали двое пришельцев. Тилл не колебался. Он врезался в первого, впечатав его в стену с отвратительным хрустом. Второй не успел среагировать. Тилл уже доставал пистолет. Один выстрел — и пришелец рухнул. Дети смотрели на него в изумлении, лица испачканы пылью и страхом. Им не могло быть больше десяти. Дрожа, Тилл залез в карман куртки и вытащил потрёпанный блокнот. На первой странице — нарисованная от руки карта. Скрытый маршрут через вентиляционные шахты. Ему его когда-то показал Иван. Он присел и развернул карту перед детьми, быстро указал на панель в стене. Один из них, смелее и быстрее, схватил лист и потянул за собой второго. Они выломали решётку и юркнули внутрь, исчезнув в темноте. Тилл не двигался, пока они не скрылись из виду. Только тогда он обернулся к ряду запылённых компьютеров. Экраны всё ещё тускло мерцали. На одном — изображение тех самых детей: они уже ползли по туннелю, почти добрались до безопасного выхода. Он медленно выдохнул. Отлично. Они выберутся. Но взгляд скользнул к другому экрану — и сердце провалилось в пятки. Ещё пятеро. Внутри музея. Челюсть Тилла напряглась. Он резко развернулся и бросился к байку. Двигатель завёлся с пол-оборота. Он мчался — слишком быстро, сквозь рушащиеся коридоры, стены мелькали, размазанные, когда он приближался к главному входу. Всё проносилось мимо. Он почти проскочил. Но увидел её. Девочка за мутным стеклом. Молча. Розовые, неаккуратно остриженные волосы. Чёрные глаза — слишком глубокие для ребёнка. Она смотрела прямо на него. Он ударил по тормозам. Мотоцикл занесло в сторону, шины со скрежетом врезались в плитку. Тилл медленно снял шлем. Их взгляды встретились. И несмотря на тяжесть в груди, несмотря на всё, что ждало его внутри здания... Он улыбнулся. Тилл спрыгнул с байка и повернулся к экспозиции. Вот оно. Выставлено как мерзкое подношение. Белое платье Суа — безупречное. Ткань развевалась за стеклом, будто никогда не касалась пола. Ни капли крови. Ни следа от выстрела. Рядом — чёрное платье Мизи. Тоже чистое. Проглаженное. Стерильное. Ни следа первого раунда. На полу — несколько гитар. Копии тех, что были у него во втором и седьмом раунде. Но он знал: это не они. А потом он увидел его. Костюм Ивана. Тот самый. Из шестого раунда. Абсолютно белый. Слишком белый. Ни дыр от пуль. Ни мазка крови, где он упал. Ни одного повреждения. Будто он никогда не умирал в нём. Будто он вообще не умирал. Тилл больше не мог на это смотреть. Он отвернулся, прежде чем крик, застрявший в горле, успел вырваться наружу. До боли прикусил внутреннюю сторону щеки. Удержался через боль. Миссия ещё не окончена. Но это уже слишком. Он быстро двигался по служебным коридорам, закладывая заряды с отточенной точностью. Не позволял себе оборачиваться — ни на гитары, ни на белый костюм, ни на стеклянные витрины, превращающие их боль в экспонаты. Чем дольше он оставался здесь — тем больше всё казалось фальшивкой. Но дети были настоящие. Он нашёл их там, где и ожидал. Они смотрели на него с испугом и недоверием. — Пошли, — прохрипел он. Голос — грубый, почти неслышный. Он жестом указал на выход. Группа детей медленно обернулась к нему. Некоторые переглянулись, прежде чем сдвинуться с места. Но двое остались. Девочка с седыми волосами — того же оттенка, что и у Тилла. И мальчик с угольно-чёрными — такими же, как глаза Ивана. Они не двигались. Тилл присел, стараясь говорить спокойно, несмотря на то, как напрягался голос. — Там безопасно, — попытался сказать. Но вышло лишь несколько обрывков. Он вновь указал на выход — жёстче, настойчивей. Седоволосая девочка подняла на него взгляд — и в её лице было что-то слишком знакомое. Слишком похожее на его собственное. Спокойное выражение, слишком взрослое для неё. Чёрноволосый мальчик стоял за её спиной, всё ещё уставившись на стены экспозиции — будто пытался понять, от чего именно они сейчас бегут. Что-то в них вернуло Тиллу воспоминание, которого он избегал долгие годы. Как Иван когда-то помог ему сбежать. Он вспомнил его лицо. То, как тот протянул руку и сказал: — Мы правда это делаем. Будто верил. А Тилл — нет. Он был напуган. И боялся не пришельцев. Не смерти. А того, что будет потом. Свободы. Того, что придётся оставить Мизи. Того, что нужно будет уйти — от всего, что он знал. От того, что хоть как-то держало его на ногах. Так он и вернулся. Обратно, в Анакт. И Иван пошёл за ним. Тилл так и не понял — почему. Он не просил. Ничего не сказал. Да и не знал, как. Но где-то глубоко внутри он всегда догадывался о правде: Иван остался именно из-за него. А Тилл его не остановил. Он позволил этому случиться — и закопал вину настолько глубоко, насколько хватило сил. Потому что Иван продолжал делать вид, будто всё в порядке. А это... облегчало забывание. Но сейчас, глядя на этих двоих, он снова почувствовал тот же груз. Он заставил себя вернуться в настоящее. Сделал шаг вперёд. Мягко прижал ладонь к металлической решётке, скрытой в стене. Приоткрыл — ровно настолько, чтобы дети увидели туннель за ней. Он встретился с ними взглядом. И кивнул. После короткой, почти болезненной паузы сереброволосая девочка протянула руку и взяла за пальцы мальчика с чёрными, как уголь, волосами. Только тогда они двинулись. Остальные последовали за ними — один за другим скользнули в тоннель, растворяясь во тьме. Тилл остался. Ещё на миг. Слушал, как затихают их шаги в шахте. И только когда был уверен, что они далеко, — выдохнул. Долго. Медленно. И нажал на последний детонатор. Музей взорвался. Без грохота, без драматичных обвалов, без сирен. Просто — серия точных, выверенных вспышек, уничтоживших само сердце здания. Конструкция сложилась внутрь себя, захлебнувшись пеплом и обломками. Тилл стоял в стороне, снова в шлеме. Смотрел, как огонь пожирает белые стены. И чувствовал, как в груди что-то отпускает. Годами это место хранило их боль, маскируя её под шоу, превращая в экспонаты. Его друзей сделали декорацией. Символами. Ложью. А теперь — ничего из этого не осталось. Больше никаких сцен. Никаких копий. Никаких застывших масок того, кем они были. Теперь они могли отдохнуть. И впервые за долгое время Тилл почувствовал, что может дышать.

***

Внутри базы повстанцы снова собрались в главной комнате. Кто-то где-то откопал бутылку старого рисового самогона и пустил по кругу. Настроение было легче, чем за последние недели — может, потому что музея больше не существовало, а может, потому что спасти хоть кого-то, хоть однажды, всё ещё ощущалось как победа. С приближением ночи большинство разошлось по своим комнатам. В итоге за помятым металлическим столом под мигающим верхним светом остались только Айзек, Дьюи и Тилл. Дьюи откинулся на спинку стула, прижимая бутылку к бедру. — Знаете, что во всём этом самое дерьмовое? — сказал он, глядя в потолок. — Эти дети... в них собраны черты всех вас. Как будто кто-то выбрал из каталога, что получше. Это... — он запнулся, покачал головой. — Это пиздец. Тилл сразу не ответил, но Айзек взглянул на него с осторожностью, будто не знал, как тот воспримет сказанное. — Не надо, — тихо произнёс Айзек, обращаясь к Дьюи. — Оставь. Но Тилл поднял руку и покачал головой. Он посмотрел на обоих и потянулся за своей чашкой. Голос давался с трудом — рваный, с паузами. — Всё нормально, — прохрипел он. — Правда. Они ждали. Он медленно отпил и поставил чашку обратно. — Хуже другое... — голос начал срываться. — Хуже — кого именно смешали. Они молчали, и он продолжил: — Мизи. Ивана. Вот это... по-настоящему жестоко. Он замолчал, ловя воздух. — Они... возненавидели бы это. Лицо Айзека осталось неподвижным, но Дьюи чуть подался вперёд, внимательный. — Я любил Мизи, — продолжил Тилл. — Я это знаю. Но она... она не хотела такой любви. Не от мужчин, это было видно. Она никогда не говорила об этом вслух. Но это... ощущалось. Он выдохнул медленно, через нос. Голос слабел с каждым словом. — Поэтому я это спрятал. Думал... если просто быть рядом — этого хватит. Он провёл пальцами по шраму на шее. — А Иван... я не знаю. Я никогда не понимал, что у него в голове. Он всё обставлял так, будто и думать не надо. Но иногда, когда он смотрел на меня... мне кажется, он знал. Кажется, тоже что-то чувствовал. Он опустил взгляд на пустую чашку. — И, по-моему, я всё испортил. Повисла тишина. Ни Дьюи, ни Айзек её не нарушили. Они просто позволили словам остаться в воздухе. Тилл редко говорил так — не о прошлом, и уж точно не об Иване. Наконец, Дьюи хмыкнул, устало усмехнувшись. — Стало как-то совсем тоскливо. Айзек еле заметно улыбнулся. — И это ещё не совсем. Тилл тихо рассмеялся — с хрипотцой, словно звук рвал горло, но ему было всё равно. Впервые за долгое время в этом даже было некое облегчение. Они ещё несколько раз передавали бутылку по кругу. Разговор постепенно перешёл к старым заданиям, нелепым ошибкам, историям, рассказанным уже сотню раз. В какой-то момент Дьюи завалился боком на диван, почти спал. Айзек откинулся на стену, скрестив руки. Тилл остался сидеть на месте, с полуприкрытыми глазами, ощущая, как спиртное всё ещё обжигает грудь. Шрам на шее слегка ныл от холода, но впервые за долгое время он не казался удавкой. Тилл уронил голову на край стола. И наконец заснул. Он проснулся резко, вздрогнув — шея затекла от неудобной позы, ведь он заснул, прижавшись к столу. Над головой тускло мигал свет. Дьюи храпел на ближайшем диване, Айзек дремал в кресле. Кто-то тронул его за плечо. — Тилл, — раздался шёпот Мин. Она была одной из их технических специалистов. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Попробовал спросить, что случилось, но не смог выдавить ни слова. — Ты должен идти. Сейчас, — сказала она и уже отворачивалась, быстро уходя по коридору. — Что-то не так. Айзек поднялся сразу. Стер с лица остатки сна — раздражённый, но уже полностью собранный. Дьюи пробормотал что-то и, спотыкаясь, поплёлся следом. В комнате управления царил полумрак. Экраны отбрасывали холодное свечение на оборудование Мин. Она указала на главный монитор — на нём вспыхивали тревожные сигналы, один поверх другого, алым Тревога — нарушение безопасности в засекреченном хранилище Обход защитных уровней Нарушена целостность биохранилищ — ИД 010310 / 020211 Иван // Суа Время взлома: 6 ДНЕЙ НАЗАД Тилл застыл. Имена сначала не осознались. А потом — будто удар в грудь. Иван. Суа. Он шагнул вперёд, вцепившись в край пульта, чтобы не потерять равновесие. Дыхание сбилось. Казалось, комната сужается, стены надвигаются. — Подожди... шесть дней назад? — пробормотал Дьюи. — Мы ведь ничего не видели. Как, чёрт возьми, мы этого не заметили? — Я пропустила, — выдохнула Мин, сбитая с толку. — Это было в архивных логах. Зашифровано. Кто бы это ни сделал — он провёл почти всё через ложные сигналы. Я наткнулась на это случайно, пока разбиралась с данными после операции в музее. У Тилла звенело в ушах. Он почти не слышал их. Шесть дней назад. Пока они взрывали музей. Пока он стоял перед собственным костюмом, запертым за стеклом... всё уже случилось. Их тела... Нет. Уже не тела. Не если их забрали. Не если их использовали. Горло сжалось. Паника вернулась — старая, знакомая. Воздуха не хватало. — Ты можешь их отследить? — спросил Айзек. — Думаю, да, — кивнула Мин. — Они ушли через заброшенный транспортный тоннель у Четвёртого района. Там почти не осталось рабочих сенсоров, но я зацепилась за фрагменты сигнала. Всё ведёт к старой генетической лаборатории. Одной из тех, что давно закопаны. Айзек бросил взгляд на Тилла. — Мы идём. Путь до места казался длиннее, чем был на самом деле. Тилл сидел на заднем сиденье, уставившись в пол, вцепившись в край кресла так сильно, что побелели костяшки пальцев. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывало лицо Ивана. Не то — с голограммы. Не то, которое он пытался забыть. Настоящее. Он хотел верить, что это ошибка. Сбой. Глюк системы. Но знал — это не так.

