…
12 августа 2025 г., 11:00
Сначала Данилов ворчит себе под нос, про себя даже, если совсем откровенно — Рита отошла на пару минут, отвечая на звонок из лаборатории, а сама уже на десяток пропала, оставив его один на один с болтливой девушкой-консультантом. Сначала Данилов считает, что ничего примечательного не может быть в том, что опрашивать свидетеля они прибыли в магазин игрушек-погремушек, бодиков-распашонок и прочих детский товаров. Сначала Данилов готовится высказать напарнице своё недовольство, освободившись наконец и заприметив её на противоположной стороне магазина.
А после он подходит ближе, как это обычно бывает, растеривая всё своё возмущение, от которого никакой другой напарник никак бы не отвертелся. С Ритой всё привычно иначе.
Замерев в каких-то метрах трёх от неё — под углом, не перекрывая самому же себе обзор на то, что прямёхонько перед Власовой, Стёпа на миг не верит собственным глазам. Уже в следующий — расплывается в буквально-таки до отказа пропитанной нежностью и теплотой улыбке. Как будто бы при взгляде на Риту в нём может пробуждаться что-то помимо искренности.
Он наблюдает за тем, как непробиваемой и серьёзной стремящаяся выглядеть напарница проводит, будто в самом деле поглаживая, ладонью по тельцу плюшевого зверька. Птенца, если уж говорить точнее. Взлохмаченного — будто Ломов, подорвавшийся с диванчика в буфете, где ночевал, слишком увлёкшись несостыковками в деле. Почти что идеально кругленького — совсем как Холодов в обычном его проявлении. Серьёзного, но в то же время доброго и неприметно ласкового — совсем как сама Власова. Данилов улыбается, прокручивая в голове эти мысли, и невольно старается тише дышать — чтобы недовольства Ритиного не схлопотать, а главное — дать ей подольше не о работе подумать и не о том, что игрушки и она — это где-то на концах разных вселенных. Не для него.
Рита вытягивает руку, плюшевую птицу держа на ладони, что оказывается раза в два меньше габаритов игрушки, и с явным любопытством оглядывает её со всех сторон. Как там у классика?.. Большое видится на расстоянии…
— Нравится? — спрашивает Данилов, не выдержав, и таки подойдя к напарнице ближе. Почти что вплотную.
Она ничего не значаще усмехается, про себя не так чтобы особо активно ругаясь, что совсем растеряла бдительность. Детский магазин, что ли, так подействовал? Или тот факт, что в напарниках сегодня не кто-нибудь другой?.. Опуская руку, но не игрушку, оборачиваться к Стёпе Власова не спешит. Не из-за чего-то, просто и так комфортно. Обоим. И Рита, конечно, отмечает про себя, что Данилов не собирается её обсмеять за интерес к игрушкам, даже записывает этот факт в невидимую копилку его плюсов — не то, чтобы она их подсчитывает… — но ответить решает всё же отстранённо:
— Просто интересно, что это за зверь.
— Воробей? — не так чтобы с уверенностью предполагает капитан. Он смотрит на игрушку в руках напарницы, будто случайно касаясь грудью её плеча, а после протягивает руку, сжимая круглика и, приблизив его к себе, оценивающе крутит из стороны в сторону. — Вроде, похож.
— Ну, под подъездом у меня даже по размеру похожие сидят, — смеётся Власова, всё же оборачиваясь и вспархивая на Стёпу взгляд. — Одни худенькие, как тростинки, а другие колобочки такие пушистенькие.
— Значит, где-то здесь, на полках, должны быть и худенькие воробьи, — улыбается капитан, взгляда от напарницы не отводя, и та, саму себя успев поймать на смущении и от этого внутренне ещё больше залившись краской, вновь возвращается к собственному сомнению:
— Только, по-моему, у воробьёв крылышки потемнее.
Присмотревшись к пернатому круглику со светловато-бурым оперением, не так чтобы особо сильно переходящим на хвосте в рыжеватый отлив, Данилов согласно кивает. Не то, чтобы он беспрекословно принимает любое, что говорит Власова… но припоминание облика хорошо знакомых воробьёв и впрямь заставляет сомневаться.
— И вот здесь воротничок тёмненький, — вслух размышляет Стёпа, рукой будто бы потрогать стремясь что-то у себя под подбородком. На игрушке ведь совершенно не логичнее показывать, правда?
— Как жабо? — уточняет Рита, взгляд оторвав от сжимаемой Стёпой в руках игрушки и с уверенностью переведя на него самого.
— Как жабо.
