Пятнадцать

Щелчок от провернутого в двери ключа разнесся по глухой тишине квартиры, оповещая о приходе Ин Хо. Он переступил порог, проходя внутрь: повсюду царил лёгкий вечерний полумрак, а воздух насквозь пропитался запахом дешёвого алкоголя и табака. Ничего хорошего это не предвещало. Ин Хо отставил коробку с вещами, которую привёз от брата, на пол, заталкивая ногой под нижнюю полку шкафа и делая себе мысленную пометку о ней не забыть. Он зацепил носком одной ноги задник туфли на второй и, наскоро избавившись от обуви, двинулся вперёд по тёмному коридору, так и не удосужившись нажать на выключатель. — Ки Хун? Ответа не последовало. Прожив рядом с Ки Хуном больше полутора лет, Ин Хо успел слишком хорошо ознакомиться с его внезапными депрессивными обострениями, во время которых он не щадя себя выкуривал сигареты целыми пачками, отгораживаясь от внешнего мира. Он не становился агрессивным, не лез бить ему лицо, как раньше, и не устраивал сцены, нет. Ки Хун просто уходил в себя, молчаливо зачахая и увязая в собственных мыслях, как в болоте. Вливая в себя алкоголь и травя организм никотином, он казался выцвевшим пожухлым листком, давно слетевшим с дерева и теперь гниющим где-то около дороги, пока люди, резвясь, проходили мимо. В такие моменты он обычно заваливался на балкон, прихватывая несколько попавшихся под руку пачек сигарет, и одиноко выкуривал одну за другой, пусто глядя на раскинувшийся снизу город с его беззаботным бытием. Ки Хун никогда напрямую об этом не говорил, но Ин Хо знал, что он заметил. Знал, что Ки Хун неспроста продолжал упрямо мёрзнуть и курить снаружи, обдуваемый холодным ночным воздухом в любое время года: он сознательно перестал брать в рот сигареты дома после того, как вынудил его рассказать о шраме от пересадки почки. И в обычное время Ин Хо отчего-то находил эту безмолвную деталь очаровательной, почти похожей на настоящую заботу. Может, именно ей она и была: поэтому Ки Хун всегда оставлял её без внимания, не находя в себе сил принять, что действительно может беспокоиться о ком-то вроде Хван Ин Хо. Однако сейчас помещение насквозь провоняло никотином, а значит, причина была достаточно веской, чтобы Ки Хун наплевал на собственный твёрдый принцип. Игры влияли на победителей по-разному, оставляя в покалеченном сознании неизгладимый кровавый след. Ин Хо знал, что каждый мирится с этим по-своему, лечит прожжённые раны на собственный лад, чтобы не сойти с ума окончательно. Кто-то уезжал подальше от Кореи, предпочитая оставить позади нищету и недельный Игровой ад; кто-то, наоборот, не находил в себе сил двигаться дальше и, выплатив горы долгов, убивал себя своими же руками. Однако всех победителей объединяло одно: на первых порах каждый из них старался забыть и вернуться к чему-то смутно напоминающему нормальную жизнь. Порой достаточно иметь рядом всего одного человека, с кем почувствуешь себя понятым и с кем сможешь вновь начать учиться доверять, — и путь уже кажется не таким болезненно колючим. У них это получалось. С трудом, ссорами, недосказанностями и упрямостью, но получалось. Маленькими шажками, обхватив друг друга покрепче, они двигались вперёд, заново учась принимать и прощать. Разбитую вазу, собрав осколки, можно склеить разными способами, и результат не всегда обещает быть таким, каким его ожидаешь. Но срывы случались. От них никто не застрахован, и это нормально. И если Ин Хо, возведя вокруг себя тернистую крепость, не позволял эмоциям брать верх, на замки закрывая их глубоко внутри, то Ки Хуна они накрывали регулярно, под конец перетекая в затяжную аппатию. И с этим ничего не получалось поделать, как бы они не старались. Такой он был человек — впечатлительный, эмоциональный, живой. Ин Хо неслышно прошёл по коридору вперёд, по дороге заглядывая в приоткрытые двери комнат. Ки Хун нашёлся на кухне. На мгновение Ин Хо застыл в дверном проёме. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что он увидел. Ки Хун стоял к нему спиной, оперевшись на расставленные вдоль столешницы руки и чуть сутулясь, и сверлил взглядом что-то, что лежало на столе перед ним. Его отросшие волосы чёлкой спадали на лоб, мокрые от выступившего на лице пота, скрывая от глаз Ин Хо выражение чужого лица. Линия его плеч была какая-то неровная — не просто усталость, а та тяжесть, под которой человек будто съёживается, пытаясь закрыться от остального мира. В правой руке Ки Хун, едва уловимо подрагивая, с силой сжимал дешёвую тлеющую сигарету, от которой ещё медленно поднималась струйка слабого дыма, а по всей кухне, скапливаясь вокруг него, словно он был магнитом, были раскиданы пожелтевшие листки бумаги, вырванные из блокнота. Ин Хо подошёл ближе и поднял один из них, на ходу разглаживая заломанный комок. Его брови озадачено нахмурились, когда он попытался разобрать надписи на бумаге. Наверху виднелись несколько неаккуратно выведеных штрихов, смутно напоминающих буквы, словно их писали дрожащей рукой, а поверх текста красовалось большое чернильное пятно. Ин Хо повертел листок со всех сторон, стараясь найти угол, под которым можно было бы прочитать нацарапанный текст. В глаза бросилось нечто похожее на большую «К», однако вычитать текст, спрятанный поверх кляксы и вдавленных в бумагу зачёркиваний оказалось непросто даже для работавшего в полиции человека, и вскоре Ин Хо откинул эту идею вместе с куском бумаги, швырнув обратно на пол. Осторожными, мелкими шагами он пересёк кухню, стараясь двигаться тихо, боясь нарушить странную вязкую атмосферу, которой Ки Хун окружил себя со всех сторон. Ин Хо не хотел слишком резко вторгаться в его личное пространство, не хотел пугать своей напористостью, хоть внутри против воли все сильнее закручивался мерзкий комок беспокойства. Ки Хун даже не обернулся. Его поникшие сгорбленные плечи так и остались неловко сдвинутыми вниз, не выдавая даже неглубоких вдохов. Такого Ки Хуна Ин Хо не выносил. Просто не привык, когда Ки Хун был при нём таким. Ин Хо видел его разным: наивным игроком, с улыбкой принимавшим людей такими, какими они хотели казаться; плачущим победителем, разрывающим истошным криком промокшее игровое поле; дерзким бунтовщиком, в глазах которого горела неподдельная, живая ненависть к Игре и Ведущему; отчаявшимся героем, потерявшим надежду. Даже когда Ки Хун вошёл в его кабинет, чтобы наконец увидеть ненавистное, но знакомое лицо Ведущего, он выдавал настоящую бурю из самых разных эмоций, метаясь между презрением к Ведущему и привязанностью к Ён Илю. Но эта его версия — тихая, опустошённая, будто до основания доломанная изнутри — пугала Ин Хо больше всего. Что-то больно кололось о грудную клетку, когда Ин Хо заставал его в таком состоянии. Казалось, что от него самого отрывают что-то важное, а внутри расползается трещина. Ки Хун всегда был для него другим: тем, кто даже в самый тёмный момент был воплощением надежды, кто умел разжечь искру, пусть и отчаянную, почти наивную в своём стремлении. Он был упрямым, слишком упрямым для того, чтобы сдаться даже тогда, когда весь мир шёл против него, сбивая с ног. А сейчас Ки Хун выглядел