ноль на ноль

      Юра уже несколько минут просто стоит перед дверью и не может войти внутрь. Наверное, для остальных людей он выглядит глупо: казалось бы, что тут сложного? Обычная дверь, за свою жизнь Юра открыл таких если не тысячи, то сотни уж точно. Типичная металлическая ручка, которую надо немного наклонить вниз, чтобы разблокировать замок. Типичный пластик, из которого сейчас делают, кажется, всё что можно и нельзя. Даже табличка на ней вполне типичная, разве что цвет отличается от того, что у них в управлении. Ну и, конечно же, надпись другая.       Надпись. В ней-то всё и дело. Если бы на этом тонком куске пластика были написаны инициалы Каверина, Колесникова, Харитонова, да хоть самого Бастрыкина – Юра бы постоял пару секунд для приличия, выдохнул и смело постучал, предупреждая о своём визите. Делов-то.       Но сейчас на двери не было инициалов, были только 4 буквы и сухое «палата №2». ОРИТ. Отделение реанимации и интенсивной терапии. 4 издевательски забавные буквы прячут 4 пугающих слова, от которых веет холодом и тишиной, прерываемой лишь писком бесконечной аппаратуры.       На протяжении всего пути по коридорам больницы, который Брагин прошёл вместе с главным врачом, он с лёгкой надеждой смотрел на каждое мелькающее сбоку отделение, думая «ну теперь-то мы точно сюда». Сначала Юра, пусть и слегка наивно, надеялся, что сотрудник больницы ведёт его в терапию. Но вера в чудо и магическое исцеление для следователя его уровня были непозволительны, поэтому, когда они прошли мимо двери с соответствующей табличкой, Юра, пусть и был немного расстроен, но точно не удивлён. А вот вероятность нахождения Миши в хирургическом отделении была явно выше, но и эта табличка осталась позади, захватив с собой надежду на относительно лёгкое ранение. Приметив издалека «отделение кардиохирургии», взгляд Брагина тут же перевёлся на врача, чтобы увидеть на его лице подтверждение своих ожиданий, а сердце немного ускорило свой ритм, то ли от радости, то ли от страха, а может от всего сразу. Следователь уже был готов остановиться и услышать «вот тут лежит ваш друг. Его жизни ничего не угрожает, но будьте пожалуйста потише», даже начал разворачивать корпус, чтобы быстрее войти. Врач, заметив это, ничего не сказал и… прошёл дальше, заставив юрино сердце на секунду прервать привычный ритм. Благодаря генетику за свои длинные ноги, он буквально за несколько шагов догнал доктора, который остановился около последней двери и выжидающе смотрел на своего спутника.       — Вторая палата. Должен предупредить: ваш друг сейчас без сознания, и мы не можем давать никаких прогнозов, — врач, как хладнокровный профессионал, решил не затягивать, но Юре от этого ничуть не легче. — Пуля прошла слишком близко к сердцу, чудо, что оно особо не пострадало. Но нагрузка на организм в любом случае колоссальная, поэтому вы должны быть готовы ко всему. У вас максимум 15 минут, — завершив краткую информатическую сводку, врач коротко кивает и уходит, оставляя Юру наедине с колотящимся сердцем и трясущимися руками.       И вот сейчас он уже несколько минут смотрит на дверь, не замечая ничего вокруг из-за гула в ушах и потока мыслей в голове. Без сознания? В смысле они «не могут дать никаких прогнозов»? В смысле «быть готовым ко всему»? Они что, имеют в виду, что Миша может ..? Нет, это бред, это невозможно. Он не оставит меня вот так. Не оставит же?..       Из вороха тревожных мыслей и страхов Юру выдёргивает звон, раздавшийся около одной из соседних палат – это молодой практикант уронил какие-то инструменты, когда выходил в коридор. Вернувшись в «реальный мир», Брагин собирается с силами и медленно открывает дверь, перед этим по привычке легонько постучав.       