— Мы, конечно, с тобой те ещё орнитологи! — смеётся, ладошкой на какие-то считанные мгновения прикрывая удовольствием и беззаботностью сияющие глаза. А после, отчаянно переключиться на серьёзность и рабочий лад стремясь в один единственный миг, уверенно игрушку у Стёпы из рук забирает, обратно на полку её возвращая, и отмечает: — погнали в коттеджный посёлок. А то придётся рассказывать Рогозиной, что мы упустили подозреваемого из-за неудачной попытки определения птицы, и она нам ещё и по биологии двойки поставит!
сказку быль. Улыбается, не отводя глаз. Тихонько посмеивается, представляя устроенное старлеем. Вставляет свои комментарии и просит уточнений. Виновато отводит взгляд, будто бы пересчитывая распустившиеся бутончики на орхидее. И неизменно — перебирает кончиками пальцев «пёрышки» на подаренном Стёпой соловушке.
— Стёп…
Позвав, Рита мгновение медлит — с силами собираясь и сомнения уверенно подавляя, — а после с не отнятой у неё решительностью упирается ладонью в матрас, намереваясь если и не подняться, так усесться куда более полноценно. Данилов вот только реагирует молниеноснее — подорвавшись с места в считанный миг, над постелью её склоняется.
— Тих-тих, — касаясь Ритиного плеча одной рукой, а второй накрывая повязку на её животе, Стёпа мягко надавливает, возвращая подругу в едва нарушенное исходное положение. — Куды ты собралась? Тебе покой нужен.
— Сам тогда приблизься, — просит она, наблюдая за тем, как Стёпа напротив выпрямляется, виновато взглянув на собственную руку, какой-то миг назад сдвинувшую её футболку и проскользившую по свежим бинтам.
Данилов медлит не больше пары секунд — Рите и повторять просьбу уже куда настоятельнее не приходится, и послушно склоняется ближе, всем своим видом показывая, что готов слушать — о другом он и не подумывает, решая, что она хочет сказать что-то конфиденциально, чтобы случайные прохожие в коридоре не услышали. У Власовой вот только другие планы — более радикальные, более волнительные. Проскользив по Стёпиному локтю всё ещё не набравшей былой крепости рукой, она одним махом отбрасывает внутренние сомнения, сжимает лацкан его халата и притягивает критически близко. Не уловимое глазом и чужим сознанием мгновение — и уже касается губами его щеки. Совершенно отчётливо. До невозможности непривычно. Как-то так… правильно и между тем с замиранием сердца.
В любой другой ситуации Данилов повернул бы голову, меняя траекторию нежности на поцелуй в губы. С любой другой. С Ритой — чревато. В главную очередь тем, что она отстранится, пошлёт ко всем чертям, не захочет даже видеть его, не то что что-то общее иметь. Или он выдумывает это всё себе?.. боясь потерять любые секунды с ней.
Рита между тем терзаний его не замечает. Вроде бы. Она прикрывает глаза — не то увидеть Стёпину реакцию опасаясь, не то с самой же собой не зная, как объясняться… и почти тут же на корню обрубает все подобные предположения — если сделанным тревожатся, наверняка так довольно не улыбаются. Рита медлит ещё миг — и разжимает пальцы, дольше необходимого сжимавшие лацкан халата и удерживающие Данилова в непосредственной близости. Против воли ли?..
— Мне ещё никто игрушки не дарил, — признаётся Рита ему. Себе — в том, что со Стёпой позволяет себе быть откровенной. Неосознанно — и от этого ещё ценнее. И непривычнее.
Помедлив — дав самому же себе несколько мгновений на то, чтобы осознать произошедшее буквально только что, убедиться в том, что всё это ему не показалось и не привиделось в реалистичном сне, и окончательно убедиться, что от Риты даже поцелуй в щёку волнует его куда сильнее, чем близость даже с самыми внешне похожими на неё, — Данилов опускается на край её постели. Поглядывая на подругу, капитан оставляет руку в непосредственной близости от её пальцев — будто набираясь решительности коснуться, и судорожно придумать пытается хоть какую-то тему для разговора. Рита подбирает её раньше. А для большей доверительности, неотвратимости разговора и тут же пронзившей оба сердца трепетности сжимает его ладонь.
— Пообещай, что перестанешь об этом думать.
— О чём? — Данилов чуть охрипает — не то от близости Ритиной, не то от ультимативности её тона, и, взгляд её перехватив, отмечает безошибочно и молниеносно, что пальцы на руке его сжимаются взволнованнее и крепче.
