Ангел пахнет ханкой

— Это обязательно? Совсем нет, если ему хочется и дальше существовать в полуживом состоянии. Анри вздыхает, прокручивая между пальцами слабую таблетку анксиолитика. — Тебе должно стать лучше. — Ра'с знает, что это совсем не убедительно. Такая чушь сработала бы несколько недель назад, но теперь, когда зрачки Джонатана не ищут его взгляда, когда его локти трясутся от того, как болезненны следы от капельниц, когда он совсем не выглядит готовым вести разговор… Некоторые вещи просто бесполезны. Крэйн всем своим видом возражает, но так и не осмеливается озвучить простую мысль: «Я не хочу». Ему не хочется то ли глотать таблетку, то ли вспоминать мерзкое состояние свободы от паники, сжимающей горло, дерущей сосуды по всему телу и стремительно… Убивающей. В голубых глазах больше не видно желания жить, но язык всё ещё слишком тяжёл, чтобы подняться и выплеснуть слюной наружу такие дерзкие мечты. Но сжатая, измученная судорогами челюсть, всё же покорно открывается под натиском чужой ладони. Дюкард не хочет сделать хуже, но любое бездействие поранит физически, а действие — чрезмерно давит Джонатану на психику. Ему до тошноты не хочется быть слабым не по собственной воле, но он принимает препарат на язык. И не глотает. Молчание затягивается, Анри совсем нечего сказать. Джонатану тоже, но он просто не думает, что его обман так легко разоблачить. Он после отравления совсем не думает о том, что делает и как делает. Зачем и для чего приподнимается с кровати каждое утро. Его взгляд, отстранённый и совсем лишённый чувств, вдруг проясняется. Он не достаёт таблетку изо рта, чтобы это было цивильно, не просит стакан воды, чтобы со смирением её проглотить. Он выплёвывает белую слюну с распадающимся белым колесом на чёрную рубашку, сводит брови от горечи и удивлённо спрашивает: — Ты отказался от Лиги? Словно это не было очевидно в предыдущие дни. Словно до того, как горечь достигла корня его языка, он и не задумывался об этом. Анри убирает таблетку, не вытирает слюну со своих дорогих пуговиц и пытается не сожалеть, что действительно отказался. Вместо помощи Джонатану можно было броситься к Бэтмену, доказать, что возмездие всегда необходимо. Размазать в назидание дорогие мозги по дешевому асфальту, лишь бы никого больше не зацепила мышья тяга к неоправданному насилию. Брюса Уэйна можно было бы убить, но бледные губы, хрупкие руки, стянутые судорогой, нос, из которого сводоболюбивой рекой на его кожаные перчатки лилась кровь, оказались важнее мести. Анри не знает, зачем выбрал одну жизнь вместо тысяч часов, затраченных на подготовку плана. Плана, который Джонатан до последнего воспринимал как блеф. Лигу мог возглавить кто угодно, а Джонатана на ноги не поднял бы никто. Никто, кроме Анри Дюкарда, который точно знал, что Крэйн не скажет ему спасибо. Но когда Джонатан лежал на сером и ледяном Аркхэмском полу, Ра'с вообще не думал, что он скажет хоть что-нибудь ещё. — Зачем? — Крэйн не может спокойно воспринять молчание. Ему нужны ответы, его пугает их отсутствие. — Ты же знаешь, что я того не стою. Ответа нет, лишь потому что у Ра'с аль Гула не было ни одной объективной причины поступить так. У Анри была. Слишком человеческая и глупая, чтобы её озвучить. Но разве Сора думала о его ценности? Соотносила жизнь наёмника с жизнью наследницы, матери, женщины? Она просто спасла его. — Никогда бы не подумал, что лидером такой организации могли назначить идиота. — Джонатан не стесняется, лишь потому что знает — за такие слова часто можно обнаружить свою трахею сломанной, а сердце — остановившимся. Он этого и добивается, совсем не желает найти милости там, где её быть не должно, но находит, потому что нет зрелища более жалкого, чем сияние слюной губ, которые до этого были украшены только извечными кровоподтёками. Синие маки не изменили его, только выжгли всё самое яркое. Острый ум — в первую очередь. Дюкард выдыхает нелепое: — Выпей таблетку, не опускайся до моего интеллектуального уровня. Джонатан раскаивается почти мгновенно. Не словами, а только испугом, который теперь навещает в крайних случаях. Его страшит чужая слабость почти так же, как галлюциногенные видения, страшит больше, чем ночные кошмары. Если у других есть слабости, то он, выходит, даже с другими беззащитен. — Ты сожалеешь? — Крэйн уточняет, надеется на утвердительный ответ, надеется на отказ от нелепо проскочившей человечности. Если бы Ра'с сожалел по настоящему, тело Джонатана уже было бы истоптано в разных частях Готэма. План уже был бы исполнен. Бэтмен уже был бы заточён, прилюдно осквернëн, уничтожен, мёртв. Но ничего не изменилось, Готэм продолжает своё ничтожное существование. А вместо ножей и клинков Ра'с аль Гул перебирает чужие таблетки. — Нет, не сожалею. — Честно и слишком коротко для настоящего ответа. Анри хочет добавить, что ему, наверное, стоило бы сожалеть, раз Джонатан задаёт такие вопросы. Но этого вполне достаточно. Джонатан открывает рот, в этот раз без просьбы и без жестов. В этот раз он готов запить таблетку водой. Готов закончить разговор, потому что не услышал того, чего так хотел — признания собственной ущербности. За проглоченный анксиолитик чужие губы благодарно касаются его виска. Анри почти сам верит в то, что касаются не любовно, а чтобы проверить температуру.

