Момент ответа, Акон

Детские пальцы проскользили вдоль приглаженного ворота шелковисто-хлопкового халата, расправляя его чистоту, как казалось, до неповторимого идеала в больших бликующих глазах, что разрешали долгой вольности застрять в щупании подушечками по педантичным стежкам. Восхитительное чувство, которое не поддавалась в ряд описания ограниченным эмоциональным спектром ребенка, вызывало с тем отторжение и природный интерес к познанию, научный. Как попробовать впервые данго: заставить каждый шарик отдавать описательное слово вкусовым рецепторам, распробовать на вкус удивление. И теперь оно, удивление, всегда отдавало тягучим десертом данго, ни одно последующее с ним не стояло вровень, и это, как казалось юному уму, — лучшее распределение мира для его глубокого анализа в последующем, без симптомов отторжения. Сложно быть с миром рядом как в обособленности от действительного, так и будучи в непосредственной близости к нему. Особенно когда твоим окном служили решетки нижнего яруса, а свежим воздухом — приоткрытая чугунная дверь наружу. Твоими полями стала фантазия, а вечными занятиями — подсчет и конструирование, к которым прилагается вечный поиск материалов. Твое небо — бескрайний каменный потолок, а твои друзья — опаска и недоверие, хитрость и смекалка. На фоне — это всё пустой бедлам, уличающийся и здесь, вне стен. Главное отличие вспоминалось в собственном отражении в случайной луже — одежда. В ней его поймали, в ней он и продолжал пребывание. Грязная серость не трогала мальчишку, драные рукава и края — подавно. Он был неопрятен, как и всё вокруг, и это было нормой здешней среды, было бы неестественно странно, отличайся он от уже сформировавшегося. ⠀⠀— Мне нравится, — вторя одними губами, он провёл взгляд по зеркальной раме непосредственно к самому отражению, в котором с трудом узнавался когда-то истончавшийся ребенок в слое грязи и драных кусках одежды. Перед глазами закружило, рябь в голове выстроила вопросы: "Кто это? Это мое отражение? Это я?" Босые ноги прошаркали по полу, позволив отступить от зеркала. Со стекла смотрел кто-то испуганный, кто-то озадаченный, кто-то, кого Акон не знал и не мог узнать. Разум перестал и близко подпускать к осознанию, что это — он сам, и иррациональный страх забил в груди тревогой, вынуждая детские пальцы смять волосы у висков, проглотить вдохи. Стены комнаты сужались, окна предательски трещали, а свечи в угрожающем нарастании бились робким пламенем от гуляющего сквозняка, вынуждая испуганный взгляд цепляться хоть за что-то, что стало бы его спасением, но пространство отторгало помыслы, искажало шатающуюся картинку в глазах, и это играло нужду в коленях: чтобы слабость их поджала друг к другу, в долгой попытке жмуриться стащила ребенка на пол глухим бойким ударом. ⠀⠀— Акон, — голос был ровным, как треск горящих дров, таким же горячим, но не обжигал, притягивая согреться. — Акон, это твое отражение, чего ты испугался? Мальчишка поднял голову в полумраке пространства и гуляющего света посмеивающихся свечей, он точно знал, кто источник звука, но понятия не имел, где он, и это, в своей манере, вызывало неподдельное чувство, которое именовали кротким "огорчение". Взгляд скользнул до утаенного в углу окна, перекрытого снаружи чем-то плотным, и, действительно, на него смотрели свечи в том же порядке, а перед ними — забавный мальчишка в несоразмерном подобии ночного халата. ⠀⠀— Почему я отражаюсь? ⠀⠀— Все отражаются. ⠀⠀— Но почему? ⠀⠀— Найди ответ на этот вопрос, — голос отдался сзади, а плечи тронули костлявые пальцы, покрытые тонкой тканью. Его лица не было видно, но пёструю одежду с крупными фигурными орнаментами — да, и это не могло оставить равнодушным, завораживало, откладываясь в долгосрочной памяти. ⠀⠀— Почему я не могу спросить? — желание запрокинуть голову пресекли в подталкивании грудью. ⠀⠀— Ты не такой, как другие, Акон. Ты должен найти пути решения и ответы сам. Методом проб и ошибок, любыми способами, которые сможешь придумать. ⠀⠀— Я не хочу быть другим. ⠀⠀— Это тоже твой выбор. Приди к нему, — ладонь провела вдоль волос, расчертив линию роста, пальцы зарылись глубоко в пряди, позволив мальчугану приласкаться в долгом прикрытии глаз. Он с шумом вдохнул, теряясь в образе теплоты касаний и голосе, что стал олицетворением