От увиденной картины сердце сжимается и снова сбивается с нормального ритма.       Миша, его Мишка, вечно энергичный и эмоциональный, сейчас лежит на больничной кровати, утыканный иголками и датчиками, только грудь несильно вздымается и опускается, позволяя выдохнуть с мыслью «живой, слава Богу живой». Лицо, обычно слегка загорелое, со здоровым румянцем на щеках, сейчас сливалось с кипенно-белой казённой наволочкой, и только щетина, которую Миша решил не брить сегодня утром, хоть как-то выделяла голову.       Юре неистово хочется уйти отсюда, убежать подальше от этих безжизненных белых стен, запаха нездоровой стерильности, пищащих приборов и атмосферы если не смерти, то точно чего-то около неё. Возможно, это был лишь Брагинский воспалённый стрессом мозг, но он явно ощущал присутствие чего-то тёмного и буквально безжизненного, затаившегося в углу в ожидании того самого момента. Оно пугало, заставляло всё тело гореть от желания как можно скорее выйти на свежий воздух, в царство жизни, но одновременно с этим сковывало и не давало сделать и шага, наслаждаясь при этом беспомощностью и страхом в чужой душе.       Несмотря на набатом бьющее где-то в дальних уголках сознания «БЕГИ», похожее по своей природе на звериный инстинкт, Юра не может позволить себе просто уйти. Миша бы так с ним не поступил. Он бы точно не поддался собственным слабостям и фобиям, когда его самый близкий человек лежит в реанимации на грани жизни и смерти. Поэтому следователь сглатывает образовавшийся в горле ком и делает несколько шагов резко налившимися свинцом ногами, не оставляя себе шанса просто развернуться и выйти в коридор.       Не в силах продолжать смотреть на пациента (какое ужасно сухое и в то же время сковывающее внутренности слово), Юра отводит взгляд от кровати и осматривает кабинет. Только сейчас, когда шум в ушах немного утих и отошёл на второй план, равномерный писк какого-то монитора начал отчётливо улавливаться ушными раковинами и доходить до височных долей головного мозга. В попытках найти источник этого мерзкого звука, который как будто усиливался с каждой минутой и всё больше и больше давил на и так не самую здоровую нервную систему, Брагин неуверенно озирается по сторонам, и, кажется, только в этот момент окончательно осознаёт, что это не шутка, не уловка для очередного дела, даже не ножевое ранение, как тогда во время суда.       Тело начинает немного потряхивать, как от озноба, и он аккуратно садится на какое-то подобие стула, придвинув его поближе к кровати. Юра панически боится задеть один из бесконечных проводов, поэтому делает всё максимально осторожно, словно он сапёр на минном поле, и боится даже дышать полной грудью, лишь бы ничего не сломать, не испортить и не навредить таким образом Мише.       В голове мысли не просто бегают – они играют в чехарду, причём без каких-либо правил, абсолютно непроизвольно перескакивая от одной к другой с неведомой скоростью. Отчётливо улавливается только общее желание сказать хоть что-нибудь, вылить свои мысли и чувства, накопившиеся за эти несколько недель какого-то по-детски глупого конфликта, из-за которого они почти не общались вне рабочих дел. Но во рту от стресса стало так же сухо, как в пресловутой Сахаре, и первые две попытки начать свою речь провалились, как песок сквозь пальцы. В очередной раз осмотревшись по сторонам, только уже с другого положения, Юра с трудом вдыхает полной грудью и позволяет словам литься так, как получится: с запинками, с неидеальной дикцией – Миша в любом случае его поймёт.       — Миш, я.. Я не знаю, что сказать, — первые слова даются особенно тяжело, и после них следует довольно долгая пауза.       