***

Когда они добрались до старого комплекса, начинало смеркаться. Вход оказался почти полностью завален — стальные балки, обломки, груды мусора. Лишь часть конструкции уцелела. Ни света, ни звука, но сканер Мин показывал стабильный сигнал. Там кто-то был. С оружием наготове они вошли в узкий тоннель и начали спуск в подземную лабораторию. Было холодно. Сырость въедалась в кожу. Воздух пропах ржавым металлом и старыми химикатами. Они дошли до камеры с полуоткрытой дверью. Айзек жестом велел сохранять тишину, затем толкнул дверь. На полу, в центре комнаты, боролись две фигуры. Девушка с короткими чёрными волосами прижала кого-то к полу, оседлав и сжимая горло обеими руками. Её голос сорвался в крик: — ПОЧЕМУ?! Почему ты не дала мне умереть?! Почему нужно было возвращать меня?! Почему не могла просто отпустить?! Девушка снизу захлёбывалась воздухом, слабо размахивая руками. Рядом валялись разбитые очки. Длинные розовые волосы спутанными прядями рассыпались по полу. Тилл сделал шаг вперёд, затаив дыхание. А потом бросился. Тело рванулось раньше сознания — руки уже тянулись, чтобы разнять их. Но тут он увидел его. В дальнем углу кто-то стоял. Высокий силуэт в белом лабораторном халате. Широкоплечий, крепкого телосложения. Тёмные волосы падали на лоб. Густые брови, тонкие черты. Лицо — пугающе спокойное, почти умиротворённое. Но глаза были пустыми. Совсем пустыми. Без злости. Без страха. Просто... безжизненными. Он смотрел прямо на Тилла. Тилл резко остановился — так резко, что едва не упал. Грудная клетка сжалась, будто весь воздух в комнате исчез. Это лицо. Он видел его во сне бесчисленное количество раз. Оно всплывало перед глазами, когда он не мог уснуть. Возникало в памяти в самые одинокие, самые тихие часы. Иван. Стоит перед ним. Смотрит — вот так — без эмоций, без узнавания. Такой же взгляд, как у той розововолосой девочки на базе. Холодный. Пустой. Колени Тилла подкосились. Нет. Этого не может быть. Он попытался вдохнуть, но лёгкие не слушались. Всё тело трясло изнутри. Это было слишком. Где-то рядом закричал Айзек. Дьюи бросился вперёд, оттащил чёрноволосую девушку. Один из повстанцев вскинул оружие, прицелился в мужчину в углу: — Назад! Немедленно! Руки вверх! Тилл попытался крикнуть. Предупредить. Сказать хоть что-то. Но не смог. Зрение плыло. В ушах звенело. Он видел только одно — его. А потом земля ушла из-под ног, и всё провалилось в темноту.

***

Тилл очнулся от резкой вспышки света под веками. Тело ломило, оно казалось тяжёлым, неповоротливым под слишком тонким одеялом. В ушах мерно тикал кардиомонитор. Несколько секунд он не понимал, где находится. Только то, что во рту пересохло, в горле жгло, а в руку капало что-то холодное. Он резко повернул голову. Из наполовину опустевшего пакета тянулась капельница, змеёй вползая в сгиб локтя, кое-как закреплённая пластырем. Тилл проследил за ней с вялым любопытством — до тех пор, пока что-то не кольнуло под рёбрами, и всё не вернулось. Сомкнутые на горле руки. Крик. Взгляд. Иван. Иван, смотрящий на него. Тилл резко сел. Мир пошёл кругом. Капельница натянулась. Он дрожащими пальцами сорвал пластырь, выдернул иглу. По предплечью побежала тонкая струйка крови, но он едва обратил внимание. Пошатываясь, поднялся на ноги, опрокинул табурет рядом с койкой. Нет. Этого не может быть. Он вцепился в металлическую раму кровати. Пульс бешено стучал. Шрам на шее горел, будто наложен вчера. Лёгкие просили воздуха, но каждый вдох будто проходил сквозь стену помех. И тут из коридора донеслись голоса. Гулкие, отражённые от бетона. Мужской. Женский. Он застыл. — Ты думаешь, если вернуть их, всё исправится, Мизи? Думаешь, это что-то изменит? Глаза Тилла расширились. Мизи. — Не делай из меня чудовище, — резко ответила она. — Думаешь, я хотела, чтобы всё так вышло? Снова Айзек. Его голос — сорванный, глухой от боли. — Если бы ты не вмешалась... если бы не сорвала эвакуацию, Хёна могла бы выжить. У нас был шанс. А теперь ты просто тащишь их обратно? Не могла дать им упокоиться? В голосе было столько боли, что ею можно было резать бетон. Тилл бросился на звук, цепляясь за стены. Его ботинки скрежетали по полу. Горло сжигали вопросы, паника, неверие. Семь лет. Семь лет — и всё это время он не знал, где она. Он добрался до открытой двери, облокотился о косяк, задыхаясь. И увидел её. Мизи. Живую. Стоящую посреди комнаты, с руками, напряжённо скрещёнными на груди. Волосы стали длиннее, темнее, убраны назад. Усталое лицо. Карие глаза встретили его взгляд сразу, как только он появился в дверях. Он не сдвинулся с места. Просто смотрел. Как будто увидел призрака. Не того, что пугает, а того, который возвращается, когда ты почти научился жить с утратой. И тогда она сказала — без эмоций, без паузы: — Ты проснулся. Он вздрогнул. Ты проснулся. Как будто они виделись ещё вчера. Как будто между ними не лежало семь лет молчания. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Взгляд Мизи чуть смягчился — лишь немного. Недостаточно, чтобы стать тёплым. Она выглядела измученной. Даже не уставшей — измождённой. Как человек, который не спал по-настоящему много лет. Скулы заострились, фигура стала тоньше. Но в том, как она стояла — ничего не изменилось. Он посмотрел на синяки у неё на шее. Бледные отпечатки пальцев. Суа. Он вспомнил. Как она была прижата к полу. Как задыхалась. Как кричала. И над ней — лицо Суа, искажённое яростью. И те слова, что всё ещё звучали в голове. — Это было... по-настоящему? — спросил Тилл, едва слышно. Мизи кивнула. Айзек молчал. Он сидел у дальней стены, спиной к бетону, с одной рукой на колене, другой — прижатой ко лбу. Казалось, он держится из последних сил. Голос Тилла сорвался: — Расскажи мне. Мизи выдохнула, облокотилась на холодный металлический стол в центре комнаты. Открыла один из ящиков, достала планшет и, не глядя, взяла в руки. — Это инопланетная технология, — начала она ровно. — Регенеративный прототип. Разработан на промежуточной стадии эксперимента. Никогда не использовался публично. Я... извлекла один экземпляр. — Пока она говорила, её глаза не отрывались от экрана. — Он восстанавливает повреждённое — через генетическое картирование, резервные копии памяти. Органическая репликация. Нужна ткань. Фрагмент нервной системы. Достаточно данных, чтобы имитировать функции высшей нейроактивности. Эту технологию так и не довели до конца. Тилл смотрел, приоткрыв рот. В ушах стучало сердце. — Ты... ты собрала их заново. — Я их восстановила, — холодно поправила она. — По частям. — Зачем? Мизи замерла. — Я не могла вот так её бросить, — наконец сказала она. — Суа. Она пожертвовала всем ради меня. Умерла ради меня. Она... она была моей. Тилл сделал неуверенный шаг назад. Покачал головой, отвернулся. Его мгновенно накрыла тошнота. Он едва успел добежать до коридора, как согнулся пополам и его вырвало. Горькая кислота в горле, холодный пот на шее. Всё его тело трясло. Сколько ночей он убеждал себя, что они обрели покой? Сколько раз заставлял себя поверить, что так было правильно? А теперь... они здесь.

