Ради её улыбки

Тёмные корриддоры подвалов под огромным замком Хогвартса этой ночью ощущались особенно тесно. Тёмные стены, пропитанные холодом и запахом затхлых зелий, сдавливали со всех сторон. Тонкий просвет сквозь деревянные доски дверей в кладовку со старыми мётлами, отбрасывал дрожащие тени на напряжённое лицо старосты Слизерина, Реджины Миллс, подчеркивая резкость её скул и сдержанный изгиб губ. Прямо рядом с ней, вжавшись между стеной и бедром темноволосой, стояла Эмма Свон, гриффиндорка и печально известная нарушительница порядка, с растрепанными золотистыми волосами, падающими на раскрасневшиеся щеки. Они стояли плечом к плечу в Мерлином забытом шкафу для метел, тяжело дыша, стараясь не издавать ни звука, пока за дверью эхом разносились шаги и ругань Филча. — Это всё из-за тебя, Свон, — прошипела Реджина, едва слышно. — Ага, конечно, — тихо парировала Эмма, — не припоминаю, чтобы я заставляла тебя преследовать меня. — Я не… Но слова Реджины застыли в воздухе, когда в маленькой кладовке раздался скрип старой деревянной двери. *** План Свон по устранению вора был простой: сварить такую ядрёную смесь, чтобы Джефферсон не смог даже выпить и половины тыквенного сока, не превратившись в уродливого фиолетового огра. Этот самодовольный когтевранец нагло украл у неё бейдж ловца, подписанный, на минуточку, лично Глиннис Гриффитс из команды Холихедские гарпии. Вещь, которую она получила выиграв матч в прошлом году. Эмма желала возмездия. В старой запыленной книге с названием «Экспериментальные зелья и нестабильные трансформации» блондинка вычитала, что слёзы капризного пикси, смешанные с ядом фиолетовой гремучей жабы и ещё другими ингредиентами, дают реакцию, способную в миг поставить на место когтевранца. Ничего слишком опасного, просто заслуженное наказание. То, что нужно. Эмма Свон тихо шагала в сторону старой кладовки для зелий профессора Слагхорна, чтоб добыть настолько важный ей яд фиолетовой жабы, который было невозможно достать самой. Без этого ингредиента тот эффект, который желала девушка, не получился бы. Прослизнув в нужную дверь, она уже успела найти ту самую баночку, когда тишину разрезал строгий женский голос: — Ну конечно. Кто, как не ты, Свон. Эмма резко обернулась, немного расплескав фиолетовую жидкость на тёмный стол, что разделял двух девушек. — Серьёзно? Теперь ты патрулируешь и ещё кладовки? Реджина Миллс с ровной осанкой стояла в проеме двери, держа перед собой палочку, что немного освещала помещение своим заклинанием. От одного взгляда слизеринки по спине Эммы пробежали крошечные мурашки. Или паучки. Тут столько паутины, тут вообще кто-то убирает? — В отличие от тебя, я серьёзно отношусь к обязанностям старосты. — Вот поэтому тебя никогда не зовут на вечеринки факультетов. Ледяной взгляд Миллс в миг загорелся яростью. Слово за слово — и между ними разгорелся спор, они бросали друг в друга дерзости, будто это были острые клинки. Обе не заметили, как стол больше не был помехой между ними, ведь с каждым словом Реджина подходила всё ближе, будто хотела зажать гриффиндорку в угол, чтоб та не смогла улизнуть. Предугадав намерения старшей, Эмма потянулась к полке за ещё одной баночкой фиолетовой смеси, чтоб побыстрее сбежать и забыть это, как страшный сон, но Реджина шагнула вперёд, чтобы остановить её, сбив ту с равновесия. Старая полка, которая еле держалась на заржавевших гвоздях, пошатнулась, сбив несколько баночек, которые феерично одна за одной полетели на пол. Различные жидкости вперемешку с неизвестной пыльцой вмешались вместе, и уже через пару секунд густой дым начал подниматься вверх. — Это плохо, — пробормотала Эмма, застыв на месте. Дым стал фиолетовым, затем жидкость на полу начала… кипеть. Газ в мгновение просочился в широкий общий коридор замка, а шум из лопающихся вязких пузырей становился всё сильнее. — Что, мать его, ты наделала?! — прошипела Реджина, пятясь к двери. — Это ты меня сбила! Это буквально твоя… Из коридора раздался чей-то ворчливый голос. — Кто там?! Филч. Глаза Эммы расширились. — Бежим. Реджина не успела ничего ответить, Эмма схватила слизеринку за руку, и они вместе выскочили из склада, пронеслись