Юра всеми силами пытается держать себя в руках, но мысли всё равно возвращаются к чему-то, что не снилось даже в кошмарах. Он кучу раз просыпался в холодном поту из-за того, что его пару минут назад пытались убить, иногда такие сны касались Веры и, буквально один раз, – детей. Но никогда Миши, это противоречило законам вселенной. Поэтому сейчас, когда нечто, не представляемое даже в самых плохих снах, сбывалось наяву, весь Юрин организм сжимался от стресса. В горле вновь образовался ком, а в голосе появилась непривычная, мерзкая дрожь от еле сдерживаемых слёз.       — Вернее знаю. Если ты сейчас.., — на последнем слове голос предательски надламывается, а глаза начинают буквально жечь слёзы не то от невысказанных слов, не то от панического страха, что если он произнесёт оставшееся слово, то сделает возможным сам факт существования такого события. — Если ты сейчас.., — до боли закусив губу и зажмурившись до белых точек под веками, всё же берёт остатки своих сил под контроль и договаривает до конца. — Умрёшь, — очередная болезненная пауза, — это будет неправильно. Это будет подло по отношению ко мне, к Вере, к Максу с Ксюхой.       Под конец сдерживаться стало почти невозможно. Хоть Юра и не видел себя со стороны, он отчётливо ощущал, как покраснели его глаза за эти несколько минут. Взяв небольшую передышку, чтобы хоть чуть-чуть угомонить мысли, отводит взгляд от Миши, потому что иначе просто не выдержит.       — Ты ко мне можешь относиться как угодно, но мы семья, — напоминает он то ли себе, то ли Мише. В голову тут же предательски лезут случайные воспоминания о Брагинско-Шибановских дурацких конфликтах и уютных посиделках, и нервы сдают окончательно. Изо рта вылетают слова детей, которые когда-то казались забавными шутками, а сейчас вызывали разве что нервные смешки. — Макс вообще сказал, что ты можешь в комнате у него жить столько, сколько захочешь. А Ксюха сказала, что шаверму научится тебе готовить. — мозг резко прошибает мысль, что Миша может больше никогда не заявиться ночевать к ним в квартиру, ещё и со своей любимой шавермой, заставляющая снова зажмурить глаза и смахнуть пальцами несколько несдержанных слёз. — Да что там; сказала, что если ты подождёшь, то она подрастёт и выйдет за тебя.       Не в силах больше сдерживаться, Юра отпускает себя и даёт слезам течь столько, сколько нужно. Он утыкается в собственные ладони и, наверное, впервые за жизнь искренне плачет, оголяя душу не столько перед другим человеком, сколько перед самим собой. В какой-то момент он неосознанно сжимает пальцами чужую кисть и, упав на колени, кладёт лицо куда-то рядом, не заботясь о том, что намочит белую, когда-то чистую простынь. Пациент же в этот момент начинает дышать чаще и глубже, но Юра, не в силах обращать внимание на такие моменты, пропускает это.       Выплеснув большую часть эмоций, поднимает голову, продолжая аккуратно держать Мишину руку, и произносит то, что уже несколько недель дамокловым мечом висело над душой.       — У нас с тобой в последнее время как-то не очень всё. Без тебя, Миш, совсем никак будет, — на последних словах остатки сил окончательно покидают тело и последнюю фразу Юра произносит тихим, дрожащим шёпотом, а лицо снова падает куда-то в область чужого таза.       Внезапно аппаратура, о которой Брагин уже успел подзабыть, начинает пищать чаще и громче, резко выдёргивая его из депрессивных мыслей. Он непонимающе озирается по сторонам, пытаясь понять, что произошло, и резко вскакивает. Пульс. Что-то не так с пульсом. Глаза не могут сфокусироваться и поймать чёткую картинку, из-за чего у Юры не получается увидеть цифры на мониторе и банально понять, что произошло – приступ тахикардии или брадикардии. Поэтому он в два огромных шага оказывается у двери и, рывком распахнув её, громко кричит по кругу что-то про «врача!» и «тут что-то не так с пульсом!».       