***

Через некоторое время Тилл сидел на краю койки в коридоре, крепко сжимая в руках жестяную кружку с тёплой водой. Костяшки побелели — он так и не сделал ни глотка. Мизи появилась спустя несколько минут. Села напротив, на другую лавку, опустив руки на колени. Вроде бы спокойно, но пальцы всё дрожали и никак не могли успокоиться. Долгое время между ними стояла тишина. Наконец, едва слышно, Тилл прохрипел: — Как? Мизи моргнула, взгляд прояснился, и она посмотрела на него. Ответ не пришёл сразу. Она откинулась назад, словно пытаясь дотянуться до чего-то глубоко спрятанного в памяти. — Я не прекращала искать, — заговорила ровным голосом. — После конца. После взрыва. Я ушла в подполье. Я знала... знала, что больше не увижу Суа. Но я не могла... — голос дрогнул, — ...не могла всё так оставить. Не могла с этим жить. Тилл молчал. Она продолжила, глядя в пустоту, далеко перед собой: — Ходили слухи о чёрном рынке. О технологиях восстановления. Оборудование, украденное из заброшенных лабораторий Анакта. Один из аппаратов перевезли в хранилище за пределами города. Я... я нашла женщину, которая раньше работала с ними. Она умирала. Я отдала ей всё, что у меня было, за информацию. Пальцы Мизи сжались в колени. Казалось, она не спала целую вечность. — Всё это... всё было ради Суа, — тихо произнесла она. — Только ради неё. У меня было всё готово. Я нашла её первой. Использовала образцы: голосовые записи, ткани, выгрузку памяти из архивов. Всё каталогизировала, — она сглотнула, горло дёрнулось от усилия. — Я проникла в хранилище одна. Думала, что всё пройдёт быстро. Заберу её и уйду. У меня был план. Тихое место для нас. Она замолчала. — Но... я увидела его. В груди Тилла всё сжалось. Голос Мизи опустился до шёпота: — Он был в капсуле. Как и другие. Замороженные, — она покачала головой, дыхание сбилось. — Я пришла не за ним. Клянусь. Но увидела его лицо и... вспомнила наши дни в Анакте. То, как он умер... — Ради меня, — сказал Тилл. Слёзы наконец прорвались. — Я не могла оставить его там. Тилл сглотнул с усилием. Пальцы дрожали на чашке, горло пересохло. Мизи резко провела ладонью по щеке — будто ей было стыдно. — Я знаю, что поступила неправильно, — сказала она. — Я украла их покой. Знаю, так быть не должно. Но... — дыхание сбилось, — я не смогла. Не смогла жить без неё. Я пыталась. Правда пыталась. Она смотрела прямо на него. Глаза покраснели, голос дрожал. — Прости, Тилл. Мне так жаль. Я не думала, что это значит для тебя. Я даже не... — один судорожный всхлип, который она проглотила. — Я не хотела отнимать это у тебя. Тилл хотел разозлиться. Часть его требовала этого — ярости, возмущения. За все те годы, что он представлял последние минуты Ивана и учился прощать себя за то, что выжил, когда тот — нет. Но теперь, сидя напротив Мизи, наблюдая, как она рушится, он не находил в себе сил её ненавидеть. Он поставил чашку на стол — руки дрожали. — Они... не такие, как раньше? — тихо спросил он. Мизи кивнула, голос стал тише. — Они... другие. Есть провалы. Восстановление неполное. Особенно с чувствами. Я следовала нейронным путям, воссоздавала потоки памяти. С внешностью было просто. А вот чувства, личность — это сложнее. Иван... Она не закончила. — Отстранённый, — горько добавил Тилл. Мизи кивнула. Одна слеза скатилась по её щеке. — Сначала Суа казалась... целостной, — прошептала она. — Отзывчивой. Но когда очнулась... она просто уставилась на меня и закричала. Сказала, что я всё испортила, что не позволила ей умереть. Она не могла остановиться. Тилл посмотрел на её шею — на синяки. — Она пыталась убить меня, — призналась Мизи. — Думаю, часть её теперь меня ненавидит. Или... может, она слишком многое помнит. — А Иван? — спросил он. Мизи уставилась в потолок. — Иван не говорит, — сказала она. — Он слушает, ест, спит. Подчиняется. Но в его глазах пустота. Там — ничего. Тилл закрыл глаза. Образ был слишком ярким, слишком живым — безжизненный взгляд Ивана. Он опустил голову, посмотрел на свои руки. На шрам от капельницы. — Он поцеловал меня, — прошептал едва слышно. — Перед тем как умер. Мизи затаила дыхание. — Это было последнее, что он сделал. А теперь... он смотрит на меня, будто я — ничто. Они молчали. В коридоре гудело электричество. Где-то далеко хлопнула металлическая дверь. Потом Мизи тихо сказала: — Айзек приказал ввести им снотворное. Тилл резко поднял глаза. — Что? — Когда нас вернули сюда, — объяснила она, — Суа не могла успокоиться. Пыталась встать. Кричала на меня. Плакала. Потом начала буйствовать. Айзек велел медикам усыпить их обоих, — голос Мизи потихоньку затихал. — Он сказал, что больше не может слышать, как она кричит. — А Иван? — Он не сопротивлялся. Ему велели лечь — и он лёг. Ни слова не сказал. Боль в груди Тилла стала острее. Он сам не знал, что чувствует. Горе? Облегчение? Вину? Надежду? Всё это лежало в груди, будто хрупкое стекло — едва пошевелишься, и оно расколется. Он прошептал, скорее себе, чем ей: — Ты и правда вернула их... Мизи молчала. Тилл откинулся головой к стене и позволил тишине вернуться. Но теперь ничто не было тихим. Не после этого. — Мне нужно его увидеть, — сказал он и поднялся.

***

Медпункт был тусклым и безмолвным. Тилл застыл в дверях — не двигался, не дышал. Его взгляд зацепился за нечто: в углу комнаты, рядом, на двух медицинских кроватях лежали тела. И в первое мгновение он не поверил глазам. Суа лежала неподвижно. Её лицо было бледным, но спокойным, грудная клетка медленно поднималась и опускалась. От её рук к ближайшим аппаратам тянулись провода, под носом — тонкая трубка с подачей воздуха. Она выглядела так, будто спит уже много лет — и в каком-то смысле это было правдой. Но именно вторая кровать заставила ноги Тилла предательски подогнуться. Иван. Он здесь. Спит. Дышит. Волосы растрёпаны, чуть длиннее, чем он помнил. Изгиб бровей. Ресницы, которые вечно дрожали от того, что Иван всё время смотрел. Сейчас он казался исхудавшим, будто его сохраняли живым, но не заботились, не кормили как следует. Но это он. Настоящий Иван. Пальцы Тилла сжались в кулаки. Он сделал неуверенный шаг вперёд. Ещё один. И вот он уже стоял у самой кровати. Воздух вокруг будто сгустился, грозя раздавить его тяжестью всего того, что он до сих пор не позволял себе чувствовать. Как он мог не увидеть их раньше? Он ведь проснулся в этом самом месте. На одной из этих кроватей. Но тогда он был ослеплён собственным замешательством. Тилл медленно опустился на стул рядом, словно боялся разрушить эту хрупкую реальность резким движением. Его рука замерла над рукой Ивана — ещё не касаясь. Он не мог отвести взгляда от его лица. Даже в бессознательном состоянии Иван оставался собой. Спокойным, но с той же лёгкой настороженностью под кожей, будто мог проснуться в любую секунду и сказать что-нибудь дурацкое, как раньше. Глаза Тилла защипало — воспоминания нахлынули без предупреждения. Шестой раунд. Огни, дождь, тошнотворная тяжесть в груди, когда Мизи исчезла. Как он тогда стоял на сцене и просто остановился. Перестал беспокоиться. Перестал петь. Мир затих, а Иван всё равно шагнул к нему. Он не мог в это поверить. Он тогда смотрел на него с каким-то отчаянным выражением, с чем-то таким, что Тилл тогда ещё не понял. Почти не успел осознать, как Иван схватил его за ворот и поцеловал. Не нежно и не осторожно. Его руки обвили Тилла за шею, и острый край зуба рассёк губу — пошла кровь. Он помнил этот вкус: медь, пот и ужас от того, что не понимал, что происходит. Тогда Иван улыбнулся. Но он уже падал. Уже уходил. Понадобились месяцы после пробуждения, чтобы поверить — Иван действительно умер. Долго он просто... не мог. Убеждал себя, что система всё подстроила. Что это иллюзия. Что, может, Иван каким-то образом сбежал. Но с чем он так и не смог смириться, что разъедало его изнутри, — это то, что Иван умер за него. Сейчас он потянулся вперёд и осторожно провёл пальцами по его челюсти, затем по губам. Холодные. Сухие. Но такие знакомые. Большой палец задержался в уголке рта. В горле жгло. Слёзы выступили прежде, чем он успел их остановить. — Я не просил тебя умирать за меня, — прошептал он. — Я никогда этого не хотел. Голос дрогнул. Наконец он мог выпустить всё, что столько времени прятал внутри. Мог задать вопросы, на которые давно перестал ждать ответов. И всё же сам не знал, хочет ли, чтобы Иван его слышал. Он склонил голову. Ладонь легла на грудь Ивана, чувствуя медленный вдох и выдох. — Я ненавидел тебя за это. За то, что ты решил всё сам. Ты должен был спасти себя. Ты должен был жить. Плечи затряслись. Всё расплылось в глазах. — Но я всё ещё здесь. Ты подарил мне это. И я не знаю, как с этим жить. Но я стараюсь... Какое-то время он просто сидел, беззвучно плача, с плотно сжатыми губами. Его пальцы дрожали на коже Ивана. Что-то изменилось. Сбился ритм. Грудь Ивана вздымалась чуть глубже. — Тилл. Едва слышно. Не громче вздоха. Тилл вздрогнул. Глаза распахнулись. Глаза Ивана были полуприкрыты, затуманены, но открыты. Расфокусированы — и всё же устремлены на него. — Тилл, — мягко повторил он. Это слишком. Тилл резко вскочил — стул с противным скрежетом отъехал назад. Сердце колотилось в груди. Воздуха не хватало. Всё внутри кричало: останься. Но он не мог. Он не был готов. Он развернулся и выбежал из комнаты почти вслепую, с лицом, залитым слезами. Ему нужно было пространство. Воздух. Иван жив. Тилл мчался по коридору, мимо главного крыла базы, вниз, в сектор, где держали детей. Он распахнул дверь и вошёл. Дети сидели вокруг низкого стола, рисуя на обрывках старой бумаги. Несколько подняли глаза. Розоволосая девочка тоже посмотрела — всё так же, будто пыталась его разгадать. Тилл прислонился к стене и сполз вниз, сел на пол. Он закрыл лицо руками. И впервые за долгие годы пожалел, что выжил. Потому что теперь выжили все. И он не знал, что с этим делать.

