ТЕБЯ МНЕ ОБЕЩАЛА НАВЬ

      Идёт молва среди людей, молва, от вкуса оной стынет в жилах кровь, что холодом мирские души путает и пожирает.       Гнушаясь над незримым и не страшась судьбы, судачат многие во мраке у костров о том, что где-то там, где небо плещется в трясине, бродит среди ветрениц ясных, белолистных, давно забытый всеми властный дух. И власть его безмерна и черна, как лунный свет в объятиях старой мглы, сплетающийся нитями с серебряным обличьем Владычицы Дивии. Отринутый Правью, забытый Явью, среди болот и полумрака он, взывая к путникам заблудшим звонким смехом и нежною мольбой, влечёт в свои купели, чтоб испить до дна дыхание чужое.       В его руках — несменный мертвенный покой. Глаза — бездонные озёра давно забытых мечт. А в смехе — имя, сказанное шёпотом, утянутое в ил бескрайних топей ледяных лесных болот.       Внемлешь зову — пропадёшь. Коснёшься — замертво потонешь. Заглянешь в очи — на веки вечные останешься в плену.       Тихими признаниями на устах, вбирая в черноту необъятной древней души, он жаждет ласки, поклонения. Топит в мшаре путников, серпом срезая нити жизни, кормя свой тёмный дух пороками людскими.       Хватайся за него. Моли. Проси. И до дрожи жадно возноси, доколе взгляд его сияет в полумраке сумрака ночного. Возрадуйся, скиталец, ведь всё, что станется с тобой — вечная тьма и вечное скитание в пучинах топей тех далёких вод.       И память о тебе в тех водах пропадёт.

***

      Холод сковывал своими объятиями, стягивал жгутами, тянул в полумрак давно забытых топей, вырывая с корнем из существующего мира. Чонгуку казалось, что именно здесь, где не светило солнце, где не было начала и не было конца, мир сходился в своей тьме в самом густом и леденящем душу водовороте, как в Нави, той самой, о которой так много говорил весь честной люд. Однажды, когда он был совсем ещё ребёнком пяти лет, один такой сказатель и предрёк Чонгуку смерть под полною Луною средь мшистых, окроплённых серебром, трясинных вод. Тогда паренёк не поверил сказанным словам, нарочито решив, что это чистой воды враньё и лукавство, но последние слова волхва прочно осели в ещё не окрепшей детской памяти тяжёлым покрывалом.       — Берегись лика белого в тех топях, малец Гук-и, берегись сладкого голоса, томного взгляда и смеха, что будет тянуть тебя туда, во тьму, — бормотал старец, склонившись над парнишкой и сжимая его плечи слегка трясущимися руками. — И ни в коем случае не говори с Ним.       С того момента минуло уже пятнадцать лет, и ни разу за всё это время Чонгук не покидал дом на ночь Купалы, не ловил венков в реке, не прыгал через костёр с друзьями под громкий смех и радостные улыбки. Сторонился хороводов, не собирал целебных трав для семьи, не гнался в тени леса за алым магическим цветком. Но то было лишь по юности, когда душа горела, а сердце рвалось из груди вперёд, зовя горячий нрав Чона за собой. С летами пыл поугас, разум обострился, принимая шутки и радости мирской жизни за простой праздник, и ночь Купалы перестала пугать парня так, как в детстве. Только слова о зове, о ком-то, кто всегда ждёт Чонгука на топях, не стёрлись из памяти.       В этот раз Купала праздновали с размахом: накрытые в деревне столы ломились от яств и напитков, костры горели выше и ярче, чем в том году, а хороводы начинали водить едва только солнце клонилось к горизонту. Одинокие девушки, задорно хохоча и шурша лентами на берегу реки, плели венки для купальских игрищ, витиевато вплетая веточки березы и барвинка вместе с васильками и ромашками под тихие обрядные песни. Костры полыхали, врываясь в небо искрами и светом, парни, постоянно подбрасывая в алые угли всё больше принесённых с леса веток, с хитрыми улыбками поглядывали на сидящих в высокой траве юных красавиц, желая поскорее отправиться вниз по течению и найти свою судьбу. Чонгук, стоя вместе с ребятами и от волнения покусывая губы, также заискивающе бросал взгляды с одной красавицы на другую. Это был первый Купала, в котором он активно принимал участие.       — Не тревожься, и для тебя сегодня найдётся девичье сердечко, — хлопнув Чона по плечу, с улыбкой прямо над его ухом засмеялся Тэхён, вновь покосившись в сторону поющих девушек. — Глядишь, сосватаем нашего мальца.       