— О том, что ты виноват.
— Ри-и-т…
— Ты не мог ничего сделать, — не став слушать его даже не подобранных возражений, заключает с уверенностью Власова. Она-то видела, чувствовала и знала во всех подробностях всё тогда происходящее. И ей ли не знать собственной упёртости и наивной уверенности в бессмертности. Или как ещё назвать это рвение напролом? — И в том, что я здесь, нет ни капли твоей вины. Только заслуга, — добавляет, не сомневаясь, — иначе бы мы с тобой сейчас не разговаривали. Я серьёзно, Стёпа. И ты это прекрасно знаешь.
В серьёзности Данилов не сомневается. И слов Ритиных, не отводимым от него взглядом подкреплённых. И собственного желания рискнуть, буквально наполняющего его изнутри. Сейчас или никогда. Нет, не так — если сейчас он ошибся, второго шанса не будет, пожалуй, уже никогда. Власова не подпустит, ошибок она не прощает.
Набрав в лёгкие воздуха, Стёпа перестраховывается:
— Пообещай, что не прогонишь меня.
— Глупость какую-то задумал? — Рита привычно усмехается, но получается как-то рвано, без правдоподобной лёгкости, фальшиво. Данилов и поверить не успевает, что ему не кажется. Начнёт размышлять — точно не решится, трусливо пойдя на попятную. И этой ошибки Рита ему уж точно не простит. Ей и своих страхов хватает.
— Может быть, — коротко бросает он, почти выдыхает. И, приблизившись вплотную, слишком поспешно закрывает глаза, губ её касаясь как источника влаги — либо живительной, искореняющей все рвущие сердце и душу хвори, уверенностью в завтрашнем дне наполняющей, либо отбирающей последние силы, притапливающей в не для него разлитом озере надежды. Как повезёт.
И Данилову везёт. Рита не вырывается из его не так чтобы объятий, не отталкивает, выписывая звонкую пощёчину… даже не медлит, кажется, осмысливая его порыв. Лишь только следом веки опускает и на поцелуй отвечает сначала с неверием — может, чудится всё это в бреду?.. после — с нетерпеливостью, будто считанные мгновения на близость даны, и она упустить не имеет права ни единой капли, следом — с желанием распробовать каждое движение, каждый разгорячённый миллиметр… каждую секунду наполнить нежностью, долгожданностью и ему одному принадлежащей искренностью.
Везёт, впрочем, и Рите. Что не пристрелила его в те далёкие месяцы притирания, когда они даже и не пытались показать способность стать безгранично доверяющими друг другу напарниками, что он ни на единую непозволительную секунду не дал ей отключиться, заставляя рану зажимать и готовя перевязку, что гнал как сумасшедший, все проклинания и необдуманные возмущения на себя принимая, что всё то время, пока шла операция и тянулся медикаментозный сон, не усомнился в её силе и в самом деле обращался ко всем богам. Не ведая молитв, но точно зная, что искренность и светлость помыслов творит чудеса.
— Так а глупость-то будет? — у Власовой взгляд меняется. И отводить его от Данилова она как минимум вечность не собирается.
— Если захочешь, — пожимая плечами, Стёпа отвечает с беззаботным смешком. Былые сомнения уже даже не проглядываются в нём, и на душе так становится легко и солнечно… наверное, если прислушаться, под окном непременно запоёт соловушка. О счастье и любви.
— Подумаю над этим предложением. А я видела, ты зефир принёс… Попьём чаю?
— А вот это предложение незамедлительно поддерживается!