***

Последующие дни слились в один тихий, тягостный туман. Тилл всё время находил, чем себя занять. Ничего масштабного или опасного — ни крупных нападений, ни рискованных диверсий, — только мелкие, простые задачи. Те, за которые никто не борется, но которые кто-то всё равно должен выполнять. Он осматривал дороги в поисках дронов, провожал детей через канализационные ходы, когда патрули пришельцев подходили слишком близко, помог снести заброшенную сторожевую башню возле Сектора Б. Он делал всё, что позволяло держаться подальше от него. От той комнаты. От тех глаз. Он не говорил об этом. Никто не спрашивал. База продолжала жить. В главных залах по-прежнему кипела деятельность: раздача еды, ремонт, обслуживание оружия. Жизнь шла, как обычно. Люди научились дышать рядом с ними. Айзек, в свою очередь, замкнулся ещё сильнее. Когда он не координировал разведку и не работал в генераторной, его можно было найти в комнате Хёны. Вскоре туда стал заглядывать и Дьюи — сначала просто чтобы проверить, потом... просто посидеть вместе. Однажды ночью Тилл проходил мимо и краем глаза увидел сквозь приоткрытую дверь: Айзек сидит на полу, спиной к кровати, взгляд прикован к одному из старых блокнотов Хёны; рядом — Дьюи, молча устроился с бутылкой синтетического бурбона в руке. Молчание между ними было языком, которого Тилл не знал, но уважал. О Мизи никто не говорил. Точнее, никто не говорил о том, что она сделала. Её присутствие на базе терпели. Молча. Даже Айзек, который ещё несколько дней назад кричал на неё, больше не упоминал её. Он не избегал её, не смотрел с ненавистью. Просто игнорировал. Молчание, рождённое не прощением, а усталостью. Тилл не знал, что думать об этом. Он понимал: Айзек не злится — по крайней мере, не по-настоящему. Но в нём что-то надломилось. Сломалось сильнее, чем прежде. Может, оно всегда было таким. А может, то, что Суа и Иван вернулись, а Хёна — нет, стало последней каплей. И всё же... ей позволили остаться. Потому что Мизи, как выяснилось, была полезна. Годы, проведённые за разбором инопланетных технологий и обучением работе с ними, оказались бесценными — особенно когда медицинский персонал был перегружен и недостаточно подготовлен. Она почти не говорила — разве что объясняя хирургические протоколы или принципы распределения энергии. Но она работала. Иногда Тилл проходил мимо медблока и видел её: сгорбленную над схемами, торопливо заполняющую отчёты. Будто работа — единственное, что не позволяло ей сломаться.

***

Иван и Суа... почти не приходили в себя. Суа почти всегда была на успокоительных. После первой ночи — когда она вырывала иглы из руки и срывала голос в крике — врачи решили держать её под препаратами. Небольшая дозировка, просто чтобы остановить насилие. Однажды ночью Тилл заглянул в окно медблока — Суа казалась крошечной в этой постели, бледной, неподвижной, с плотно зажмуренными глазами, будто пыталась исчезнуть в матрасе. Иногда она бормотала что-то во сне. Иногда — плакала. К ней никто не подходил, кроме Мизи. Иван, напротив, оставался в основном... неподвижным. Он просыпался. Он ходил. Но почти ничего не делал. Тилл полностью избегал его. Так было проще.

***

Однажды ночью, в общей комнате, всё едва не сорвалось. Старшие повстанцы собрались выпить. Это был не праздник — просто разрядка после вылазки за припасами. Старинные лампы мерцали над головой. Бутылки тихо позвякивали. Разговоры были вялыми, усталыми. Дьюи, наполовину пьяный, растянувшийся на одном из заштопанных диванов, нарушил затянувшуюся тишину странным смешком. — Ну... — пробормотал он, — дважды их уже не убьёшь, верно? Комната застыла. Тилл поднял глаза от стакана.Айзек, чистивший сломанный прицел в дальнем углу, замер на полудвижении.Никто не ответил. Дьюи поморщился. — Извините, — пробормотал он. — Плохая шутка. Айзек ничего не сказал. Просто вернулся к прицелу. Тилл ушёл в свою комнату.

***

Прошли недели. Сначала за Иваном и Суа внимательно следили — наполовину ожидая, что те сорвутся, начнут сбоить, рухнут, — но ничего не происходило. Они просто были. Не было ни бурных сцен, ни второй смерти. Просто их присутствие. Со временем о них перестали говорить. Иван стал чем-то вроде призрака, блуждающего по коридорам. Суа редко покидала медотсек. Иногда люди бросали взгляды, когда она проходила мимо с Мизи, но это уже не было шоком. К удивлению всех, Айзек снова начал разговаривать с Мизи. Немного. Никогда — с теплотой. Но когда она что-то говорила — поправляла по делу, предлагала техническое решение — он отвечал. Коротко и сухо. Тилл держался в стороне. Он с головой ушёл в единственное, что приносило ему покой: дети. Их было семеро — двое, спасённых у пришельцев, и пятеро из музея. Он занимался с ними по вечерам: учил держать гитару, нажимать на струны, чувствовать ритм. Иногда они рисовали вместе — корявые фигурки на обрывках бумаги, краски из пайков и старых тюбиков. Он смеялся с ними. Даже улыбался. Но девочка с розовыми волосами никогда не присоединялась. Всегда сидела в одиночестве, наблюдая за ним из угла сада. Её взгляд неотрывно следил за ним. Эти глаза были слишком спокойными. Слишком глубокими. Это были глаза Ивана. Тилл не мог долго на неё смотреть.

***

Было уже поздно, возможно, за полночь, когда Тилл вернулся в комнату после очередной проверки за пределами базы. Он устал. Не физически — он не перенапрягался, — но эмоциональное истощение не отпускало. Всё, чего он хотел, — упасть в кровать и исчезнуть. Он открыл дверь. И застыл. Прямо посреди комнаты стоял Иван. Он чуть сутулился, опустив голову, и медленно перелистывал страницы старого скетчбука Тилла. Того самого, в который тот писал, когда кошмары становились слишком громкими. Там были старые тексты, кое-какие рисунки. Он оставался почти нетронутым долгие годы. У Тилла оборвалось сердце. Он выронил сумку, даже не заметив. Иван обернулся. Их взгляды встретились. Первая мысль — вытолкать его. Закричать. Среагировать. Как он всегда делал, когда Иван приближался слишком близко, говорил что-то глупое, дразнил его по пустякам. Но злость не пришла. Не в этот раз. Он шагнул вперёд. Медленно. Иван не шелохнулся. Только опустил скетчбук на стол — аккуратно, почти бережно. Тишина. У Тилла приоткрылись губы, но слова не шли. Не сразу. — Почему ты... здесь? — прохрипел он. Голос срывался. Иван чуть склонил голову. Взгляд стал мягче, едва заметно. Но лицо оставалось пустым. — Я вспомнил это, — сказал он спокойно. — Ты раньше всегда рисовал в таких блокнотах. Дыхание Тилла сбилось. Он подошёл ближе. Иван не двинулся. Он был выше, чем Тилл помнил. Тилл медленно поднял руку, замер. Потом дотронулся до его щеки. Тёплая. Живая. Большой палец скользнул по линии челюсти, потом к шее, туда, где под кожей змеился тонкий шрам. Вспышкой промелькнуло воспоминание о выстреле, и Тилл поморщился. Иван не отреагировал. Рука Тилла задрожала, когда он провёл ниже — по ключице, по плечам. Под пальцами — шрамы. Он почувствовал: это действительно он. Он осторожно взял его за запястье. Вгляделся. Имени больше не было. Клеймо, которое ставили пришельцы, исчезло. Стерто. Выжжено. — Мизи, — прошептал Иван. — Она убрала. Сказала, я им больше не принадлежу. Тилл почти рассмеялся — получилось сдавленно. Пустой звук. Он снова посмотрел в эти тёмные глаза — и на одно сердцебиение, на долю секунды, там что-то промелькнуло. Он отшатнулся. Ему нужно было пространство. Он почти рухнул на стул, закрыл лицо руками. — Этого не может быть, — прошептал он. — Этого не может быть. Иван не ушёл. Не двигался. — Я тебя помню, — сказал он. — Идиота без друзей. Лузера. Тилл поднял голову, глаза были полны слёз. Почти усмехнулся. Он помнил тот момент. Помнил, как ударил в ответ. — И всё? Иван моргнул. — Я помню... ты меня поцеловал, — добавил он. У Тилла внутри всё рушилось. — Это ты поцеловал меня, — выдавил он. Молчание. — Я не хотел, чтобы ты умер, — тихо сказал Иван. И всё. Тилл больше не мог на него смотреть. Он просто сидел, дрожа, с сжатыми на коленях руками. Иван не ушёл. Стоял рядом, будто у него было всё время мира. Молчание между ними становилось тяжелее с каждой минутой. Тилл вытер глаза и поднялся. Не глядя на Ивана, подошёл к шкафчику, отодвинул провода и блокноты. Достал старую бутылку. Он не прикасался к ней уже много месяцев. Но сейчас... сейчас он не мог иначе. Он открутил крышку и сделал глоток. Обжигало. Но именно эта резкость помогала удержаться. Он сделал ещё один, опёрся о стол, медленно повернулся к Ивану. — Ты и правда здесь, — сказал он хрипло, почти шёпотом. Иван кивнул. Один раз. — Но тебе всё ещё двадцать два. Иван моргнул. — Тебе двадцать два, а мне... — Тилл горько усмехнулся. — Мне двадцать восемь. Он отвёл взгляд. — Это безумие. Иван молчал. Тилл снова сделал глоток. — Знаешь, — пробормотал он, — я потратил годы, пытаясь понять, почему ты это сделал. Почему ты... поцеловал меня. Почему ты умер. Он резко поднял глаза. — Ты был лучше меня. Умнее. Ты мог дойти до конца. Победить Луку в финале. Но вместо этого ты решил, что я стою того, чтобы жить. Он покачал головой, горло сжалось. — Я не стоил того. Иван чуть наклонил голову. — Стоил. — Нет, не стоил, — резко бросил Тилл, делая шаг вперёд. Голос дрогнул. — Я был сломлен. Уже не хотел побеждать. Мизи ушла. Ничего не осталось. А ты всё это время смотрел на меня так, будто я был чем-то большим. Теперь он дрожал. — Ты шутил, оставался рядом, но никогда ничего не говорил. Просто продолжал отдавать. Снова и снова. И… — голос окончательно сорвался. — Почему ты мне ничего не сказал? Иван моргнул. — Я не думал, что нужно. Это надломило что-то внутри. — Конечно, нужно было, — прошептал Тилл. — Ты поцеловал меня так, будто это был смысл всей твоей жизни, а потом умер у меня на глазах. Слова повисли в воздухе, тяжелее тишины. Бутылка выпала из его рук — не разбилась, только откатилась с глухим стуком. Он закрыл лицо ладонями и медленно опустился на пол, спиной скользнув по ножке стола, пока не сел, согнув колени, захлёбываясь в слезах, которым больше не было преграды. Столько лет — злости, одиночества, пустоты. А теперь он плакал, как ребёнок. — Я не понимаю, — прошептал он охрипшим голосом. — Я не понимаю тебя. Иван опустился перед ним на колени. Не касался. Просто был рядом. А потом, не говоря ни слова, наклонился и поцеловал его. И всё застыло. Но как только их губы соприкоснулись, вспышкой пронеслось воспоминание — леденящее, как выстрел: тело Ивана, падающее в его руки, тяжесть крови, улыбка перед концом. Этот поцелуй сжался внутри, как нож. Тилл отпрянул, не в силах вдохнуть. Иван смотрел на него. Просто ждал. Но Тилл видел призрака. Один шаг до новой смерти. Он поднялся, пошатываясь, будто земля под ногами утекала прочь. — Я не могу, — выдавил он, пятясь к двери. — Я не могу. Иван не пошёл за ним. Только смотрел вслед.