родного. И Акон стал искать. Он нашёл один ответ, но с каждым разом возникало всё больше и больше вопросов, оседавших в нетерпении решения: от выданных книг и рукописей до попыток воссоздать ситуацию; но, находясь запертыми внутри родных четырех стен практически извечного полумрака, ответы тушевались в неточности, и это раздражало, развивало нетерпение, вызывало каприз. Каково это, обжечься осознанно? И он держал ладонь над свечой, одергивая руку в инстинкте. Из блеклых глупых вопросов вырастали новые, имеющие серьезную основу. "Как работает этот инстинкт?". Всё началось далеко: имея в руках паука и муху, он развивался на их модели поведения, однако скупая основа служила чем-то вроде ограниченного ресурса, который, не дав ответ на один вопрос, порождал другой, и эти стены становились ещё более узкими, и в них Акон не видел больше ни смысла, ни нужды, ведь их удел — утаить ответы. ⠀⠀— Уйти? — плотная ткань на чужом лице пошатнулась из-за выдохнутого смеха, пальцы стукнули друг по другу, позволив скрепиться в замок. ⠀⠀— В срок, как я и ожидал от тебя, — плечо дернулось, и силуэт упёрся о спинку стула, а Акон наблюдал, спрятав руки за спину. Высматривал, но не пытался узнать лицо, не заглядывал с привитой привычкой знать, что в ткани имеется истина. Мужчина долго сохранял молчание, хрипел в частом кашле, словно задумавшись. ⠀⠀— Я тебя отпускаю. ⠀⠀— Всё не может быть так просто. ⠀⠀— Умный мальчик, — кажется, что тот улыбнулся. ⠀⠀— Я тебя отпускаю, ты будешь познавать мир, себя, окружение и жить так, как соблаговолит желание, но ты сюда больше никогда не вернешься и больше никогда не встретишь меня, не будешь знать, кто я и, главное, кто ты сам такой, кроме собственного имени. Оно единственное, что останется между нами, — ребенок слушал, вслушивался, и внутри отдавало жужжащей болью, болью привязанности, что была единственным источником информации, который, по мере жизненного изучения обстоятельств, доказала общая среда. И рационально нельзя было ответить, на самом ли деле можно было испытать к неизвестному привязанность. Это дилемма двух путей. Как только он открывал глаза, — он думал, он знал. Как только он произносил слова, — он говорил, словно владел этим навыком всегда, но не понимал, кем является и почему находится именно здесь. Не знал эту душу, не имел представления и понятия, что от него хотели. Акон мог получить ответ, но ценой собственного развития: выбор клетки, в которой он не сможет петь, и пренебрежение тем, что он может встретить там, за пределами. Это жертва, на которую он не был готов. ⠀⠀— Ты будешь помнить меня? — детский взгляд сентиментально чертил силуэт. ⠀⠀— Ты будешь помнить меня, и этого достаточно для нас двоих, Акон, но твой жизненный путь предоставит тебе того, кого ты будешь хотеть помнить больше. Это неизбежно. ⠀⠀— Но я буду продолжать помнить, — тот вновь смеется сипло. ⠀⠀— Сейчас ты восхищаешься мной. Найди того, кем ты будешь восхищаться так же, словно у тебя нет выбора, найди того, чье имя и лицо ты будешь знать. Это последний совет, который я тебе дам. Ты поймешь смысл моих слов, когда встретишь на своем пути такого, — мужчина остановился, оставив комнату в молчании. Оставив в молчании даже свечи, что горели, но больше не поддавались треску, даже их тени — сплошная ровность, и Акон понимал, что это конец. Это последние минуты рядом с ним. Последний раз, засыпая при свете свечи, его будил рыхлый солнечный свет, ударивший в непривыкшие веки, жгучей лаской обходя бледную кожу лица и шеи. Это вынуждало проснуться, чтобы сонно ляпать глаза ладонями, скрываясь от неприятных ощущений. Прохлада била по телу дрожью, а окружение притягивало своей неизведанностью. Всё было иначе, чем когда-то в темноте скрытых стен: от разбитых окон до отсутствия двери — ничего, кроме голых полов и выемки для дров; Акон перевернулся на спину, раскинув руки. Он не встречался с противоречивыми чувствами: ему было так тоскливо, но так хорошо, чтобы сбивчивой неуклюжестью подняться с пола, в шатком положении стремясь вытянуть руки к проему, хватая облезлое дерево, чтобы увидеть редкую кипящую жизнь, увидеть лица и услышать посторонние голоса, свыкаясь с беспощадным светом. Будто прозреть. Но Акон не знал, как распорядиться собой, словно потерялся в водовороте новых ощущений. Всё