по тёмному коридору, оставляя едва заметные следы фиолетового оттенка на полу. Позади, из-под двери, струился дым, который будто и не собирался заканчиваться. Он полностью заполнял собой всё доступное пространство, окутывая спящие портреты на стенах. Они забежали в первую маленькую дверцу — крошечную кладовку, наполненную стойками с пыльными мантиями и доисторическими мётлами. Между ними воцарилась тишина, в воздухе повисли лишь сдержанные попытки отдышаться. В комнате было слишком тесно, Реджина чувствовала, как острые веточки старой метлы пытались впиться в кожу на голове. Эмма медленно перевела взгляд на Миллс. Зелёные глаза сфокусировались на острых чертах и бледной коже, отражавшая свет, что пробивался сквозь узкие просветы на дверях. Тёмные ресницы отбрасывали тень на скулы, подчёркивая темноту глаз слизеринки. Взгляд скользнул к прямому носу и на острые линии скул. Но губы… Они контрастировали во всей той остроте. Полные, чуть приоткрытые, с уже знакомой Свон полуухмылкой, в которой всегда пряталась толи насмешка, толи раздражение. В этой темноте Эмма не способна была точно сказать. — Это всё из-за тебя, Свон, — прошептали губы Реджины, едва слышным ядовитым тоном. Слова отозвались эхом в голове блондинки, вырывая ту из транса. — Ага, конечно, — ответила Эмма спустя мгновение, — не припоминаю, чтобы я заставляла тебя преследовать меня. — Я не… Но слова Реджины застыли в воздухе, когда в маленькой кладовке раздался скрип старой деревянной двери. На мгновение обе замерли. Эмма, собрав всю свою гриффиндорскую храбрость, медленно приблизилась к двери. Выглянув в немного приоткрытый проём, блондинка попыталась увидеть коридор сквозь фиолетовый дым. Никого. Только ветер в узком проходе заставил петлю на двери скрипнуть. *** На следующее утро Большой зал оживился своей обычной жизнью: звон столовых приборов и ленивое перешёптывание о чём-то фиолетовом в коридоре за стаканами тыквенного сока. Эмма небрежно сидела среди гриффиндорцев, ковыряя вилкой в оладьях, к которым, по правде сказать, не чувствовала ни малейшего интереса. Всё её внимание было направлено на стол Когтеврана. Джефферсон, как обычно, восседал в конце своего стола, с самодовольной ухмылкой, жуя круассан, запивая его тыквенным соком. Эмма прищурилась. Сейчас. Прошлой ночью, несмотря на суматоху, ругань, дым и перепалки со старостой Слизерина, она всё же успела схватить нужную баночку с полки. Яд фиолетовой гремучей жабы, вязкий, с неприятным металлическим запахом. И вот теперь. Брови его дрогнули. Он почесал ухо. Потом второе. Потом затылок. Потом… лицо. Кожа Джефферсона начала стремительно темнеть, переливаясь от розовато-серой к лавандовой, и потом к яркому насыщенному фиолетовому. Уши вытянулись и зашевелились, а нос раздулся, как надутый шарик. Он вскочил, опрокинув чашку. Изо рта вырвался низкий хриплый рык. В следующую секунду его пальцы распухли, а руки стали толстыми, с серыми ногтями. — Что за… — выкрикнул кто-то. Девочка с первого курса вскрикнула, заваливаясь на соседа. Но когда с плеч Джефферсона сорвалась мантия, не выдержав объёма, и тот повалился на стол, смахнув поднос с карамельным пудингом, уже повставали преподаватели, обратив внимание на большую фиолетовую массу в другом конце зала. Эмма, не сдержавшись, чуть наклонилась вперёд, подперев щёку рукой. Уголки губ сами начали подниматься вверх. Она медленно отвела взгляд от кипиша, к которому уже присоединились преподаватели. Блондинка глянула на стол рядом. Реджина сидела на своём месте, как будто ничего особенного не происходило. Спина такая же ровная, подбородок чуть приподнят, а губы сжаты в нейтральной линии. Вот только чернильные глаза с блеском внимательно наблюдали за юной гриффиндоркой со светлыми волнистыми волосами. Губы Миллс дрогнули. Медленно, не торопясь, растянулись в едва заметную улыбку. Эмма почувствовала, как что-то внутри грудной клетки отозвалось лёгким толчком. Девушка улыбнулась в ответ и отвела взгляд вниз уже на свои оладьи. Оно того стоило, подумала она. Не только ради того, чтоб отомстить Джефферсону, хотя Эмма будет вспоминать эту картину всю свою жизнь. Но и ради этой улыбки.