Мини-бригада медиков буквально вламывается в кабинет, оттеснив Юру куда-то к стене, и врачи начинают суетиться вокруг Миши, перебрасываясь какими-то словами, неразличимыми из-за шума в ушах. В какой-то момент один из них начинает сердечно-лёгочную реанимацию, периодически смотря на монитор, и Юре кажется, что через пару минут в больнице станет на одного пациента больше, потому что его чсс по ощущению перевалила за двести. Лицо врача становится красным от напряжения, пот по нему бежит ручьём, но он не сбивается с ритма и продолжает; параллельно с этим где-то в углу один высокий следователь молится всем существующим богам, боясь рассчитывать только на помощь хоть и первоклассных, но всё же не всесильных врачей. Тридцать нажатий, два вдоха, снова тридцать нажатий, снова два вдоха – и так круг за кругом; в то время как один работает, другие стоят, готовые подхватить в любую секунду. Пока частый, но всё же ритмичный писк не сменяется на протяжный линейный. Находясь в панике, Юра не сразу улавливает смену звука, замечает только, как врач ни с того ни с сего отходит от кровати и обессиленно выдыхает, закрыв глаза. Брагин непонимающе смотрит на экран и едва не падает, в последний момент облокотившись на стену.       Пульса нет. Давление ноль на ноль.       «Клиническая смерть, время 23:40». Юра чувствует себя оглушённым.       Мимо него проносится кто-то с дефибриллятором и в палате на несколько минут снова закипает работа: какая-то девушка отсчитывает ритм, а молодой реаниматолог периодически прикладывает электроды и наблюдает за изменениями на экране. Неимоверным усилием, подпитываемым одной лишь крошечной надеждой, Юра возвращает самообладание и фокусируется на обстановке вокруг. И снова напрасно.       Спустя пять минут безрезультатных усилий, которые тянулись по ощущению даже не час, а как минимум два, врачи в буквальном и фигуральном смыслах опускают руки, проверяют Мишины глаза и полностью выбивают почву из-под Юриных ног сухими, будто обыденными, словами.       «Биологическая смерть, 23:44».       Нет. Нет, этого не может быть. Это чья-то злая шутка, месть за постоянную правоту. Сейчас откуда-нибудь выбежит Ухватов, рассмеётся Юре в лицо и скажет «Всё, Шибанов, поднимайся, он поверил». Юра даже не придушил бы этих шутников, потому что первым делом побежал бы обнимать Мишу. Но… В смысле.. «смерть»?.. Прям.. смерть?.. та самая, чьё холодное дыхание он чувствовал всё это время?       К Юре подходят врачи и, кажется, что-то говорят, вначале спокойно и сухо, а потом, вроде, обеспокоенно, заглядывая в чужие голубые глаза, резко потерявшие всякий блеск и цвет, и аккуратно встряхивая за плечо в попытках достучаться. Брагин переводит на них отсутствующий – мёртвый – взгляд и резко оседает на пол, потому что ноги больше не держат. Ничто больше не держит. Кроме врачей, которые чудом успели подхватить худое, но всё же не самое лёгкое тело в области подмышечных впадин и совместными усилиями вытащили в коридор, посадив Юру около злосчастной двери, в которую он так боялся зайти.. сколько? Десять? Двадцать? Тридцать минут назад? А разве это сейчас имеет смысл? Хоть что-то теперь вообще имеет смысл?       Кто-то из медиков приносит тонометр и даже нашатырь, на всякий случай. Судя во всему давление довольно высокое, потому что Юре предлагают какую-то таблетку, которую он машинально кладёт в рот, и рекомендуют пройти хотя бы минимальное кардиологическое обследование в ближайшее время, в идеале – сейчас, чтобы исключить риск инфаркта после такого стресса. Не сильно вслушиваясь, он на автомате кивает и облокачивается затылком на стену. Из глаз, кажется, снова текут слёзы, но Юра не замечает этого, смотря отрешённым взглядом куда-то перед собой.       