Весенний ветер треплет ветви ивы

       У самых небес Кем-то сброшена облака шаль Здесь тысячу лет Дремлет древний дракон Цанцюншань       Из сожжённых черновиков Минь Янфаня, *** Главы Цанцюн

      – Чего уставился? – рыкнул Минь Фан на раздражающего новичка, баюкая сломанную руку. Удивительный талант у парня – всегда попадаться на пути в самый неподходящий момент. Хватило бы сил – непременно отвесил бы затрещину за непочтительный взгляд.       Затрещин, конечно, с лихвой хватило обоим – байчжаньцы про честные поединки только орали громко. Скидку на возраст они не сделали, и новенькие одежды самого младшего соученика были вымазаны в грязи, а большие глаза полнились непониманием и невыплаканными слезами. Обычная, впрочем, картина. Настолько неподходящего Цинцзин ученика и вообразить было сложно.       Вот только и сам главный ученик выглядел точно так же, если не хуже – и это было обидно. Детский восторг перед бравым воинством в белых одеждах и желание стать его частью прошли вместе с детством. Минь Фан, конечно, по-прежнему восхищался Богом Войны, но Лю Цингэ такой был один. Остальной же Байчжань уже давно вызывал только раздражение пополам со смутным чувством облечения. И острым сожалением о том, что никак не получалось утереть им нос во славу Цинцзин.       – Почему? – обиженно пробормотал щенок. Опозориться именно перед ним было втройне обидно. Минь Фану захотелось добавить к байчжаньским гостинцам щедрую порцию от себя, но сил на это почти не осталось.       – Что почему? – снизошёл он всё-таки до ответа, доковыляв до запруды. Надо хотя бы умыться и пригладить волосы. Хорошо, что занятия были уже завершены, а Учитель заперся в доме и велел не беспокоить. Спасибо Небесам и за малые радости.       – Почему они нападают? Разве мы не однин орден?       Минь Фан даже опешил слегка.       – Ты в каком чудесном скрытом царстве рос? Никогда не слышал о вражде меж почтенными учёными? О грызне за наследство между родными братьями? Как хорошенькая девушка подпускает шпильку более удачливой подруге? А вообще, не думай об этом. – махнул он рукой, глядя в растерянные глаза. - Байчжань дерётся просто потому, что дерётся. Никаких иных занятий, кроме бесконечных поединков, у них нет. Да и не годятся они больше ни на что. Только ходят и ищут себе противников.       Его несло из-за накопившейся злости, он понимал это, но остановиться не мог. И злился ещё больше, осознав вдруг, что и сам раньше был таким же наивным щенком. Цанцюн должен был действовать, как одна семья – вот только Байчжань и его Глава, кажется, так не думали.       Отряхнув ладони он доковылял до разлапистой ивы и устроился под ней.       – Но ведь они изучают только искусство меча. Никто на двенадцати пиках не может с ними соперничать. Тем более, если их больше и они старше. Неужели они не боятся наказания от Бога Войны?       – Они дерутся просто потому, что дерутся. – раздражённо повторил Минь Фан, поднимая с земли подувядшую ветку. – С полного одобрения Бога Войны.       – Цинцзин ведь не может ответить им каллиграфией или стихами!       – Не может. – главный ученик Пика наук и искусств задумчиво мочалил в руках ивовые листья, глядя на расплывающееся на подоле грязное пятно. Совершенно неподобающий вид. Совершенно неподобающее поведение. Учитель непременно его взгреет – и будет, как всегда, прав. – Конечно же, не может.       ***

Где с горной вершины сбегает шумящий ручей

Там гордая ива растёт среди мёртвых камней.

      Гибка и прекрасна, изящна и силы полна

Хрустальная песня той ивы достойным слышна.

Одну драгоценность в тенях своих ива таит:

Меж стройных ветвей её персик бессмертья сокрыт.

И если желаешь нектар её сладкий вкусить

То в сотне сражений тебе предстоит победить.

Могуч её ствол, её листья – как сотня мечей

Манит её сень обещанием дивных ночей.