Чонгук, рассеянно усмехнувшись, вновь облизнул языком пересохшие после медовухи губы и бросил взгляд в тернистые кусты, что смежались с деревьями густого и непроглядного сумеречного леса, через который они всегда срезали путь до реки. Тропинки, ужами расползаясь среди высокой осоки, терялись среди раскидистых берёз и тянулись в самую глубину, не терпелось поскорее сбросить тяжёлый жилет и окунуться в согретую июньским солнцем воду. Лишь оберег, который парень никогда не снимал, холодил широкую грудь и напоминал об опасности, болтаясь на шнурке под рубахой от задорной и лёгкой ходьбы.       — Давно не пировал? — проводя ладонями по высоким травинкам вдоль тропы, Чонгук с улыбкой слушал слова друга о том, что не было для него большего счастья, чем счастье Чона с красавицей-девицей. А если учесть, что таких в деревне у них было не счесть, каждая мечтала связать свою судьбу с благочестивым и благородным Чонгуком.       — Давно не пировал у твоей матушки, — Тэхён, потянув друга за руку всё глубже по тропинке, заливисто рассмеялся. Чонгук и сам разделял слова парня про стряпню его маменьки, никому в деревне не удавалось так лихо накрывать столы и создавать уют у очага. — А чем не повод для богатого пира, как скорая свадьба?       — Поумерь пыл, для сватовства нужна как минимум невеста, — шутил в ответ Чонгук, легко перепрыгивая через поваленное дерево на тропинке.       Лес, отзываясь шелестом кроны в полумраке надвигающейся ночи, тянул всё дальше в глубину за своими тенями. Тэхён, не переставая смеяться, с воодушевлением вслух представлял, как Чонгук, нырнув поглубже в реку, легко поймает самый красивый венок, сразу наденет его себе на голову и прямо так, сквозь шелест камыша и сырую траву отправится искать его прекрасную обладательницу, чем вызывал на лице парня улыбку за улыбкой. Брюнет, потирая разогретые от кострищ и долгой дневной работы ладони, всякий раз бросал взгляды на друга и ловил себя на мысли о том, что смех парня, отражаясь среди веток и цветов, переливами скользил дальше во тьму раскидистого леса и замысловато терялся в берёзах, оседая росой на напитанной солнцем осоке. А после, коснувшись земли, преображался и расходился по тёплому летнему воздуху новыми незнакомыми переливами. Чужими. Давно забытыми. Едва различимыми. Тот смех, тонкий, будто шелест колокольчиков на ветру, врывался в пространство с новой силой, вторя голосу Тэхёна, натягивал душу Чонгука неведомой ранее силой, будто кто-то посмел тянуть его во мрак за невидимые духовные нити. Манил, звал к себе и завлекал.       Опушка постепенно сменилась чащей, чаща сгустилась в подёрнутый мраком дербь, закрывая ветками обратную дорогу. Чон сам не понял, как свернул с давно знакомой ему тропы на зов, перестав слушать задорный и бодрый голос Тэхёна, как перемахнул овраг с почти пересохшим ручейком, взобрался на небольшую поляну, полную сладкого запаха спелой земляники. Шагнул глубже в лес, теряясь взглядом среди густых деревьев и покрытой влажным мхом сырой земле, и замер, не осознавая, почему и для чего ноги завели его в такую глушь. Моргнул, не в силах понять, как далеко ушёл, сжал плотнее пальцами длинную расшитую рубаху, стараясь через ткань впитать в себя почитаемую в семье силу предков, что струилась в каждой переданной в наследство вещице.       — Тэ? — резко обернувшись в ту сторону, откуда пришёл, Чонгук осмотрел тропинку под ногами, отмечая её извилистость и замечая, как та за спиной теряется в зарослях, а после полностью исчезает из виду. Набрав в грудь побольше воздуха, парень что есть сил крикнул вновь, надеясь, что его услышит отставший по дороге друг. — Тэхён!       Голос, эхом отражаясь от подёрнутых подступающей сыростью тумана и мраком деревьев, волнами скользнул далеко вперёд, постепенно затихая. Под ноги парню, мягко зашуршав в залежавшихся примятых травах, медленно выпрыгнула маленькая болотного цвета лягушка, неуклюже плюхнулась прямо перед Чонгуком на стоптанную землю и, выпучив свои чёрные, как горошины, глаза, недовольно квакнула в ответ. Чон, усмехнувшись, присел к той на корточки, с любопытством рассматривая свою новоиспечённую подругу.       — На Тэхёна ты не очень похожа, — засмеялся он, потирая немного озябшие от густеющего вокруг него лесного воздуха и бросая взгляд вновь на уходящую в глубину леса тропинку. — Предлагаешь идти туда?       