***

Тилл не знал, как долго бродил по коридорам. Ноги несли его вслепую — мимо тусклого света и металлических стен базы повстанцев, мимо жилых блоков и складов, мимо всего воздуха, что лежал между ним и Иваном. Он не остановился, пока не дошёл до общей комнаты. Старый диван, провалившийся посередине, с разодранной в углах тканью, встретил его тишиной. Он замер, огляделся. Убедившись, что рядом никого нет, опустился на диван, как будто из него выкачали весь воздух. Тело сложилось внутрь себя. А потом он сломался. Никто не видел — и он позволил себе это. Лицо — в ладонях. Пустая, дрожащая грудная клетка. Рыдания вырывались беззвучно, будто ломали рёбра изнутри. Он ненавидел это. Ненавидел, что тело помнило Ивана сильнее, чем разум мог это объяснить. Ненавидел, что все годы боли и попыток забыть ничего не значили теперь, когда Иван был здесь — живой — и смотрел на него так, будто ничего не изменилось. Но изменилось всё. Он вспомнил, как они спали спина к спине в промёрзших общежитиях. Как Иван по-дурацки тыкал его в плечо — просто чтобы раздражать. Как однажды, во время репетиции, у него порвались струны, и Иван молча прикрыл его. Как смотрел на него, когда думал, что Тилл не замечает — так, будто Тилл был единственным, что имело смысл. А потом тот взгляд перед смертью. Та улыбка. Тилл резко вытер лицо рукавом, но слёзы всё равно не остановились. Глаза жгло, горло саднило. Что мне теперь с этим делать? С призраком, который выглядит, дышит и смотрит, как кто-то, кого я когда-то любил? В конце концов это придавило его. Он свернулся на диване, лицом к стене, всё ещё дрожа от горя. Он сам не знал, что болело сильнее: то, что Иван умер, или то, что он вернулся вот так. Тело вымоталось. Оцепенело от слёз. Он закрыл глаза. Комната расплывалась. Время исчезло. Минуты? Час? И вдруг — звук. Шорох. Почти неслышный шёпот: — ...Прости. Глаза Тилла чуть приоткрылись. Кто-то был рядом? Он не шелохнулся. Не обернулся. Может, это воображение? Едва ощутимое движение ткани. Кто-то накрыл его пледом. И ещё — мягкое прикосновение. Нет, поцелуй. В щёку. А потом — тишина. Он не открыл глаз. У него перехватило дыхание, и он позволил теплу этого момента — настоящего или воображаемого — убаюкать себя. И в этой тишине ему снился Иван: стоящий вдалеке, молчаливый, как в детстве.

***

Прошла неделя. Тилл заполнял дни всем, что отвлекало: заданиями, техобслуживанием, пополнением припасов — и детьми. Те уже привыкли к его охрипшему голосу, к жёстким движениям. Он начал учить их азам композиции. Сажал в круг, раздавал блокноты, напевал простые мелодии. Они пытались повторить аккорды, которые он отбивал пальцами. Это отвлекало. Это было чем-то, что не имело отношения к Ивану. С Мизи он почти не говорил. Времени не находилось — или он сам не искал его. Но между ней и Суа что-то изменилось. Каждый раз, проходя мимо медблока, он видел: Суа сидит рядом, плечом касаясь плеча. Её взгляд стал мягче. Они говорили мало, но в этом молчании была своя гармония. Иногда Суа засыпала в кресле, а Мизи продолжала работать. Тилл останавливался в дверях — и странная тяжесть, давившая на грудь, вдруг отступала. Это было похоже на покой. По крайней мере, до тех пор, пока Айзек не отвёл его в сторону. — Можно тебя на минуту? — спросил он, скрестив руки и понизив голос. Тилл кивнул. Уже чувствовал: ничего хорошего это не предвещает. — У нас не хватает людей, — сказал Айзек. — Нужны бойцы. Для охраны, для диверсий. Ты же понимаешь. Тилл бросил на него взгляд. И? Айзек выдохнул. Весь его вид говорил, как ему не по себе. — Я хочу тренировать Ивана. У Тилла пересохло во рту. — Он стабилен, — добавил Айзек. — Почти ни с кем не говорит, но слушает. И... слушает только тебя. Тилл нахмурился. — То есть ты хочешь, чтобы его тренировал я? Айзек помолчал, потом кивнул. — Я бы не стал просить, если бы был другой вариант. Тилл не ответил сразу. Даже сама мысль сдавила живот. Но, по правде говоря, Иван уже снова был частью его жизни. Тихо, незаметно. И теперь... это уже не казалось таким неправильным. Он нехотя кивнул.