Манит, покорив, нежно ветви её развести,

Награду добыв, поскорей Небеса обрести.

Под пальцами бархатом нежит божественный плод.

Сулит наслаждения, вкусить поскорее зовёт.

К округлости сочной блаженно губами припав,

Сто битв вспоминая, затем отдохнуть среди трав.

Найдётся ли тот, кто пройдя за ступенью ступень

Вплетёт голос свой в одинокую чистую песнь?

Пробившись к вершине, взойдёт на сияющий пик

Храбрец, что в приют затаённый проник.

      Песнь об Иве на Байчжань приволокли двое адептов, возвращавшихся с миссии и зашедших выпить чаю в городке неподалёку. Минь Фан вынужден был признать, что недооценил их сообразительность – до последнего сомневался, что поймут сами и рассчитывал на помощь других пиков. В особенности, конечно, Сяньшу - феи наверняка не преминули бы наставить собратьев в тонкостях стихосложения. Но, очевидно, даже скромное образование байчжаньцам впрок не идёт: пахать теперь дуракам на самых скучных миссиях самое малое год – пока владельцу разгромленной чайной ущерб не выплатят.       Стишки, конечно, вышли так себе. Свои таланты главный ученик Цинцзин оценивал здраво, да и не старался особенно преуспеть – ещё не хватало подкреплять подозрения, которые неизбежно возникнут. Кто же знал, что Песнь так громыхнёт – уже через два дня Ю Цзилэ, главная ученица Аньдин, вдруг заявила, что всегда восхищалась его почерком – «плавным и изящным, словно побеги ивы». Минь Фан хоть от неожиданности и зарделся слегка, но быстро взял себя в руки и уверил шимэй, что дело всего лишь в частых уроках каллиграфии, а настоящего таланта у него нет.       Сожалел он только об одном – пришлось использовать шишу, которым он, несмотря ни на что, искренне восхищался. Увы, никакое другое имя не произвело бы столь ошеломительного впечатления.       Надо отдать байчжаньцам должное: первым делом они дружно ломанулись на Цинцзин, мстить за оскорбление «стихоплётам» – и так же дружно влетели в ловушки, к которым их привёл «удирающий в страхе» Ло Бинхэ. Подумав, Минь Фан решил отдать эту роль именно ему – во-первых, он самый младший, во-вторых, будет не жаль, если догонят. Жаль было только адептов Цяньцао, которым снова привалило работы. Минь Фан искренне просил у них прощения – правда, только в мыслях. Только лекари те мысли будто читали. В их взглядах ему мерещились одобрение и странная задумчивость, от которой мерзко подрагивало внутри что-то, обычно предупреждавшее о недовольстве Учителя.       Вслух же хорошо воспитанный главный ученик Цинцзин с удручённым видом пояснил, что уважаемые соученики стали случайной жертвой внутренних соревнований. Он и прошение Шицзуню подавал, уважаемый Цзи Цзюэ может сам пройти к Главе Цинцзин и удостовериться, если желает. Почему не желает? Что значит «Почему ваш заср… почему младший соученик Ло вёл их в западню?»? Шиди Ло принят на пик всего несколько месяцев назад, он просто испугался разозлённой толпы и побежал туда, где его шисюны! А что славные адепты Пика Тысячи Битв ловушки не распознали – так это, конечно, прискорбно. Должно быть, потому, что они самые простые, даже без талисманов. Мы же их на себя рассчитывали, можете убедиться – они там, в самой низине, у пруда, где ива растёт…       Цзи Цзюэ перекосило так, что сохранить собственное лицо безмятежным удалось чудом. Никак нельзя было проколоться перед Ю Цзилэ – она явилась для осмотра хозяйственных построек, едва услышав про очередное «посещение» Тихого пика местной разбойничьей бандой. С постройками, конечно, всё было в порядке, но она всегда чуяла, где происходит самое интересное – а счёт к Байчжаню на Аньдин был, быть может, ещё и побольше цинцзинского. Обращённая к нему нежная улыбка Ю-шимэй то наполняла самодовольством, то продирала иглами по повзвоночнику, в зависимости от падающих на лицо девушки теней. Некстати Минь Фану вспомнились переглядывания учеников с Цяньцао, и он вдруг подумал, что его скромные средства могут и не покрыть счетов за это невинное удовольствие.              ***       

От взоров спрятаны надёжно

Подолом вышитым одежд

       Но дивных полукружий прелесть –

Исток обманчивых надежд.