так, как будто он с треском проиграл самому себе, разочаровавшись, даже после того, как с Игрой было давно покончено. — Что произошло? — Прощупывая почву, спросил Ин Хо. Молчание. Хотелось вновь вернуть Ки Хуну привычный огонёк в глазах. Не важно, каким именно способом — Ки Хун будет злым? обиженным? готовым ударить? — но только не стоять рядом, пока он с пассивной покорностью травит себя никотином и не говорит ни слова. А может, слова сейчас действительно были лишними? Может, это был тот самый случай, когда Ки Хун выбрал упрямиться и страдать в одиночестве, чем признаться ему, Ин Хо, что действительно нуждается в чужом присутствии? Ин Хо вздохнул и подошёл ближе. Ки Хун ненавидел, когда его жалели. Когда тщательно подбирали слова, боясь задеть его чувства, уверяли, что всё будет хорошо, даже когда оно ни хрена таким не было. И Ин Хо всегда это его желание уважал. Понимал, что не лучшим решением будет продавливать свою сомнительную заботу, когда Ки Хун его отталкивает и хочет справиться со всем сам. Но сейчас всё было не так. Он просто не мог оставаться с краю, пока Ки Хун стоял так. Крепко, как будто боялся, что Ки Хун может раствориться, Ин Хо обвил руками его за талию, всем телом прижимаясь сзади. Он положил голову ему на плечо, будто там ей было самое место, носом упираясь куда-то в районе взмокшей шеи. Одна рука потянулась к зажатой между чужих пальцев сигарете: Ин Хо бережно забрал её из ладони Ки Хуна и выбросил догорающий бычок в стоящий рядом стакан с чем-то крепким, чтобы вновь вернуть ладонь на законное место, ухватившись за старую рубашку. Ки Хун его не оттолкнул, лишь под нежными и аккуратными прикосновениями неосознанно поддался ближе, запрокидывая голову назад и шумно выдыхая, будто сдаваясь. Ин Хо не знал, сколько они так стояли: время потеряло значение. Их грудные клетки вздымались и опускались одновременно, унимая бешено колотящееся прежде сердце Ки Хуна, а его пальцы перестали больно вжиматься в края столешницы. С его лица, оставляя мокрую дорожку, скатилась одинокая слеза, падая куда-то в небольшой ворох одежды между ними. Ин Хо нехотя отстранился, нарушая установившуюся идиллию. Ки Хун непонимающе, почти потерянно обернулся на него, без слов спрашивая, почему он вдруг это сделал. Ин Хо криво дёрнул уголком губ, не отрывая мягкого взгляда от чужого уязвимого выражения лица. Его рука осторожно легла на впалую щёку, стирая большим пальцем след от скатившейся слезы. Ладонь сдвинулась чуть дальше, и Ин Хо легко зарылся пальцами в короткие жёсткие прядки на загривке, перебирая. Я здесь. Я рядом. Столько, сколько понадобится. Взгляд опустился чуть ниже. Затем поднялся, спрашивая разрешения, и через мгновение Ин Хо накрыл его губы своими, мягко целуя. Так, как делал это всегда. Он не хотел давить, не хотел спешить и уж точно не хотел причинять Ки Хуну боль. Все те разы, что он его целовал, были аккуратными, но уверенными, твёрдыми в своём намерении. Всегда. Поцелуи могли быть отчаянными, смазанными и немного грубыми, но вместе с этой грубостью всегда сквозила трепетность, с которой Ин Хо его касался. С Ки Хуном не хотелось просто — да и не могло быть —, с ним хотелось бережно, по-живому. Губы у Ки Хуна слишком сухие, слишком горячие. Кажется, за несколько часов, что Ин Хо его не видел, Ки Хун искусал их до крови, отчего лёгкий железный привкус смешивался с дешёвым алкоголем. Ки Хун, наоборот, был сам не свой. Он жался к Ин Хо, целовал так отчаянно и жарко, цепляясь дрожащими пальцами за дорогую рубашку, что сам не