***

Миссия должна была быть простой. Тилл мысленно повторял это как мантру, пока они пересекали зубчатую окраину побережья. Простое проникновение. Заброшенная инопланетная ретрансляционная станция у самого берега, давно покинутая — если не считать пары патрульных дронов и устаревших технологий, от которых не было толку. Подорвать башню. Вернуться домой. Легко. Голос в тот день почти совсем пропал. Он едва мог выговорить приказ, лишь жестами показывая Ивану, куда идти. Впрочем, это не имело значения. Иван не задавал вопросов — просто шёл следом, точно повторяя его шаги. Морской воздух был тяжёлым и серым. Солёный ветер царапал кожу, словно стекло. Тилл ненавидел такой холод — тот, что въедается в кости. База стояла наполовину занесённая песком и покрытая ржавчиной, нависая над мрачным прибоем. Он опустился рядом с главной конструкцией, открыл сумку с зарядами. Показывал Ивану, как их устанавливать, какие провода перерезать, как выставлять время задержки. Иван следил за каждым движением, молча кивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но глаза не отрывались от рук Тилла. Они как раз устанавливали последний заряд, когда это случилось. Внезапный всплеск статики. Тилл застыл. Из наполовину обрушенной башни вылетел дрон, корпус мигал тревожными огнями. Он взмыл вверх, сенсоры загорелись красным. В воздухе завизжало электричество. Потом он прицелился. Тилл едва успел потянуться к оружию. Вспышка. Выстрел. Иван бросился вперёд. Заряд задел его руку, прожёг ткань и кожу с хрипящим звуком. Он пошатнулся, но не упал. Тилл среагировал инстинктивно — вытащил пистолет и выстрелил. Один точный выстрел — прямо в ядро. Искры, треск, и дрон рухнул в песок с ломающимся визгом. Тишина вернулась. Он повернулся к Ивану. — Ты... грёбаный идиот! Голос сорвался на втором слове — только хрип. Тилл оттолкнул его обеими руками. Иван не сопротивлялся. Кулак Тилла врезался в его челюсть прежде, чем он осознал, что делает. Иван с глухим звуком рухнул в песок — глаза распахнуты от удивления, но не от боли. Всё, как раньше. Как в юности. Тилл — со сжатыми кулаками, Иван — всегда слишком спокойный, будто ему действительно это нравится. — Ты не можешь... — попытался сказать Тилл, но голос снова сорвался, превратился в едва слышный хрип. — Ты не можешь продолжать это делать! Он ударил снова. Иван не отвечал. Просто принимал удары, пока голос Тилла окончательно не рассыпался, пока тело не начало трястись от ярости, паники и тупой боли в горле. — Мне не нужно, чтобы ты бросался в опасность ради меня! — хотел закричать он, но вышел только сдавленный шёпот. Он упал на колени в песок и стал бить кулаками по земле, по воде, что холодом хлестала по ногам. Дыхание сбилось. Он не мог дышать. Не мог говорить. Горло жгло, будто разорвано. Слёзы резали лицо — горячие на фоне замёрзшей кожи. Это снова происходит. Я снова его теряю. Но Иван всё ещё был рядом. Уже сидел. Смотрел на него. Грудь тяжело вздымалась, кровь сочилась сквозь рукав, но взгляд не отрывался. Тилл отвернулся, вцепившись пальцами в мокрый песок. И вдруг — его обхватили руки. Иван притянул его к себе и поцеловал. Поцелуй вышел скомканным, отчаянным. Тилл прикусил губу — до крови. Оттолкнул Ивана дрожащими руками. — Нет, — попытался сказать он. — Нет... Но Иван не двинулся. Только тяжело дышал. — Я не знаю, что делать, — сказал он, низким, срывающимся голосом. — Хотелось бы мне это объяснить. Я пытался забыть тебя. Стереть тебя из всего, что от меня осталось. Я умер, Тилл. И даже тогда не смог перестать думать о тебе. Он провёл рукой по мокрым волосам. В глазах — усталость, тьма. — У тебя теперь всё есть. Тебе нужно жить. Нужно расти. Я должен быть рад этому. Но нет. Я не рад. Я ненавижу, что до сих пор хочу тебя таким. Голос его дрожал. Почти исчезал. — Я сломан. И эта штука внутри меня — она не исчезает. Она просто остаётся. Ты — единственное настоящее, что у меня есть. И я больше не знаю, как это выносить. Тилл не ответил. Всё ещё дрожал. Но подполз ближе. Сел на колени перед ним, положив руки на его грудь. Дыхание срывалось, но уже понемногу выравнивалось. И когда он поцеловал его снова — этот поцелуй был тише. Иван ответил с той же отчаянностью, но в нём уже что-то смягчилось. Тилл провёл пальцами по его влажным волосам, дрожащей рукой притянул лоб Ивана к своему. На обоих была кровь, но никто не отстранился. И где-то в груди — там, где болело столько лет, — теперь медленно, почти осторожно, появлялось что-то похожее на облегчение. Может быть, этого достаточно. Пока что. Они возвращались на базу молча. Мотоциклы гудели негромко. Тилл ехал впереди, Иван — следом. Ночь обступала их со всех сторон, и всё равно Тилл не мог заставить себя заговорить. Голос исчез окончательно. Но боль в груди — наоборот — стала звучать громче. Он не знал, что всё это значит: поцелуй, драка, мокрый песок на куртке, взгляд Ивана, как будто больше ничего не существовало. Он не знал, готов ли, и вообще — реально ли это всё. Но когда обернулся через плечо и увидел, что Иван всё ещё там, живой — что-то внутри, наконец, перестало кричать. Они добрались до базы, когда развалины города уже погрузились в ночь. Двери со скрипом отворились, впуская их внутрь вместе с мотоциклами. Под землёй воздух был теплее. Тилл не проронил ни слова, ведя Ивана в лазарет. Горло сжалось, голос окончательно исчез. Когда медсестра на смене подняла взгляд, он лишь указал на его обожжённую руку — кожа потемнела, выглядела плохо — и отступил назад. Медсестра кивнула и сразу занялась делом. Иван не возражал. Тилл уже собирался уходить, когда в коридоре появился Айзек, потирая лицо, словно только что проснулся. — Эй, — сказал он. — Вернулись? Быстро. Тилл коротко кивнул. Всё тело начинало болеть от напряжения. Айзек прищурился. — Выглядишь хреново. Хотя нет — ты всегда так выглядишь. Тилл закатил глаза. Айзек усмехнулся и ненадолго исчез, а вернулся с щербатой кружкой тёплой воды и шарфом — тем самым, который Тилл носил, когда голос совсем пропадал. Молча накинул его ему на шею. Он уже знал — по взгляду, по жестам, по дыханию — когда Тилл терял голос. И теперь, смотря на Айзека вблизи, Тилл понял: тот выглядел чуть менее уставшим. И это почему-то принесло странное облегчение. Он сжал его запястье в знак благодарности и кивнул в сторону занавеса, за которым медики обрабатывали Ивана. Айзек ответил тем же кивком, с выражением, будто хотел спросить: «Значит, так теперь всё и будет?». Но вслух ничего не сказал. Когда Ивана отпустили, Тилл сразу направился к себе. И, конечно, Иван пошёл за ним. Они дошли до комнаты молча. Иван задержался в дверях, пока Тилл не отступил в сторону, впуская его внутрь. — Можно я останусь? — спросил он. Тилл не ответил. Только подумал: «Ты никогда не спрашивал». Иван улёгся на левую сторону кровати, как будто она всегда была его. Между ними растянулась тишина — тяжёлее, чем бетонная плита. Иван снова смотрел на него тем самым взглядом. Тилл повернулся. — Хватит, — прохрипел он. Голос держался на последних остатках сил. Иван моргнул. И впервые послушался — отвернулся к стене. Но через мгновение заговорил: — Я умер в страхе, — сказал он. — Я не хотел этого. Тилл молчал. — Но если это было ради тебя, — прошептал он, — тогда не важно. Я не хотел исчезать. Но если это значило, что ты выживешь... значит, это было правильно. Его голос дрогнул. — Я пытался, — продолжил он, — забыть, что чувствовал. Даже после пробуждения. Не хотел возвращаться к этому. Тилл двинулся раньше, чем успел подумать. Он поцеловал его. Но это был уже не тот поцелуй. Он был медленным. Глубоким. Настоящим. В нём было всё: годы тоски, бесчисленные попытки забыть, каким был вкус губ Ивана. Рука Тилла легла на его челюсть, чувствуя дрожь под кожей. Иван открылся — отчаянный, неуверенный, но тёплый. Пугающе знакомый. У Тилла заныло в груди. Он ощущал всё: как губы Ивана двигались вместе с его, как рука вцепилась в бок, будто Иван боялся снова отпустить. Его зуб задел нижнюю губу — и на этот раз Тилл не отвернулся от боли. Он принял её. «Видит Бог, я пытался», — подумал он. Сколько раз он пытался. В барах. В коротких передышках между заданиями. Он целовал мужчин и женщин, когда был слишком пьян, надеясь, что, может, кто-то наконец затмит его. Но этого не случилось. Каждое прикосновение оборачивалось Иваном. Даже тепло чужой руки рушилось под тяжестью того, как Иван когда-то смотрел на него — думая, что Тилл не замечает. С Мизи всё было проще. Почти слишком просто. Принять, что её любовь не для него. Что она хотела чего-то, чего он не мог дать. Но Иван... Иван разрушил ему любовь. Оставил её выжженной, наполненной вопросами без ответа и тысячью моментов, которые Тилл слишком долго делал вид, что не замечает. И вот он — здесь. Дышит рядом. Настоящий. Отвечает на поцелуй так, будто не прошло этих семи лет. И тогда, сквозь тяжесть и тишину, Тилл понял. Именно это Иван имел в виду всё это время. То, что он не мог сказать. То, что всегда было в его молчании. Когда они отстранились, тяжело дыша, Тилл прижался лбом к его лбу и положил ладонь на его грудь, заземляясь. Сердце Ивана билось быстро. Как и у него. Тилл не знал, верит ли он в Бога. Просто никогда не находил на это времени. Но если Он всё же существует... Он бы поблагодарил Его. За то, что тот вернул Ивана.