      Прекрасных бёдер соразмерность,

Упругих мускулов доспех,

И гибкость ивового стана –

Адептам грёза для утех.

      Нежнейших гладкость половинок,

И крепких белых бёдер стать

Томит бойцов и побуждает

О наслаждениях мечтать.

             – Это не я! – божился Минь Фан, держа в подрагивающих руках листок с непотребствами. Учитель будто потрошил его взглядом, и ноги Минь Фана дрожали, хотя он уже давно опустился на колени. Шэнь Цинцю убеждённым не выглядел:       – Песнь об Иве тоже не ты.       – Конечно, не я! Но это – точно не я!       – Недостойно ученика Цинцзин.       Минь Фану мучительно хотелось всосаться в пол, но это, наверное, тоже было недостойно ученика Цинцзин. Учитель так редко обращал на него свой гнев! Не то, чтоб хотелось почаще, конечно, но с непривычки никак не получалось взять себя в руки. Запасы его мужества и так почти полностью выело сегодняшнее Собрание Глав: передавая Песнь об Иве и серебро певичке из чайного дома, он вовсе не ожидал, что в сочинении похабных стишков могут обвинить Учителя! И это, пожалуй, было ещё менее достойно главного ученика Цинцзин – ему следовало думать хотя бы на два шага вперёд. Когда Глава Сяньшу бросила Учителю это нелепое обвинение, Минь Фан едва не вылез с признанием, но сумел сдержаться, сообразив: его проступок бросал тень и на Наставника.       – Даже Песнь об Иве была написана лучше.       Юноша так глубоко нырнул в свои переживания, что сначала бездумно согласился и только потом осознал услышанное.       Шэнь Цинцю всё ещё изучал своего главного ученика немигающим взглядом, но ощущение разделки заживо пропало. Воодушевившись неожиданной похвалой, Минь Фан медленно выдохнул, собрал всё свое мужество и рискнул:       – Этот ученик уверен – такого вовсе не могли написать на Цинцзин. Так много… - он замешкался, выбирая слова. Учитель чуть сузил глаза. Он не терпел от учеников просторечия и непристойностей, но тугодумия не любил ещё сильнее, и Минь Фан решил выбрать меньшее зло, - тонкостей, известных, скорее, лекарям. Такие заурядные описания деталей. Посудите сами, ведь только лекари могли в подробностях видеть…       Веер с треском раскрылся. Минь Фану показалось, будто по бумажной кромке, обращенной точно к нему, пробежал блик – словно по лезвию.       – Ученики Цинцзин слишком увлеклись поэзией. В постижении искусств важны гармония и соразмерность усилий.       Минь Фан понял, что в ближайшие месяцы на пике будет скучновато, – но наказание означает, что гроза миновала. Кто бы ни написал это беспутное славословие, Учитель его искать не будет. На этом всё и закончится. ***

Всяк байчжанец янским корнем

Разбивает три доски.

Знать никто из них не знает

Чем заняться от тоски.

      

Бог Войны в горах сражался

Ослабела вдруг рука

Одолел тогда врага он

Мощью медного свистка

В ивовом пруду купалась

Молодая госпожа

Напугала голой жопой

Беспорочного ежа.

У байчжаньцев на ханьфу

Серая полосочка

Под подолом сзади щедро

Спереди – немножечко.

На Байчжань стоит сосна

Благородна и славна

Каждый день её адепты

Ствол шлифуют докрасна.

Бог Войны в пруду сражался

Стал руками слабоват

Изловил яогуая

Силой своих медных врат.