замечал, с каким нуждающимся напором кусал чужие губы, загнанно дыша. «Это всё алкоголь, — подумал Ин Хо. — Алкоголь и что-то, от чего он пытается сбежать прямо сейчас». Ки Хун мазнул губами где-то в стороне, заставляя Ин Хо поёжиться от неприятного, колющего ощущения. Ему точно надо бы побриться. — Стой, — прошептал Ин Хо в его губы, отводя руки в сторону. — Не надо так. Ки Хун недовольно отстранился, словно Ин Хо не имел права его прерывать. Его замыленный, отрешённый взгляд некоторое время блуждал по чужому лицу, и Ин Хо дал ему несколько секунд, чтобы проясниться, внимательно, более жёстко наблюдая. Это сработало. Странное наваждение прошло, и на лицо Ки Хуна вновь вернулись знакомые безысходность и отчаяние, к которым успело примешаться нечто похожее на вину за небрежный порыв. Словно он сам не до конца понял, отчего решил так жадно накинуться на него, ища тепла. Ки Хун почувствовал, как чужая рука вновь удобно устроилась на его талии, сжимая, и не отрываясь, как и всегда, уставился на Ин Хо. — Расскажи мне. — Уверенно произнёс Ин Хо, и его слова утонули в тишине комнаты. Ки Хун моргнул и нахмурился, мгновение колеблясь. Он неуверенно скосил взгляд, будто ища пути к отступлению из ловушки, в которую сам себя загнал. Его голова поникши опустилась, а чёлка упала на глаза, пряча их от взгляда Ин Хо. Ин Хо видел, как Ки Хун ведёт молчаливую борьбу с самим собой, взвешивая, можно ли открыть Ин Хо правду. Он видел, как заходил его кадык, стоило Ки Хуну сглотнуть противный ком, чувствовал его тяжёлое дыхание около своего лица. Наконец, приняв что-то для себя, Ки Хун вскинул на него голову, уставше глядя в глаза. — Сегодня ей пятнадцать. — Прошептал он, будто тишина могла сделать эту правду легче. Ну конечно. Не было необходимости оборачиваться на календарь, чтобы понять: сегодня было восьмое июня. День рождения Ка Ён. — Ты не позвонил. — Догадался Ин Хо. — Я пытался. Весь день стоял здесь и думал, что ей сказать. — Оправдываясь, кивнул Ки Хун на лежащий на столешнице телефон, под которым горкой скопились жёлтые листки бумаги. — Но не получилось. — Я вижу. — Ин Хо потянулся к листам и вынул один из странной стопки. «Дорогая Ка Ён. Извини, что так давно.. С днём рождения. Сегодня тебе уже пятнадцать, и я бы хотел быть рядом пожелать тебе..» Он с необъяснимой тяжестью прошёлся глазами по нескольким строкам, замечая, что на отдельных листах слова были примерно одного содержания. Потом сложил их все в аккуратную стопку, откладывая в глубь стола. — Сделай это сейчас. — Ин Хо протянул ему телефон, и во взгляде читалась уверенность. Ки Хун гулко сглотнул, с толикой страха смотря на телефон, будто прямо сейчас Ка Ён могла неожиданно позвонить ему сама, чтобы отчитать, насколько никчёмный он отец. «Конечно, не могла, — попытался успокоиться Ки Хун, — откуда у неё мог взяться этот номер?» Он посмотрел на Ин Хо. Тот с твёрдым намерением сжимал в ладони проклятую мобильную коробку, как бы говоря: «Если не сделаешь этого сам, я сделаю это за тебя». И Ки Хун не сомневался, что он действительно так и поступит. Рука потянулась к чистому листку, который лежал подальше от остальных и Ин Хо не смог его прибрать, но чужой голос его остановил. — Нет. Не пиши ничего. — Отрезал Ин Хо. — Просто позвони и поговори с ней. Как отец, а не как робот. Ки Хун посмотрел на него так, будто Ин Хо его предал. От безысходности он закусил губу, неосознанно желая, чтобы Ин Хо действительно с ним согласился. Его левая бровь в напряжении дёрнулась, когда он всё же признался: — Я не