***

Они стали чаще выходить на задания вместе. Небольшие — разведка, доставка, подрыв. Такие, где полная группа была избыточной, но одному не справиться. Кто это решил — Тилл не знал, скорее всего Айзек. Иван получил допуск, и он не стал спорить. Сначала было странно. Тилл отдавал команды коротко, чаще жестами, чем голосом — на случай, если тот снова подведёт. Иногда просто брал Ивана за запястье и вёл туда, куда нужно. Иван учился быстро, особенно у Тилла: как перезаряжать, ставить взрывчатку, подавать сигнал, если что-то пошло не так. Он следил за каждым его движением. Но не остальных. Однажды Дьюи попытался поправить у него хват винтовки — Иван даже не отреагировал. Моргнул, будто не услышал. Айзек терпеливо объяснил, что такое сканирующая глушилка, а Иван смотрел в пустоту — до тех пор, пока Тилл не повторил. Тогда он всё сделал с первого раза. Именно тогда Тилл понял. Тот самый Иван, двадцатидвухлетний, всё ещё был здесь — спрятанный под чужим телом, под слоями костей и травмы. Он стал выше, плечи шире, черты резче, волосы темнее и длиннее. Но остался тем же. Он всё так же держался рядом. Всё так же не слышал остального мира, если говорил не Тилл. Это было странно. Знакомо. И чуть-чуть невыносимо. После одного из заданий Тилл решился. Мысль жила в голове уже несколько дней, не давая покоя. Он сказал Ивану, что едут в детское укрытие. Тот не спросил зачем — просто сел на байк, когда Тилл махнул рукой. В пути Тилл обернулся, голос срывался после дыма, который они глотали в тоннелях. — Это... не совсем обычные дети. Их ДНК — смесь. От нас. От других. Если это проблема... Иван лишь покачал головой. Один раз. Молча, как всегда. Они припарковали байк и вошли. Тилл ожидал чего угодно: колебаний, раздражения, непонимания — но не этого. Иван застыл. Дети уже бежали навстречу, выкрикивая имя Тилла. Один обхватил его за ногу, другой спросил про гитару, девочка с каштановыми волосами протянула мятый цветок. А Иван не двигался. Его взгляд остановился на девочке с розовыми волосами и выцветшими чёрными глазами. Она не смотрела на него — была занята рисунком. Но Иван замер, перестал дышать. Тилл положил ладонь ему на плечо. — Они не точные копии, — тихо сказал он. — Скорее... рекомбинации. Иван не ответил. Но в лице что-то изменилось — не выражение, даже не взгляд, а сам способ, каким он смотрел. Тилл не знал, что он подумал, и спрашивать не стал. Иван ожидал на скамейке в тени. Не подходил. Просто наблюдал. Тилл сел с детьми в круг и начал песню, которую они репетировали уже несколько недель. Он играл медленно, терпеливо, подстраиваясь под их сбивчивый темп. Кто-то начал напевать. Кто-то промахнулся по струне и громко извинился. Краем глаза Тилл видел Ивана. Всё так же неподвижного. Сосредоточенного. Но не на гитаре. Не на детях. На нём. Всегда на нём. Обратный путь прошли пешком. Тишина между ними была плотной, прерываемой только хрустом гравия. Закат медленно таял за линией домов. Тилл поправил шарф — горло всё ещё саднило. — Что ты о них думаешь? — спросил он, неуверенно, почти шёпотом. Иван долго молчал. Шёл, руки в карманах, глаза вперёд. Только спустя паузу сказал: — Это странно. И ненормально. Тилл коротко фыркнул. — Да. Есть такое. Он хотел замолчать, но добавил, всё тем же хриплым голосом: — Но это лучше, чем то, чем они могли бы стать. Они в безопасности. Ответа не последовало, но Тилл заметил: взгляд Ивана стал чуть мягче. Он понял. На базе было тихо. В общей комнате горел тёплый свет. Мизи и Суа сидели на старом диване, Суа положила голову ей на плечо, сжав пальцами рукав. Тилл замер на секунду. Он не знал, что они стали так близки. Может, сейчас — самое время. Он прочистил горло и посмотрел на Мизи, чуть приподняв бровь. — Нужно выпить. Она подняла взгляд, удивлённая, но потом кивнула. Иван просто стоял рядом с Тиллом. Они собрали всё, что было: дешёвый алкоголь, который Дьюи выменял на что-то полезное, пару кружек, бутылку прозрачного пойла, что обжигало горло. Все четверо устроились в общей комнате: Мизи, Суа, Иван и Тилл. Четверо выживших. Сначала никто не говорил. Это было не неловкое молчание — просто тяжёлое. Тилл сидел, скрестив ноги, водя пальцем по краю кружки. Он бросил взгляд на Ивана, потом на Суа. Та, как всегда, была спокойной и непроницаемой. Разве что, когда смотрела на Мизи, в её взгляде появлялось что-то мягкое. Но когда он скользил к Ивану — в нём проскальзывало странное, чуть напряжённое. Тилл задумался, было ли это между ними всегда. Что-то недосказанное, что повисло в воздухе и не рассеивалось даже теперь. Молчание прервал он сам — спросил Мизи, как идёт работа с медиками, чем она занимается с детьми. Она отвечала тихо, с усталостью, которой раньше не было. Время изменило её: что-то стало жёстче, что-то — наоборот, мягче. Суа молчала, но оставалась рядом. Не дальше, чем на вдох от Мизи. Постепенно алкоголь разогрел их. Напряжение спало. Разговор ушёл в сторону. Они не говорили об Анакте, не вспоминали раунды. Только о том, что крыша протекает в западном крыле, что Дьюи собрал новые преобразователи из обломков. Через несколько минут дыхание Суа замедлилось. Она сильнее прижалась к боку Мизи, тело расслабилось, и вскоре уснула. Мизи не пошевелилась — только продолжала гладить её по волосам. — Ей потребовалось много времени, чтобы снова мне доверять, — сказала она, едва слышно. — Но думаю... сейчас нам даже лучше, чем раньше. Мы учимся. И стараемся. Тилл смотрел на них и впервые за несколько дней едва заметно улыбнулся. Иван ничего не сказал, но его взгляд не отрывался от этой сцены. Спустя время Тилл сослался на то, что хочет помыться, и поднялся. Он зашёл в свою комнату за полотенцем и направился в ванную готовить воду. Она была не горячей, но достаточно тёплой — редкая роскошь в этих условиях. Тилл не ожидал, что Иван пойдёт за ним. — Я в душ, — прохрипел он, оборачиваясь. Иван не ответил. Просто встал и пошёл следом. Будто так и должно быть. Тилл остановился в дверях, хрипло прошептал: — Серьёзно? Но Иван ждал. Молча. Как всегда. Тилл распахнул дверь. Ладно. Ты всё равно никогда не спрашиваешь. Они раздевались молча. Без долгих взглядов. Без напряжения. Но воздух был густым, как перед грозой. Тилл зашёл первым. Вода ударила по коже мягким, но уверенным напором, стекала по спине, пропитывала волосы. Он закрыл глаза и просто дышал. Потом зашёл Иван. Молчание между ними стало глубже. Единственным звуком было шуршание воды по кафелю. Тилл слегка повернулся — и у него перехватило дыхание. Он увидел шрамы. Тёмные полосы на руке, на рёбрах — злые, неуместные, слишком живые. Напоминание. Он не думал, прежде чем дёрнулись пальцы. Он мягко коснулся губами шрама у плеча. Потом — ниже, у изгиба бока. Иван не вздрогнул.: — Я никогда не замечал... сколько раз они в тебя стреляли. Иван опустил взгляд. Молча. Его ладонь медленно поднялась, скользнула по коже, очерчивая шрам на шее Тилла — тот, что так и не зажил. Прикосновение было лёгким, почти призрачным. — Я так и не посмотрел финал, — сказал Иван. — После того как проснулся. Не смог. Не хотел знать, чем всё закончилось. Тилл закрыл глаза. — В меня тоже стреляли, — пробормотал он. — Вот сюда. — Он направил пальцы Ивана к себе, к шее. — Но я не умер. Повисла долгая тишина. — Иногда я жалею, что не остался мёртвым, — прошептал Иван. Глаза Тилла резко распахнулись. — Не говори так. Иван покачал головой. — Ты не понимаешь. Мне было страшно. Но это было ради тебя. Если ради тебя... тогда всё в порядке. Тилл хотел, чтобы он замолчал. Так что поцеловал его. Это не было страстно. Пока нет. Только губы к губам, прижатые друг к другу в изнеможении. Когда они отстранились, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось в густом, тёплом воздухе. Казалось, что не существует ничего, кроме этого мгновения и хрупкой нити, связывающей их. У Тилла заныло в груди. Все эти годы. Вся эта боль. Всё это молчание. Иван поцеловал его снова. На этот раз — не мягко. Не колебаясь. Его губы накрыли губы Тилла с голодом, от которого у того подкосились колени, пальцы вцепились в скользкую кожу плеч Ивана, чтобы не потерять равновесие. Вода била сверху, пар поднимался между ними, и Тилл уже не понимал, откуда этот жар — от душа или от того, как Иван сжал его талию, притянув так, будто боялся, что он исчезнет. Тилл задыхался в этом поцелуе, и Иван воспользовался моментом, углубив его; его язык скользнул к нему с такой грубостью, что по телу Тилла пробежала дрожь до самой глубины. Спина ударилась о кафель, холод плитки резко контрастировал с разгорячённой кожей. Иван прижимал его, одной рукой упираясь в стену рядом с головой, другой скользя вниз по рёбрам, к бедру, пальцами сжимая его так, что наверняка останутся синяки. — Иван... — голос Тилла был хриплым, едва слышным сквозь шум воды. Иван не ответил. Его губы прижались к горлу, зубы задели шрам, а затем он впился в кожу так, что с губ Тилла сорвался сдавленный звук. Его руки были повсюду, изучали каждый дюйм, будто он заново запоминал его наизусть, будто хотел убедиться, что они оба всё ещё здесь. Дыхание Тилла стало коротким и рваным. Он запутался пальцами в мокрых волосах Ивана, потянув, лишь для того, чтобы услышать его приглушённый стон. От этого звука жар опустился ниже — его член между ними уже был твёрдым, болезненно жаждущим прикосновений. Тилл подался бёдрами вперёд, и трение вспыхнуло искрами, когда их мокрые, скользкие от воды тела прижались друг к другу в отчаянной близости. Пальцы Ивана сжались крепче, его рот снова нашёл губы Тилла — поцелуй был с зубами, с языком, неаккуратный, влажный. Ни тени колебания, ни сдержанности — только они двое, и годы невысказанных чувств, сгорающих в пару между ними. Тилл чувствовал, как сердце Ивана бьётся в такт его собственному — быстрое, живое. И впервые за долгое время они оба не думали о прошлом. Они думали об этом. Вода успела стать ледяной, прежде чем кто-то из них это заметил. Иван резким движением перекрыл кран, пар всё ещё лип к коже, когда они, не глядя на полотенца, выбрались из душа, продолжая цепляться друг за друга, словно отпустить — значит потерять всё снова. В комнате Тилла было темно, лишь из коридора пробивался тусклый свет, вытягивая тени по простыням. Иван толкнул его на кровать, не отрываясь от его губ, целуя так, будто умирал с голоду, будто Тилл был единственным, что могло заполнить пустоту внутри. Тилл выгнулся ему навстречу, царапая ногтями по спине, оставляя бледно-красные полосы. — Иван... — выдохнул он, но тот не слушал. Он же спускался ниже, оставляя огненный след губами по ключице, груди — всё ниже... Дыхание Тилла сбилось, когда губы Ивана замерли над его членом — горячие, дразнящие. Он понял, что Иван никогда не делал этого раньше — по тому, как тот колебался, как пальцы слегка дрожали, обхватывая основание. Но потом Иван поднял на него взгляд — тёмный, полный отчаянной, жадной нужды, — и Тилл уже не мог думать. Первое касание губ было осторожным, но стоило Тиллу издать сдавленный стон, как Иван взял глубже, языком проведя по чувствительной нижней стороне так, что бёдра Тилла дёрнулись. Получалось неровно, слишком много зубов, но это не имело значения. Сам факт, что это Иван — что после всего он стоит на коленях перед ним, — разрушал его сильнее любого опытного прикосновения. Тилл зарылся пальцами в его волосах, мягко потянул, направляя. Иван застонал, вибрация прошла по члену, заставив Тилла выгнуться. — Блять... Блять... — его голос был надрывным, он просил Ивана отстраниться, но тот только сильнее сосал. Тилл недолго продержался, кончив с глухим стоном. Иван отстранился с влажным звуком, тяжело дыша. Его губы были распухшими, подбородок блестел. Тилл впился в него грязным поцелуем, чувствуя на языке вкус собственной спермы, и Иван содрогнулся всем телом. — Ты убиваешь меня, — выдохнул Тилл, нащупывая на тумбочке маленький флакончик с маслом, который держал для самых тяжёлых ночей, когда одиночество становилось невыносимым. Пальцы Тилла сжали бутылочку, холодное стекло легло в ладонь. Иван смотрел на него тёмным, непроницаемым взглядом, грудь тяжело поднималась и опускалась в такт рваному дыханию. Между ними витал густой, звенящий от напряжения, воздух. Тилл замер, внезапно неуверенный. Он никогда раньше не делал этого, не позволял никому видеть себя таким, тем более — трогать. Но взгляд Ивана оставался неподвижным, а руки — грубые, но бережные — скользили по линии бедра Тилла, по его ноге, словно запоминая его на ощупь. — Ты теперь другой, — тихо произнёс Иван, почти благоговейно. Пальцы очертили жёсткие линии живота, мышцы, которых раньше не было. — Сильнее. Тилл сглотнул. — Ну... годы тренировок дают о себе знать. Большой палец Ивана скользнул по выступу подвздошной кости, потом ниже — по плотной мышце бедра. — Мне это нравится, — признался он хриплым голосом. — То, какой ты сейчас. Будто можешь меня сломать... но не сделаешь этого. Дыхание Тилла сбилось. В тоне Ивана было что-то жадное, притягательное, от чего весь жар скатился вниз живота. Он открутил крышку дрожащими пальцами, плеснул масло на ладонь и потянулся между ними. У Ивана перехватило дыхание, когда Тилл обхватил его скользкой рукой и стал медленно поглаживать. Иван уже был твёрд, и Тилл чувствовал жар и тяжесть его члена в своей ладони. — Ах, — выдохнул Иван, резко подавшись вперёд к его прикосновению. Пальцы вцепились в бедро Тилла, ногти оставили бледные полумесяцы на коже. Тилл усмехнулся, хотя его сердце бешено колотилось. — Нравится? Иван не ответил. Вместо этого поймал его запястье, останавливая. Глаза вспыхнули. — Не только это, — сказал он хрипло. — Я хочу... — он осёкся, сжав челюсти. Тилл понял. Выдохнул прерывисто, затем лёг на живот, опершись на локти. Поза делала его открытым и уязвимым, и от этого кожу будто покалывало. Иван за его спиной застыл. Долгую секунду слышно было только их дыхание. Он выпустил медленный, чуть дрожащий выдох. — Боже, Тилл... — пробормотал он хрипло. — Ты... Тилл уткнулся лицом в подушку, захлёбываясь нахлынувшим чувством. Иван не просто смотрел — он любовался им, касался так, словно он — нечто ценное, достойное поклонения. Первое прикосновение его пальцев было осторожным, колеблющимся. Тилл напрягся рефлекторно, но Иван лишь пробормотал что-то тихое, успокаивающее, губами задевая позвонки, пока медленно, терпеливо растягивал его для себя. Жгло, но это было то жжение, от которого пальцы на ногах подгибаются, а дышать приходится прерывистыми глотками. Вторая рука Ивана скользнула вверх по его спине, уперлась между лопатками, прижимая ровно настолько сильно, чтобы у Тилла участился пульс. — Ты в порядке? — спросил Иван, его голос звучал жёстко. Тилл кивнул, не отрывая лица от подушки. — Да. Просто... блять, не останавливайся. Иван резко выдохнул, пальцы согнулись под нужным углом, и из груди Тилла вырвался сдавленный стон. Бёдра сами подались назад. — Вот и всё, — пробормотал Иван, в его голосе слышалось тёмное удовлетворение. — Да, принимай их. Вот так. Тилл невольно вздрогнул. В том, как Иван это произнёс, — не совсем как приказ, но достаточно близко, — было нечто такое, от чего по позвоночнику скользнула горячая дрожь. Когда Иван, наконец, вошёл в него, из груди вырвался стон, словно вышибленный ударом, а пальцы сжали бёдра Тилла так сильно, что останутся синяки. Тилл задыхался, вцепившись в простыню, его тело растягивалось, чтобы принять в себя член Ивана. Было больно — Боже, как больно, — но под этой болью скрывалось нечто большее, что сжимало грудь Тилла. Иван дрожал. Тилл ощущал это: дрожь в его бёдрах, прижатых к своим собственным, и неровное, сбивчивое дыхание. Он никогда не видел его таким, никогда не чувствовал, что Иван настолько сломлен. — Тилл... — прохрипел Иван, голос оборвался. — Боже, ты ощущаешься так... Тилл подался назад, проглатывая жжение. — Двигайся, — рыкнул он. Иван так и сделал. Первый толчок был медленным, пробным. Второй — выбил из лёгких весь воздух. Иван задал безжалостный ритм, бёдра били с отчаянной силой, граничащей с яростью. У Тилла всё плыло перед глазами, удовольствие раскалялось добела с каждым движением члена Ивана внутри него. — Иван... блять... — голос Тилла задрожал, когда рука Ивана вцепилась в его волосы, резко дёрнув голову назад. Угол изменился — и вдруг Иван оказался точно там, внутри, касаясь точки, от которой всё тело Тилла дёрнулось. Дыхание Ивана обжигало ухо. — Ты такой тугой... — выдохнул он с хриплой жадностью. — Ощущаешься так чертовски приятно... Тилл заскулил, его член сочился смазкой, оставляя пятно на простынях. С ним никогда прежде так не говорили, никогда так не хвалили — и это обрушило на него новую волну жара. Свободная рука Ивана скользнула под него, обхватив член Тилла крепким, скользким от влаги захватом. Двойное наслаждение было слишком сильным: Иван внутри него, вокруг него, повсюду, — и Тилл кончил с истошным воплем, его тело сжималось вокруг Ивана в ритмичных спазмах. Иван застонал, его бёдра сбились с ритма, когда оргазм Тилла подтолкнул его к краю. Он уткнулся лицом в его плечо, вонзив зубы в мышцу, и кончил с низким, почти болезненным стоном. Долгое мгновение никто из них не двигался. Потом Иван рухнул рядом с ним, — его грудь тяжело вздымалась, а кожа блестела от пота. Тилл повернул голову, чтобы глянуть на него, его собственное дыхание всё ещё было прерывистым. Глаза Ивана были закрыты, длинные тёмные ресницы плотно прижались к щекам. Но пока Тилл наблюдал за ним, тот наощупь потянулся рукой, задел его запястье, а потом переплёл их пальцы. Тилл сжал его ладонь. Никто не сказал ни слова. И в этом не было нужды.