***

Джонатан читает с большим трудом. Без очков, потому что его зрение упало слишком сильно, чтобы продолжать носить старые. Он тратит тридцать минут на одну журнальную страницу, щурится слишком явно. Хочет выглядеть нормально, но глаза мечутся в панике. Скорее всего, он не понимает прочитанное, а если понимает, то забывает к ближайшей заглавной букве. Анри не знает точно, у него никогда не было проблем с текстами, никогда не было желания перечитывать собственные сочинения. Потому что ничего длиннее письма и не писал. А Джонатан писал, но мысль о том почему он так долго пытается прочесть своё, пугает настолько, что Анри её не замечает. — Какая глупость. — Ноги у Крэйна совсем не свойственно ему прямо стоят на полу. Отравление лишило его пластики, ребячества и похоже чего-то ещё. — Странно, что рецензия положительная. В этом издании указывают автора? На глянцевой странице проступает отчётливый мокрый след пальцев. Слишком долго он держал этот разворот. Слишком долго Анри пытается игнорировать слона в тесной комнате. — Это твоя статья. — Ему никогда не приходилось напоминать автору о его авторстве. Никогда он не думал, что ему придётся напоминать это Джонатану. Джонатану, который знает каждую свою сноску, который знает свои статьи лучше, чем ориентируется в городе, который самостоятельно выводит формулы, который только два раза в жизни переписал чужие абзацы. Джонатану, к которому ничего из его прошлых научных заслуг больше не относится. Просто потому что он их не помнит. — Я так плохо писал? — Крэйн не шутит. Об этом стоило догадаться ещё по печальному лицу психиатра, который с интересом разглядывал неправильный циферблат, нарисованный бывшим доктором от скуки. И статья написана хорошо, только сложно. Слишком сложно для мозга, который растрясла рука летучей мыши. Слишком сложно для Джонатана, которого не спас даже переезд в собственную квартиру — после нескольких истерик, мучительно долгого подъема по лестнице и призрачного перемирия с Анри, который брезгливо закрывал глаза при виде грязи, на вычищение которой у них не было времени. Джонатан помнил всё в своей квартире, но, похоже, не настолько, чтобы вспомнить содержание, помимо названия. — Это хороший текст, Джонатан. — Анри не помнит, что это за текст, но плохие работы не печатают в журналах. У Джонатана не было плохих научных трудов. Даже когда ему по нескольку раз отказывали после тезисов, когда прилюдно окрестили негуманным и сумасшедшим, когда он не публиковал исследования, которые могли бы спасти людей значительно больше, чем покалечили в процессе экспериментов. Теперь это всё не имело смысла, и осталось тёмным кровавым пятном на полу, по которому посмел ступить Бэтмен. — Ты теперь разбираешься в химии? — Его злой оскал маскирует вновь накативший страх, от которого нельзя скрыться ни в буквах, ни в яде, который сходит с языка. Страх не чего-то, страх как эмоция — иррациональный, бьющий по рёбрам изнутри, всепоглощающий. Всего лишь лёгкий привкус того, что он испытывал под токсином. Последствие, а не съедающий мозги ужас. Анри не подаёт виду, что его волнует отсутствие памяти о двух страницах. Но что Крэйн ещё забыл? Как сгребал со стола семена синего мака и с умным видом, вместо