Перед глазами пробегают случайные совместные воспоминания. Их первое совместное дело, закончившееся посиделкой в баре после которой они еле как держались на ногах. Выписки Веры из роддома, сначала с Максом, а потом с Ксюшей, на которые Миша приезжал как штык, даже если был сильно занят, потому что не мог такое пропустить. Фиктивная смерть Веры, из-за которой Брагиных чуть не убил один очень сильно волнующийся опер. Дни рождения, совместные поездки на природу, командировки, совещания, мелкие и крупные ссоры, приколы над Ухватовым – всё это светлыми лампочками загорается в мозгу, согревая своим теплом и вместе с тем причиняя невыносимую боль.       В какой-то момент к нему подходит главврач и, прерывая поток ностальгии, наконец добивается Юриного внимания.       — Юрий Иванович, приношу свои искренние соболезнования, мы сделали всё, что смогли. Сердце Михаила Владимировича, по всей видимости, не выдержало такой запредельной нагрузки и перестало качать кровь. Мы пытались его запустить, но безуспешно, мозг к этому моменту уже был мёртв, — он смотрит на следователя, на всякий случай следя за его реакцией и состоянием, но видит только пустой взгляд, направленный в никуда. Сокрушённо вздохнув, врач коротко закусывает губу и переходит к самому противному – к бюрократии. — Я понимаю, вам сейчас точно не до этого, но нужно заняться всеми обязательными в таких случаях документами и справками. Подскажите, с кем из близких Михаила Владимировича мы можем связаться?       — Ни с кем. У него никого нет, кроме меня и моей семьи, — в этих двух предложениях столько холода и апатии, что медика пробирает короткой дрожью. Понятливо кивнув, он говорит, что завтра наберёт по поводу дальнейших действий, и, бросив участливое, но нахрен не нужное Юре «ещё раз приношу свои соболезнования», уходит.       Какое-то время следователь сидит на полу, не думая ни о чём. С трудом поднявшись спустя десять (вроде, он понятия не имеет, сколько времени прошло) минут, делает пару шагов затёкшими ногами и автоматически останавливается около уже опустевшей второй палаты. Сердце снова прорезает боль и Юра буквально заставляет себя отвернуться и пойти дальше, лишь бы не видеть эти чёртовы мониторы, которые больше не пищали. До выхода он идёт словно приведение, забыв снять сначала халат, а потом и бахилы.       Когда он выходит на улицу, на его телефон тут же начинают приходить бесчисленные уведомления, накопившиеся за всё время без связи. Больше всего звонков и сообщений было от Жени Комарова, Каверина и, конечно же, Веры. Также узнать, как обстоят дела, пытались Морозов, Игнатьев, Бобров и Рубайло, неизвестно откуда узнавший о произошедшем. Было даже одно короткое сообщение от Ухватова. Но первым делом ответить Юра решил Вере. На разговор сил не было, поэтому от открывает их переписку. Вера 🖤: Юра, что там у вас случилось? Что с Мишей? Вера 🖤: Юр?.. Вера 🖤: Макс с Ксюхой всё узнали, я не смогла скрыть тревогу от них Вера 🖤: Юра, пожалуйста, не молчи. Я пробовала звонить, но ты недоступен. Прошу, набери или напиши как можно скорее Вера 🖤: Ты молчишь уже час, я еду к вам. Осталось только выпытать у кого-то из ваших, в какую больницу ехать Вера 🖤: Юрочка, умоляю, напиши хоть слово Вы: Миши больше нет, Вер. Он не справился. Мы не справились.       Написав и удостоверившись, что сообщение дошло, Юра полностью выключает телефон и начинает идти куда-то в сторону дома, не обращая внимание ни на холод, ни на снег, ни на темноту. Раньше его бы не пустили вот так идти в одиночку по тёмным переулкам, а теперь.. а есть ли смысл теперь бояться?

Миши больше нет. И Юры нет вместе с ним.