      Старшего ученика Цинцзин разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, ему действительно было смешно. С другой – стыдно: адепту Пика Искусств следовало бы иметь более взыскательный вкус. С третьей – он не мог справиться со своим злорадством. Краткие, точные и прилипчивые четверостишия были понятны всем, быстро множились и распространялись по пикам, как пожар в ветреный день.       Ах да, пожар.       Треск сигнальной ракеты, прозвучавший среди ночи на Цинцзин, до сих пор звенел в ушах. Направляясь туда, где медленно опадали лазурные огни, Минь Фан поначалу не торопился – судя по всему, это был тот самый дровяной сарай, в котором ночевал младший соученик Ло. Выспаться сегодня всё равно уже не удастся, а торопиться, чтобы взгреть дурака за скудоумие и небрежность, не следует. Только вот небо отчего-то так и оставалось светлым. Минь Фан сорвался на бег, и подоспел как раз вовремя – противопожарные талисманы местами совсем выгорели, и огонь уже начинал полыхать вновь. Внутри, кажется, всё выгорело. Поискав, очистки совести ради, Ло Бинхэ, он поплелся докладывать о происшествии Учителю. Раздумывая, стоит ли сарай и вероятная смерть младшего адепта того, чтобы будить среди ночи Шэнь Цинцю, Минь Фан не ожидал застать того бодрствующим и благодушным, как сытый пингвин-черепаха. Причину этого благодушия главный ученик узнал следующим днём, на срочном Собрании Глав.       Непристойные стишки, наводнившие секту, не могли миновать Байчжань. Конечно же, мстители снова рванули на Цинцзин, не глядя, что время позднее и все давно расползлись по постелям. Яростные сердца требовали немедленной справедливости, но сунуться к общежитиям кишка оказалась тонка – и дураки не придумали ничего лучше, чем поджечь в сердцах дровяной сарай. На счастье шиди Ло, учителю в ту ночь не спалось. Он первым заметил неладное, наспех наклеил талисманы и собственноручно отволок сомлевшего от дыма Ло Бинхэ на Цяньцао.       Стоя за спиной Учителя, Минь Фан самодовольно думал, что Песнь об Иве стоила каждого унылого трактата о добродетели, который ему предстояло переписать – и ему почти не было стыдно перед Лю Цингэ. Любые стихи меркли на фоне попытки убийства младшего соученика – заметьте, уважаемые Главы, того самого мальчика, который, якобы, привёл их в ловушку! Тем более, что подозревать Цинцзин в причастности к сочинению подобного дурновкусия – сущая нелепица!       Ци Цинци привычно язвила, Юэ Цинъюань привычно пытался всех помирить. Лю Цингэ, поначалу огрызавшийся, непривычно молчал – притязания Цинцзин поддержал не только Аньдин, но и Цяньцао: Ло Бинхэ всё ещё находился на попечении лекарей и Минь Фан малодушно позволил себе помечтать, что там он и останется.       Тем более, что весь следующий год обеспечивать Цинцзин дровами будут байчжаньцы.       Шэнь Цинцю выглядел как разьяренная речная куница-богомол, защищающая своё гнездо. Минь Фан давно научился определять настроение Учителя по мелочам – интонациям, или линии плеч, или положению пальцев на гардах веера – и всегда наблюдал за ними внимательно. Веер был дивной работы – из жемчужной каменной ивы, с тщательно выписанной веткой персика, склонившейся от тяжести зрелых плодов. Шэнь Цинцю был доволен. Как речная куница-богомол, отобедавшая неудачливым вторженцем. ***       Солнце почти скрылось, разлив по вершинам прозрачную розовую глазурь. Даже на Аньдин, где работа не прекращалась никогда, стало тише. Минь Фан, ожидавший в беседке главную ученицу пика, разговорился с Линь Чэнем с Цяньцао: раздражающий всех Ло Бинхэ неожиданно глянулся Му Цинфану – оказалось, у парня удивительно чувствительный нос, что важно для приготовления лекарств. И правда, как зверёныш, подумал про себя Минь Фан и снова осторожно понадеялся, что Учитель не станет возвращать его на Цинцзин. Ю Цзилэ, наконец, принесла оклеенную талисманами шкатулку и протянула ему свиток для подписи, который он развернул на столе. Лежавший внутри лист бумаги подхватило ветром, и Минь Фан едва успел поймать его. Мимо гордого Байчжаня Я без шуток не хожу То сосновый сук поглажу То им персик покажу.       