знаю, смогу ли я. Что я ей скажу? Ин Хо странно, почти обиженно усмехнулся, внимательно его изучая. — Ты для этого полез в Игры снова? — Припечатал он. — Чтобы выйти с острова и снова продолжить её избегать? Или умереть там, потому что не знаешь, как найти оправдание тому, что ты не можешь ей позвонить? Думаешь, она заслужила отца, который даже не может поздравить её с пятнадцатилетием? Он не хотел, чтобы слова звучали грубо — просто хотел вернуть Ки Хуна в нужную колею, разбавив его упрямость и желание страдать чем-то, что он воспринял бы как вызов. Но Ки Хун неожиданно встрепенулся, хватая его за грудки и почти гневно глядя в глаза. — Не смей этого говорить! — С жаром произнёс он в самое лицо. — Ты знаешь, что это не так. Ин Хо поражённо на него уставился. Это было оно. Тот самый огонёк, который раз за разом вспыхивал в его глазах, показывая, что Ки Хун всё ещё не утратил того, что Ин Хо думал, что потерял много лет назад. Смысла и желания бороться. — Тогда перестань это делать. — Подначил Ин Хо. — Ломаться. Просто набери ей. — Ты не понимаешь. — Ки Хун выпустил его, не в силах злиться слишком долго. Как всегда. Он хотел вместить в эту фразу нечто большее, но сил хватило лишь на неопределённое отрицание. — Не думаю, что она захочет даже слушать меня. Прошло слишком много времени. — Может и не захочет. — Без сожаления, будто давая пощёчину словами, произнёс Ин Хо, тут же легко накрывая его ладонь своей, большим пальцем поглаживая тонкую кожу. Его слова звучали так просто, будто не он много лет назад оборвал все связи с семьёй, прогоняя каждого, кто изъявлял желание подобраться к нему ближе. Ки Хун почти собирался возразить. — Но тогда ты будешь знать, что хотя бы попытался. Ки Хун странно на него посмотрел. Как будто он действительно хотел поверить Ин Хо и был в шаге от того, чтобы согласиться и набрать её номер, но что-то неизменно его останавливало, скидывая доводы до нуля. Липкий страх, что его сомнения не напрасны. Что он не сможет сказать ей даже "привет", что Ын Джи была права, когда говорила, что он вовсе Ка Ён не отец. Что после всего, что он сделал на острове, он просто не мог нести всю эту грязь и связывать её с Ка Ён. — Я могу побыть рядом. — Заверил Ин Хо и протянул телефон, кивая. Ки Хун не помнил того, что произошло дальше: всё происходило словно во сне. Может, это Ин Хо начал водить пальцами по клавиатуре, издавая характерный звук нажимающихся цифр, а может, это был он сам. Кажется, он не дышал, прислонившись спиной к столу, пока сердце бешено колотилось под звук идущего гудка. Ки Хун так сильно стиснул челюсть, что желваки заходили под его напором, пока пальцы до побеления костяшек сжимали злосчастную трубку, поставленную на динамик. Наверное, прошла вечность, прежде чем гудок пропал, сменившись шумом столовых приборов где-то на другом конце. Ки Хун не двигался, боясь издать даже маленький звук. Цифры на экране сменились, начав медленный отсчёт. 00:00 00:01 Некоторое время в трубку молчали, пока на одиннадцатой секунде звонка тихий девичий голос не задал вопрос на корейском: — Папа? По щеке Ки Хуна скатилась слеза, когда он посмотрел на Ин Хо, ища помощи. Ин Хо крепче сжал его руку, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Он приподнял брови, смотря на него понимающе, с надеждой. Как будто от того, скажет ли сейчас Ки Хун единственное слово, зависел весь остальной мир. И тогда Ки Хун это сделал: выдохнув через рот, он проглотил вставший в горле ком, и с его губ сорвалось хриплое, едва слышное: — Привет, Ка Ён…