***

Тилл проснулся от острой боли в бедре. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок; ровное дыхание Ивана за спиной заземляло сильнее, чем он был готов признать. Но стоило попробовать подняться, как ломота потянула кости, заставив его поморщиться. Он хотел выругаться, но из горла не вышло ни звука. Вместо этого просто потёр бок в районе поясницы. Тихо выбрался из постели, стараясь не разбудить Ивана, и накинул первый попавшийся свитер. В коридоре за дверью стояла тишина, утренние тени ещё тянулись в тусклом свете базы. Он дошёл до кухни и уже стал заливать горький порошковый кофе горячей водой, когда за спиной раздался звук. Он обернулся — и застыл. Дьюи и Айзек сидели на диване и смотрели прямо на него. Тилл моргнул. Айзек приподнял бровь. Дьюи выглядел так, будто колебался между раздражением и весельем. И тут до него дошло. Вот дерьмо. Их комната была прямо рядом с его. Сначала Тилл ничего не сказал. Прочистил горло — скорее по привычке, чем по необходимости, учитывая, что голос так и не восстановился после вчерашнего. — Кофе? — предложил он, приподнимая кружку, которую только что наполнил. Дьюи кивнул, принимая. Айзек не пошевелился. Тилл поднёс вторую кружку и сел рядом, медленно вытянув ноги и приготовившись к любым замечаниям. Айзек заговорил первым: — Значит, можно считать, что теперь между тобой и Иваном всё... стало лучше? Тилл помедлил, но кивнул. Отрицать это было совершенно бессмысленно. Дьюи сделал глоток кофе и посмотрел на него. — Я рад за тебя. Правда. Просто... можете, в следующий раз потише? Тилл не удержался от короткого, осторожного смешка, даже Айзек издал подобие смеха, покачав головой и пробормотав что-то про тонкие стены. Разговор ещё пару минут тёк сам по себе, ни о чём серьёзном. И это ощущалось так легко, как не бывало уже очень давно. Позже утром к нему подошёл Иван, и они вместе отправились к детям. Солнце едва пробивалось сквозь дымку за пределами базы, и Тилл ехал, плотно закутавшись в шарф, а Иван, как всегда, тихо следовал за ним. Когда они пришли, дети встретили их взволнованным щебетом, сбежавшись посмотреть, что на этот раз принёс им Тилл. Но сегодня случилось нечто неожиданное. Розоволосая девочка подошла и, молча, присела с остальными, сосредоточив взгляд на занятии, которое начал вести Тилл. Тилл постарался не выдать себя, но при виде этого зрелища у него в груди поселился мягкий трепет. Она улыбалась. Совсем чуть-чуть. Постепенно всё начало меняться. Не стало идеально. Не излечилось до конца. Но всё же намного лучше. Теперь бывало и такое, что по утрам на базе не ощущалось привычной тяжёлой атмосферы. Что люди шевелились не только ради выживания, но и ради того, чтобы жить по-настоящему. Суа и Мизи почти всё своё свободное время проводили в лаборатории. Там, где раньше витало напряжение и мелькали колючие взгляды, теперь царили тишина и умиротворение. В том, как Суа передавала инструменты, теперь чувствовалась мягкость, а в её привычке задерживаться рядом с Мизи — спокойствие. Она могла просто стоять и молча наблюдать за её работой. Мизи перестала вздрагивать, когда Суа входила в комнату. Такие маленькие моменты, как случайное касание рук, тихие улыбки, говорили Тиллу, что, может быть — просто может быть, — они тоже исцеляются. У Айзека всё ещё случались дни, когда он исчезал в комнате Хёны. Тилл всегда понимал это по его походке — чуть медленнее, плечи чуть ниже. Но теперь Дьюи часто шёл вместе с ним. Иногда они оставались там поговорить, а иногда просто сидели в тишине. Айзек больше не тонул в этом. Горе всё ещё было с ним — всегда будет, но теперь оно не поглощало его целиком. Он чаще смеялся. Чаще улыбался. Даже по-настоящему обнял Тилла в последний раз, когда они вернулись с задания. Что до Тилла и Ивана — они снова занимались тем, что у них всегда получалось лучше всего. Задания стали опаснее: крупные базы, усиленный патруль. Но Иван изменился. Теперь он двигался предельно аккуратно, учился быстро. Там, где раньше колебался, — действовал. Он стал тем, на кого Тилл мог положиться в бою, тем, кто прикрывал его слепые зоны, с кем он мог сражаться рядом без необходимости говорить. Они мало это обсуждали, но кошмары всё ещё ему снились. Иногда Тилл просыпался в холодном поту, хватаясь за горло, вспоминая сцену. А иногда он переворачивался и видел, что Иван уже проснулся — он сидел, подтянув колени к груди, со взглядом, устремлённым в стену — словно прошлое пыталось утянуть его обратно. Но они живы. Они свободны. Впервые за много лет за ними не наблюдали, не осуждали и не манипулировали ими. Они больше не стояли на сцене, построенной для того, чтобы они умерли. Больше никто не мог заставить их выступать. Теперь они сами делают выбор. Даже если он непростой, даже если причиняет боль, даже если прошлое всё ещё их не отпускает. Они свободны чувствовать. Оставаться. Уходить. Любить. Иногда, когда Тилл лежал без сна рядом с Иваном, или когда издалека доносился мягкий смех детей, когда Мизи и Суа негромко напевали в лаборатории, когда коридоры стихали и свет гас, он закрывал глаза и думал: «А вдруг это какой-нибудь Бог всё-таки меня услышал?». И если так, то, возможно, на этот раз Он наконец-то проявил милосердие.