**
Больничное крыльцо Стёпа преодолевает за какие-то пару секунд — он сам не обращает на этот факт никакого внимания, но отошедшей с его пути медсестричке видится всё именно так. Так же спешно одну за одной распахивает двери на входе — совершенно не думая радоваться, что их не четыре, а ругаясь, что их не две. Буквально-таки не глядя раскрывает удостоверение перед охранником и бросается к дежурной. Ещё на подходе кивнув вместо приветствия, капитан переходит сразу к делу: — Мне нужно знать, в какой палате Маргарита Власова. — А вы кто ей будете? — интересуется девушка, уже проверяя информацию в базе, и Данилов, не успевая дождаться сожаления в собственном голосе и мыслях, отмечает: — Друг. Подняв на нетерпеливого посетителя взгляд — не то желая состояние его отсканировать для верности, а ещё собственной и ближних своих безопасности, не то проверить каким-то невербальным образом спеша точность и в целом правдивость его характеристики в собственный же адрес, — медсестра вдруг будто бы оживляется, на миг приподнимает уголки губ в улыбке, расширяет как от неверия глаза и наконец заключает: — А я вас вспомнила. Это ведь вы привезли Маргариту с ранением в приёмное отделение! — Я, — коротко кивает Данилов. А внутренне продолжает, сам себя коря, что это он — тот, кто не смог предугадать рывка Власовой, зная её уже не первый год, видя её нетерпение и слыша буквально за пятнадцать минут до случившегося, что она разберётся с этим делом, сколько бы палок им не вставляли в колёса, это он — тот, кто не сумел уберечь Риту от пули. — Благодаря вам не было потеряно время, — отмечает медсестра. И не без сожаления продолжает: — но даже этот факт не даёт мне права пропустить вас. Её состояние стабильно, но она ещё не пришла в себя и находится в реанимации. — Знаю, — кивает Данилов со вздохом. Больничный номер для связи он выучил слёту — будто бы иначе не смог бы больше ни разу дозвониться, или выбор из списка последних набранных неожиданно отменили. А его, если бы в справочной вели рейтинг по числу совершённых звонков, за два дня с лёгкостью возглавил бы список. Он и сейчас-то, пока ехал из Добинска, радуясь, что успел за последним плюшевым экземпляром из ассортимента местного детского магазина, дважды успел позвонить, справляясь о Ритином состоянии. Изменений никаких — и в этом тоже есть положительный момент. Главное, что не хуже. — Я только близких могу пустить — если врач разрешит. Простите. — Я понимаю, — кивает опер, всё же до последнего не терявший надежду, что ему может повезти. Всего на минутку. — Могу я просто передать ей одну вещь?**
Когда Рита приходит в себя, сомнений в том, что это больница, не находится у неё никаких. Специфический запах, белёсый потолок перед глазами, монотонные щелчки и тихий писк оборудования. Какие уж тут сомнения? А ещё — слабость по всему телу, явно заглушаемая медикаментами боль, тяжесть и одновременная пустота в голове. Не впервой — ошибиться сложно. На то, чтобы собраться силами уходят не мгновения даже, а минуты. Слишком затянувшиеся, как кажется, без спроса натянувшие воспоминания о тех событиях, что последними отпечатались в её памяти. Выстрел, её собственный окрик напарнику, бросившиеся врассыпную редкие прохожие, уложенный физиономией в асфальт злодей… пронзительный гул между висков, поплывшая перед глазами картинка… и крепко прижавшаяся к её животу ладонь. Нет, не так — её собственная липкая и ослабевающая ладонь, решительно накрытая Стёпиной. И его как через мглу донёсшееся слишком категоричное: «Власова, ты сейчас если руку отпустишь, я больше ни разу не заторможу, чтобы ты собаку погладила!». Рита едва слышно усмехается, отчётливо вспоминая эти слова Данилова и то, как он раз за разом послушно тормозит, когда она видит забавного пушистика, вышагивающего по улице или восседающего у лавки, а после неотрывно наблюдает за тем, как она просит у хозяина разрешение и, присев на корточки, с наслаждением гладит нового знакомого. На миг капитан расплывается в улыбке, а следом морщится как от колкой боли — это ради неё Стёпа ставил такие, даже в тот момент вызвавшие язвительную усмешку, условия. Чтобы она уверенность его чувствовала, а не страх. За неё. Встряхнуть сейчас головой, откидывая подальше не вовремя пришедшие мысли, — непозволительная роскошь. Слишком много действий, слишком много сил уйдёт. На миг зажмурившись, Власова самой себе ставит условие — не разгонять терзания. Потом как-нибудь, когда состояние хотя бы походить на норму будет. Сейчас осмотреться, головой из стороны в сторону поводя — уже достижение. Но Рита уже через миг готовится к подвигу. Просто на тумбочке рядом обнаруживается плюшевая птица. Лохматая как Ломов, кругленькая как Холодов, серьёзная и ласковая… она самой себе не простит, если оставит игрушку в стороне. Не без внимания — без прикосновения к ней. Рядом даже ни намёка на записку или какое-то минимальное объяснение — Рита всё понимает и так. И невидимый сейчас отправитель знает это как никто другой. Единственный. Собравшись с силами, Власова вытягивает так удачно свободную от капельницы руку. Сразу на максимум — чтобы от жалости к самой же себе не повело, чтобы предательски не скользнула мысль, что это тяжело, и на не может. Отдавшаяся сразу по всему телу боль заставляет зажмуриться и прикусить губу. Она может. Дыхание перехватывает, безжалостно возвращая сознание в минуты неприглядным липким туманом запомнившейся дороги до больницы. И Рита, побеждая обстоятельства, вновь делает усилие — сгибает локоть, направляя руку и, действуя больше на ощупь, чем контролируя ситуацию взглядом, утыкается пальцами в край тумбочки. Ещё один рывок — и птица едва не летит на пол, заставляя Риту всё же менять тактику. Она себя не жалеет — просто точно понимает, что достать подарок может только с тумбочки. Мгновения кажутся вечностью, рука предательски слабеет, а сознание, кажется, отключиться намеревается безо всякого её ведома и попыток договориться. Рита простанывает сквозь сжатые губы — не то боль сдерживает, не то на себя и обстоятельства ругается — но через считанный миг всё же сжимает на пушистой ткани ладонь. — Да… — она выдыхает, только прижав наконец игрушку к себе. Обессиленно прикрывает глаза и, бессвязно шевельнув пересохшими губами, растягивает их в счастливой улыбке. Сознание рвано плывёт, утягивая в уже не такую липкую, но всё же терзающую неизвестностью пелену, и Рита даже не успевает ухватиться толком за мысль, что Данилов бы сразу положил плюшевого птенца ей под бок.**
Когда Власову переводят в палату, медсёстрам кажется, что сначала в коридоре появляется Данилов, а потом только разрешают к ней посещения. Иначе как он оказывается с халатом на плечах так быстро, что даже обещавшаяся заехать ФЭСовская судмедэксперт остаётся в пролёте? Это ещё всё контролирующей Рогозиной повезло — её допустили в реанимацию. Рита поворачивает голову на звук отворяющейся двери — и не прогадывает. У Стёпы улыбка во все тридцать два, пакет с гостинцами в руках и горшочек с мелкоцветущей орхидеей вместо букета. — Привет! — выдаёт он от порога. И, взглянув на то, как сидящая на постели с поднятым изголовьем Рита придерживает ладонью светловато-бурую птичку с рыжеватым хвостом, продолжает без перехода: — а я узнал, это — соловей! — Данилов… — начинает на выдохе Рита, полагая по первости посмеяться. Но, глядя на него, как шёпот чей-то слышит, что так не надо. И оттого не без смущения улыбается, его подарок к себе ближе прижимая и с абсолютной лёгкостью на душе наблюдая за тем, как Стёпа хозяйничает в её палате — на подоконник цветок выставляет, поворачивая к ней лучшей стороной, на тумбочке в вазочку фрукты выкладывает, настоятельно рекомендуя витамины есть и заверяя, что всё тщательно помыто. — Спасибо тебе. Мне правда понравилась эта птица в магазине. — Я заметил, — Данилов довольно улыбается, на пару мгновений отведя от неё взгляд. А через миг уже опускается на стул рядом с кроватью. — Заставила ты, конечно, Рит, поволноваться. Как ты? — Твоими молитвами. Она отвечает в своей привычной манере — отмашку мешая с полнейшей открытостью, — и для него это лучше подробнейших описаний самочувствия. Рита в норме — Стёпа не сомневается. — Яблоко будешь? Или мандарин лучше? — Лучше мандарин, — будто бы вторя, кивает в ответ Рита и, уже по которому за сегодня разу заглядывая ему в глаза, отмечает мысленно, что Данилов как никто умеет читать её мысли. Впрочем… никто на роль конкурента на ум сейчас и не приходит даже.--
Он рассказывает напарнице во всех подробностях о допросе стрелявшего в неё злодея, о том, как он рассказом своим дополнил немногие дыры, что были в расследовании, о том, что выйти удалось на остававшихся в полутени двух подельников… и очень лаконично умалчивает о том, как голыми руками был готов порвать этого гражданина и что допрос досматривал из теневой. Рита, кажется, и так об этом догадывается — по его отводимым то и дело глазам и параллельно сжимаемым кулакам, по переходу от: «я спросил» к: «и его спрашивают», по затягивающимся царапинам на костяшках его правой руки. Делится по большому секрету, что Субботин, едва о случившимся узнав, в прямом смысле слова запер в машине рвавшуюся на незамедлительное задержание Соколову. Юлька, конечно, всыпала потом напарнику и с час с ним не разговаривала… но, со слов Данилова, все по итогу счастливы и мирны. По Ритиной просьбе поведать о чём-нибудь нерабочем, Стёпа рассказывает, как в кино племяшку водил — опуская вот только, что с треть мультика пропустил из-за воспоминаний и не отступающих мыслей. Власова слушает его как лучший новостной вестник и самую добрую