Лягушка, нагло квакнув ещё раз вместо ответа, поспешно сгруппировалась на травинках и прыгнула в сторону, вновь теряясь в глубине высокой и густой травы, оставляя парня один на один со своей бедой. Чонгук, поднявшись на ноги, глубоко и тяжело вздохнул. Выбора у него, по сути, не было никакого, только идти вперёд и постараться найти выход из заросшей бурьяном чащи.       Чем дольше Гук пробирался сквозь лес в поисках знакомых троп, тем больше понимал, что либо ходит кругами, либо вовсе сбился с пути. Сориентироваться по мху или небесному светилу возможности не представлялось: какое бы дерево он не тронул, оно было полностью со всех сторон окружено сырым зелёным покровом, а высокая и густая крона не позволяла рассмотреть Луну на тёмном, прошитом звездами, небосклоне. Он брёл всё дальше, цепляясь за низкие ветви, а когда почва под ногами всё больше стала напоминать нечто густое и сырое, вовсе устало опустился к земле, чтобы передохнуть и внимательнее осмотреть густой покров растений и мха ладонью. Леса, стоящие близ деревни, редко оказывались рыхлыми, потому, когда пальцы его, увязнув в едва проступающей сырости, покрылись серо-зелёной влагой, осознание прошило Чона с ног до головы, заставляя поднять голову и судорожно осмотреться внимательнее в полумраке.       Топи. Он оказался на Миртовых топях.       — Я не мог так далеко зайти. Неужели я так долго плутал? — тихо проговорил он, сглатывая от пробирающего кожу холода и страха.       О Миртовых топях давно говорили в деревне, но ходили до них лишь единицы. Ещё бабушка Чонгука, покуда была жива, рассказывала внуку о том, что на этих топях творится разное. Рассказывала про змей, что в них обитают, про диковинные цветы, что росли прямо из трясины, про невероятной красоты светлячков, что порой сбивались в кучки и освещали путникам дорогу. Но вместе с нем говаривала она и о том, что на тех топях полно мавок да болотников, что с удовольствием встречают каждого заблудшего странника в их обитель. Слухов было много, и верил люд во все.       Медленно ткнув ладонью вновь мшистую топь под ногами, Чонгук отпрянул глубже на плотный берег за спиной, чтобы не провалиться ногами в самую глубину. Мох, подавшись сначала вниз под напором тонких пальцев, с чавкающим звуком поднялся обратно к поверхности, будто того вовсе не касались. Топь, завибрировав от такого лёгкого вмешательства, отозвалась утробным молчанием.       Это не могло быть правдой, топи те находились в десятках километров от селения.       Впереди, легко взмахнув с прибрежных трав, от шороха сорвались в воздух небольшие жучки, мягко моргнув Чонгуку ярким жёлтым светом в полумраке. Искорки, как привыкли звать их люди, затейливо и витиевато затанцевали над заросшим болотом, вырисовывая в воздухе причудливые фигуры и завитки, будто кто-то древний лишь по мановению пальцев заставлял их двигаться лишь в одному ему понятных направлениях. Гул, стоящий вокруг от их маленьких крыльев, заставлял парня бросать взгляды то в одну сторону, то в другую, опасаться, вглядываться во мрак и ждать неведомого кукловода, что так умело контролировал Миртовые топи и наблюдал за всем из тени, не смея показаться раньше положенного часа.       — Что же это… — зачарованно прошептал парень, зарываясь пальцами в холодные влажные травы и вставая на колени, когда искорки, сплетаясь в своём полёте, образовали плотный и яркий комок света, что тотчас же метнулся в сторону разрывистых зелёных кустов, осев на одном из них ярким цветком. Эти листья, спиралью вкрученные в ствол и раскрывающиеся постепенно, Чонгук не спутал бы ни с какими другими. Именно за этим растением и вели охоту все в Купальскую ночь, именно им грезил тот, кто так хотел могущества и власти. Папоротник.       Не мешкая, парень что было сил сорвался вперёд, погружаясь ногами в ледяные болотные топи, стараясь лишь держаться близ берега для того, чтобы полностью не увязнуть в терпкой густой жиже. Пробираясь глубже и дальше, цепляясь пальцами за прочные травинки и резной болотистый край берега, Чон потянулся свободной ладонью пред собой, тронул плотные листья нужного ему растения, провёл по ним медленно и заботливо, сглатывая от новой полны подступающего страха и тревоги. При себе у него не имелось ни железа, ни белотканной скатерти, чтобы ту можно было расстелить на траве, не было ничего, что могло уберечь от бесов и сил тьмы, что искушали, чаровали и сводили с ума всех, кто прикасался к алому лесному кладу.       — Сон придёт. Цветок волшебный, что блестит однажды в год… — шепча в тишину древние строки, как заклятие, бормотал Чонгук, выбираясь поспешно из топей на зыбкий берег и садясь на колени перед папоротником. Трепетно, почти не касаясь, он провёл ладонями вновь под налитыми жизнью и силой листьями, не сводя взгляда с яркого светящегося шара в самом сердце растения, но не смел неосторожно тронуть этот свет. Боялся ли он этого огня? Всегда боялся и вместе с тем отчаянно почитал, ведь столько слышал из уст селян о том, какой коварной бывала сила алого цветка и каким могуществом обладал его владелец.       «Решивши сорвать — очерти круг и жди рассвета, да не оглядывайся, не слушай голоса, не поддавайся сладости речей кружащих вокруг стражей Тайнобрачного… — вспомнились ему вдруг слова бабушки, что постоянно науськивала Гука сказаниями да легендами об этом чарующем цветке. — Сильным духом будь, смотря в то пламя. Будь стойким, коль решился. Держи до конца, а, сорвав, неси в ладонях, как самое драгоценное. Да не оборачивайся».       Огонь цветка, дрогнув от чужого присутствия, дёрнулся то в одну сторону по листьям вверх, то опустился незатейливо вновь обратно к сердцевине, как в доказательство того, что всё сказанное людьми однажды — чистая правда. Чонгук, растерев ладони друг о друга, решительно поднёс их к свету, намереваясь сорвать и, как велела ему однажды бабушка, уложить тот в ладонях, как в купели, чтобы донести драгоценность до дома, но едва его пальцы коснулись сердца папоротника, как свет, разорвавшись, рассеялся десятком светлячков, ринувшись в разные стороны и оставляя парня в полумраке и тиши один на один с опустевшим растением. Не было ни света, ни огня, ни заколдованного цветка. Только топь и легко раскрывшийся обман, сломавший веру Чона в одночасье.       — Я не мог ошибиться, это точно папоротник, точно тот самый огнецвет, — проговорил Гук, вновь зарывшись пальцами в раскидистые листья и стараясь рассмотреть или стрелку, или почку, всё, что могло ещё не раскрыться, но ничего не нашёл. Это были просто листья, не магические, не волшебные, и уж точно не диковинные.       — Ошибки в находке твоей доподлинно нет, — вкрадчиво раздалось за спиной парня, заставляя того замереть среди травы и листьев папоротника. Гук, звучно сглотнув образовавшийся в горле ком, немедля начал озираться пред собой, точно зверь, загнанный в силки и ожидании расправы. — Но та есть в другом.       «Не слушать, не оборачиваться, не верить ни единому слову!» — заклинал себя Чонгук, не смея двигаться под чужим взглядом и покрывалом речи, что топил с головой, пьянил, как самый терпкий эль. Казалось, что голос тот был ему знаком, но когда они виделись и где? Знакомы они быть точно не могли, быть может то был кто-то из соседних деревень иль путник, что следовал за ним однажды по дороге в поселение?       — Он не цветёт. Никогда. Огня того не существует. Люди сами придумали, во что им верить.       — Быть не может… — сорвалось с языка прежде, чем Чонгук понял, что ответил незнакомцу, что расслышал, откликнулся, поддался. Трава за ним мягко зашуршала, принимая в объятия и под своё крыло владыку топей и болот, приблизила его к парню, направила. Чон, сглотнув, упёрся кулаками в сырую землю, силясь над собой, чтобы не поднять головы. Пульс тяжело бился в горле загнанной птицей, заглушал роившиеся мысли, и чем больше он робел и боялся перед незнакомым, тем сильнее голос за спиной оказывал на него доселе неизведанно плотное влияние. Приятный и тягучий, как патока, он мёдом лился по воздуху и опоясывал своей сладостью, зачарованно увлекая душу и сердце юноши к себе, в его оплот.       — Долго же я ждал тебя на этих топях, обещанный, — протянул он вновь за плечами, на что Чонгук, разом обессилев, прикрыл от накрывающего покоя уставшие от тьмы глаза. Никому ещё не удавалось внушать одновременно страх и трепет, никто не очаровывал его настолько сильно и быстро, что желание поддаться сказанным словам перекрывало всякий разумный шёпот в голове.       «Берегись лика белого в тех топях, малец Гук-и, берегись сладкого голоса, томного взгляда и смеха…» — отозвалось в памяти, как клеймо. Топи, голос, человек, что ждал его, — сбывалось сказанное волхвом, что пророчил Чонгуку смерть под полною Луною средь мшистых, окроплённых серебром, трясинных вод. Купала стал для него первым и последним праздником, как и было однажды начертано.       — Кем я тебе обещанный? — прошептал он в ответ и обернулся, ведь сил сопротивляться у него перед странником не осталось. Не потому что он был слаб духом, а потому что уже тому ответил. Уже нарушил все заветы старца из своей юности. — Миром?       На него смотрели чёрные, как ночь, глаза-туманы. Отблески Луны, что пробивалась через крону и едва ли освещала распростёртые вокруг них топи, плясали в глазах мужчины вихрями, сияли ярче серебра. Путали, влекли, надрывно звали. Он стоял в топях, облачённый в длинные чёрные одежды, где-то короткие у пояса в виде плотной рубахи, где-то в ноги длинные, как плащ или накидка, плотные, как сама ночь, лёгкие, как зарождающиеся сумерки. Волосы, спадающие на плечи и грудь, доходили до пояса, путались в тканях, переливались тусклым светом, колыхались на лёгком июньском воздухе подобно змеям, мягко, почти незримо. Белая кожа, будто целованная ночным светилом, сияла во мраке самым ярким серебром, чистым, как сама Луна.       Он не был похож на тех людей, что жили в деревне. Не был похож на странников, что с обозами приезжали торговать. И даже не был похож на столичных горожан, чьи одежды всегда были расшиты золотом и оторочены мехами. Он был чужим на этой земле и одновременно с этим был родным и привычным, словно Явь сплеталась с ним прочной связью древности.       «Тебя я звал бы Луноликим…» — подумалось ему, когда взгляд кофейных глаз Чонгука задержался на аккуратных чертах и опустился на бледные полные губы. Губы, коих ему так не терпелось коснуться. Острые скулы вызывали в томящейся душе жгучее желание приласкать, проверить, действительно ли лик, что был перед ним, реален. Все девушки его селения отошли на второй план, не смея сравниться с этим чарующим мужчиной в самом сердце топей. Никого прекраснее Чон в своей жизни ещё не видал.       — Тебя мне обещала Навь.       Не видел боле он, как воздух наполнился сотнями белоснежных искр, как топи, будто вдохнув глубже власть Незримого, заговорили с ним на неведомом языке. Не видел Гук, как тот, взмахнув рукой, принял в ладонь неясно откуда взявшийся старый с костяной рукояткой серп. Как второй ладонью ухватил над головой парня воздух, зажал в кулак и натянул, заставляя потянуться к нему навстречу, приподняться с колен, замерев, будто кто-то привязал к рукам и ногам Чонгука тонкие невидимые нити. Не видел, как он взмахнул серпом над головой, в одно движение отрезая парню путь в мирское. Вздох, сорвавшийся с губ, потонул в тиши Миртовых болот и уж более никогда не зазвучал.       Чонгук, бездыханным телом оставшись под папоротником на береге, навеки вечные упокоился, отдав душу Мороку, стёртый, забытый и отринутый от всех, как и было сказано в летах: «Внемлешь зову — пропадёшь. Коснёшься — замертво потонешь. Заглянешь в очи — на веки вечные останешься в плену».       Бледные, подёрнутые серебром Луны, полные уста на миг коснулись его, тонких, холодных, мертвенных, вбирая во власть Древних вечный яркий дух. Притянули ближе, заставляя внимать, принимать, безоговорочно следовать за тенью и быть его верной и обещанной наградой за всю несправедливость бытия. Душу Чонгука целовали так опьянённо жадно, что вся память разом выгорела, как несуществующий огнецвет, унося с собою в болотные топи. Его целовали, окружая тьмой, целовали до потери Яви, отдав душе весь мрак и Навь.       — Тебя дождался я, обещанный. Отныне быть ты можешь лишь со мной, — шептали губы, вбирая хриплый вздох в себя, пока душа, привязанная срезанными нитями, опутывала тёмный Морок своим бессмертным светом. — Пленённый мною добровольно.       И то был плен, спонтанно принятый. Плен, выбраться из которого Чонгук бы никогда не смог.

***

      Идёт молва среди людей, молва лихая, страхом укрывающая, трепет вызывающая. Судачат многие о том, что в мире испокон Веков живёт и властвует лишь тот, что на болотах среди аспидов ликует.       И вместе с тем — на топях среди тьмы в объятиях Морока смеётся и танцует.