Испепелив листок с четверостишием, он укоризненно покачал головой       – Шимэй, я никогда не писал эти ужасные стихи.       – Знаю. Их писала я. – Ю Цзилэ, пакостно улыбаясь, села напротив Линь Чэня, откинулась на ажурную опору и достала из рукава бутыль и три пиалы. Учитель должен был вернуться только завтра, а налаживать дружеские связи с соучениками было важно, поэтому Минь Фан взял в руки предложенную пиалу. Жидкость выглядела как вода, и пахла чистотой и пламенем.       – Как ты только придумала этот чудовищный стиль. – пробормотал он, изучая угощение. Ю шимэй залпом проглотила свою долю и длинно выдохнула, ощутимо расслабившись. Минь Фан повторил за ней. Сперва он подумал, что это и впрямь была вода. Потом пришло ощущение лёгкой сладости на языке, а через мгновение ему показалось, будто он проглотил огненную змею. Отдышавшись и сморгнув выступившие слёзы он хотел было возмутиться, но Линь Чэнь смотрел на него так предвкушающе, что Минь Фан решил промолчать.       – Год назад Учитель взял меня на встречу с заклинателями откуда-то с северо-запада. Они и научили. Они называют эти стихи Чу Сы Ту… Прости, шисюн, но их язык ужасен. Зато это дивное байцзю – тоже их подарок. Сы-пу-…ли? Нет, это невозможно произнести. – Ю Цзилэ разлила снова.       – И ты решила, что для Байчжань такая поэзия в самый раз?       – Кратко, просто и доходчиво. – Ю Цзилэ как-то неуловимо размякла и заулыбалась совсем искренне. – У этих варваров всё так и обставлено. Представляешь, они даже летают не на мечах, а в деревянных бочках для солений, да ещё и правят метлой!       – Шимэй, мы что, пятилетние дети, чтобы в такое верить? – с мягкой усмешкой укорил её Минь Фан. Солнце совсем скрылось, воздух ощутимо посвежел, и всё это вместе привело его в удивительно благодушное настроение.       – Чистая правда, я сама попробовала! Мне не веришь – можешь у Учителя спросить! Это вы там у себя среди свитков сидите, а нам с кем только ни приходится договариваться! – запальчиво и неожиданно громко объявила вдруг Ю Цзилэ, и тут же скисла. – Он забавный, этот Ван… И Ван. Кадка для полётов – не самый странный артефакт, которым он торговал. У него был Гу Сы Ли – это почти как гуцинь, только гораздо страшнее – стоит на нем заиграть, как ноги сами тебя несут в безумный танец. Сильный заклинатель любого демона может так до смерти заплясать. Но Учитель его брать не стал, говорит, Шэнь Цинцю и без него… ой, прости. А лучшее, что у них было – это скатерть, на которой еда и вино появляются сами! Только вот стоит оно как целый пик, и ци в него вложить нужно немеряно. А персик на тарелке он мне вообще подарить хотел, но Учитель запретил…       Голос Ю Цзилэ становился всё тише, а слова – неразборчивее. Минь Фан подумал вдруг, что хорошо бы через несколько лет, вырастив себе замену, уйти в странствие. Отправиться на северо-запад – полетать в кадке с метлой, изучить искусство Гу Сы Ли и привезти его в подарок Учителю. И написать книгу о своих путешествиях. Если взять побольше серебра и купить те волшебные сапоги, что сами идут, наверное, даже не так долго и выйдет.             Отпустит ли Учитель? Может, если предложить ему этого байцзю, и написать оду ещё о ком-нибудь – вот, например, Глава Юэ Учителя тоже сильно раздражает…