началось с малого: открытый перелом мужчины на овраге, отдавший в голове привычкой к исследованию, но сразу в практике; однако попытка не увенчалась успехом, и это зародило семечко. Чего? Предстоит понять. Ты попадаешь в Гнездо не потому что что-то сделал, а потому что мог это сделать в будущем. Акон был недалеко от этого шага через прямое воздействие, поскольку косвенно от его рук уже страдало всё население, в котором он пребывал в данный отрезок времени: он изучал свойство трав, выращивал, но не обозначал их сбор, — люди сами это сделали, сами и пострадали. Ему удалось отхватить бесхозного мальчишку, такого же, как и он сам, заварившего и выпившего настой данного растения; потери никто не уловил, зато в руках Акона — улов. Это безалаберность, как он слышал от учителя, наивное доверие среди плотного населения; алчность, чтобы, не узнав, схватить. Это первая практика по словам. ⠀⠀Первое — наблюдение за состоянием: любое изменение выносилось на ⠀⠀вердикт, помечалось в сознании, как в блокноте. ⠀⠀Второе — симптомы. ⠀⠀Третье — психологическое воздействие, в том числе и на того, кто ⠀⠀находится рядом, "помогая". ⠀⠀Четвертое — практически бездыханное тело несоображавшего мальца и ⠀⠀действие. Он пересек черту действия. Захотел это сделать. ⠀Первое — ломкость костей. Закрытый и открытый переломы, раздробленные ⠀кости и трещины. ⠀Второе — извлечение кости для детального изучения методом проб и ⠀ошибок. Однако непосильное действие со стороны ребенка, увенчавшееся ⠀трещащим провалом, и с тем — пойманность. Ему никто не говорил, что за знания нужно платить. И Акон не хотел платить за то, что он обязан знать. Он не готов был платить свободой, но вынужден. Он не знал устройства мира извне, но он узнавал методом проб и ошибок. За знания нужно платить. ⠀⠀— Ты чего здесь расселся? — ссутулившийся мужчина заглянул в комнату, типичной манерой щурясь с приоткрытым ртом. Акон обернулся. Голос Маюри скрипел, но слишком живо для детского слуха, чтобы не отворачиваться. Он выбивал из глубины страха и воспоминаний, оправлял от расфокусировки, словно наталкивая на свечку в пути, и это бодрит в разделении дурости и здравомыслия; мальчишка мимолетно смотрит на своё отражение. Да. Своё. ⠀⠀— Всё в порядке, — упёршись ладонями в пол, приподнялся. Лоб Куроцучи сморщился. ⠀⠀— Я не спрашивал, в порядке ли ты. Вставай, нужно помыть пробирки, ⠀⠀— Он кивнул в приманке за собой и скрылся за проёмом, отдав шлейф премерзкого запаха реагентов. Наверное, лучшего мерзкого запаха. ⠀⠀— Иду. Смуглые детские пальцы, словно в поиске истины, сжимали бледные и худощавые, обрисовывающиеся на фоне неестественной уменьшенностью. Ладонь была вытянута и тонка, гибка, как когда-то белый край одежды, с днями приобретший унылую серость потасканной земли. Она была безразлична к жесту трепетного страха, вздымающего вздутую грудь в отдышке и это, в темноте прислушивания и виде блеклой свечи отвлекало, заставляя угольной черноте бликующих глаз скользить вдоль плывущих очертаний на полу. ⠀⠀— Больно... — с передышкой в сочетании букв, слово составляется с секундными задержками, чтобы реагировать приподниманием плеча в скудности спектра сопереживания, пока чужой разум, очевидно, жаждал поддержки единственного, кто находился близко, жаждал быть услышанным и жаждал слышать, вымаливая дохлым сжатием подушечек обратиться, но Акон оставался в молчании, содержательно перебирая привкус горьковатого страдания, впрочем, не имея конкретного понятия, каким оно должно быть на вкус, он предполагал, что это горечь не потрошенной рыбы. ⠀⠀— Почему... ты молчишь? — движением колен мальчишка двигается ближе, чтобы склониться к хрипящим выдыханиям. Мысли хаотичны, чтобы сложить их воедино, но одна конкретная выбивала больше вопросов, чем возможно получить ответов: почему он зовет того, кто заставил его страдать? Веки больших глаз опускаются низко. ⠀⠀— Почему ты зовешь меня? — кажется, лежащий наконец-то оборачивается, глотая жаднее сбитый воздух. Его глаза, в пламени тухнущей свечи, обрели стекольный блеск под палящим солнцем, обрисовывая различного рода фигуристости. Он, как смог прийти к умозаключению Акон, был счастлив и чему конкретно - было невозможно узнать потому, что последующие мгновения он только безмолвно дышал, не выпуская стылую ладонь. ⠀⠀⠀Стылую, но отдающую каким-то эмпатическим намеком в подрагивании пальцевого хилого сжатия. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀Если переступить черту действия, ты — почитаемый к ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀уничтожению. ⠀Невозможно предугадать, когда граница будет стерта и когда колеблющийся интерес станет антитезой гуманности. ⠀Невозможно предугадать, где начинается гуманность, а где её лик остается незримым, особенно для того, кто не знает, какова должна быть её истина, впрочем, с остановкой на выводе наблюдений, её истина имеет разный лик, для кого-то её лика не существует. И Акон это принимал, однако не отрицал, что для него не существует гуманности. Он не знал её отличительные изгибы, не мог их потрогать, не знал, какова она на вкус. Но точно знал, что её ускользающая призрачность имеет место. ⠀⠀— Тебе не выжить, — проводя пальцами по выкрученной ступне в обратную сторону, два взгляда при свете дня сталкиваются друг о друга; лежащий мальчишка пытается кричать, когда Акон остается не тронутым логичным заключением; лежащий мальчишка просит, но сам не понимает, чего, в бреду кипятящего жара. Мальчишка зовет отца и что-то в сознании Акона переворачивается, заставляя наклониться, заставляя по телу катиться бессвязную с отсутствующей травмой боль, жгущую по рукам и засевшую остротой в груди. Это вызывает сознательный отклик в отражении чужих эмоций, чтобы запомнить их, стирая со щек несвойственные слезы рукавами. Но, чтобы начать действовать — поздно. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀Он впервые просыпается, чтобы узнать, что такое ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀сострадание. ⠀Он впервые пробует скоропостижность потери и понимает значение привязанности, но не понимает, в чем сакральность состава одного слова, чтобы выведать непонятливое месяцами, заменяя труды одним днем. ⠀⠀— Дело не в том, что он вырастил, — остатки жителей деревни кружили кучной толпой вокруг нескольких человек в черных масках, которые пояснительно проводили обыск в скудном жилище, пока запястья сковывала плотная веревка, вызывая режущую боль на тонкой коже; пока ладони рук давили на плечи неприятным весом, не поясняя кто, почему и зачем они здесь, впрочем, не составляло расшевеленному уму догадаться, при возгласах наказания, что это вид того самого "наказания", в скрытых за масками лицах и удерживающих руках. ⠀⠀— Как это нет?! Половина деревни передохла из-за его выходки! — кто-то рявкнул из толпы, вызывая интерес поднятых глаз. ⠀⠀— С его появлением и того, что этот ребенок принес растить на наших полях — все поголовно, кто ошибался и срывал — умирали! Эта зараза была не выводима! Вон, этот маленький изверг поймал себе подобного мальчугана и что с ним сделал?! — волна негодования поплыла, словно в рефлексе одного, каждый потянул руки к Акону, однако каждую руку отбили, не позволяя вставить собственных объяснений больше и, тем более, заговорщических возгласов о требовании прилюдно порвать мальчугана. В тот момент Акон узнал, насколько толпа может быть подвергнута ведомости одного сильного. ⠀⠀— А в чем дело? — бархатистый голос одного любопытного в точно такой же маске, кажется, держащего плечи ребенка ранее, любопытствует громоздким интересом у ведущего; тот оборачивается, мотая головой. ⠀⠀— Скорее всего, он делал это неосознанно, навряд ли, — оборачиваясь к смотрящему Акону долгим взглядом. ⠀⠀— Понимал, что травит всех не травой, а остатками своей реацу на ней, — любопытный лишь взмахивает руками. ⠀⠀— И что с ним будет дальше? ⠀⠀— Это уже решать не нам, но — он ребенок и, единственное, что в смягчающем обстоятельстве светит — пожизненное заключение, — Акон теряется. Он отчаянно не хотел попасть в заточение вновь. Смотря сквозь решетчатое окно, наверняка мальчишка не мог сказать, за что именно его заточили: за незнание, за попытки обрести знание или, соединяя факторы, обзавестись одной причиной, впрочем, как и не получалось понять, почему он травил без собственного ведома. Это вынуждало поднять ладони кверху, в осмотре гибких линий. Он знает, что что-то не так, но он лишен возможности услышать ответ. Он — заложник собственного незнания и в том, когда крупная чугунная дверь захлопывается, физический заложник причастности.