того, чтобы выкинуть, сдувал их на грязный пол? Как впервые разделся, настаивая на том, что им нужно торопиться — скоро уходит последний поезд метрополитена? Как сжигал перепачканные чернилами страницы, используя последний общий для всей Лиги коробок спичек? Как ни разу не произнёс «я тебя люблю»? — Как много ты не помнишь? — Слишком риторический вопрос, чтобы задавать его вслух, слишком обидный, чтобы вообще быть озвученным. Дюкард жалеет обо всём, что сказал до, жалеет предварительно и том, что скажет после. Он никогда раньше не имел дела с такими состояниями. В Лигу не идут с когнитивными нарушениями, находясь в Лиге их почти не приобретают. И чем больше он пытается помочь, тем больше Джонатан сходит с ума. Чем меньше он обращает внимание на проблемы, тем сильнее отваливается с костяка человека личность доктора Крэйна. — Не помню? — Джонатан усмехается, с презрением сбрасывая журнал на ободранный столик. — Откуда мне знать, что я не помню, если я этого не помню? Это не пробел, это отсутствие! Отсутствие чего угодно. Чрезмерно серьёзных вещей вроде статьи из ряда таких же умных статей или глупости, вроде той, что Джонатан так и не дал повода думать, что чувства, ради которых Ра'с отказался быть Ра'сом, вообще взаимны. — Спрашивай у меня, если будешь сомневаться. Джонатан лишь сводит зубы, замолкает, застывая в собственном отчаянии. Что мог напомнить ему бывший начальник? Размер его заработной платы, последние два года жизни, исторические факты, которые он, может быть, никогда и не знал? Анри не хотелось напоминать, что Джонатан почти ничего о себе не рассказывал. Его детство, юность, взрослость в стенах Аркхэма, теперь были не временной линией, а отрывками, лоскутами без швов, по которым совершенно нельзя было определить где именно всё сходится. Джонатан всё ещё Джонатан, только теперь одна из множества его статей ему не принадлежит. Как и все те вещи, что сломанная память определит как чужие.

***

Недорогая сталь ударяет о расписанный край фарфоровой тарелки. Капли жирного блеска задевают даже холодильник, стоящий слишком далеко от стола. Джонатан упрямо молчит, его дыхания почти не слышно. Ему наверняка плохо и до мертвенной тишины стыдно, но он не может показать свою досаду, это удел слабых и больных. Здоровые люди выражают недовольство ударом посуды о поверхность, а не ударом столового прибора о поверхность посуды. Здоровые люди не отпускают ложку, когда едят суп. — Я могу помочь? — Обратиться к нему, увидеть, насколько сильно теперь испачкана и без того грязная футболка — слишком сложно. Но Ра'с не может позволить себе роскошь безразличия. Только не с Крэйном. Только не с Крэйном, у которого вены на ладони искажаются болью, слезятся глаза и дрожат побледневшие губы. — Я в порядке. — Новые, чрезмерно тяжелые очки соскальзывают с его носа. Вместо удара стекол о край стола слышится только злое шипение. Джонатан не может позволить всхлип жалости к себе, ему допустима только злость, что он не может делать всё то, с чем раньше справлялся без проблем. Его собственные мышцы предают его, его тело, совсем лишенное внешних изъянов, совершает диверсию против изрядно пострадавшего сознания. Анри не знает, как ощущается внезапная судорога. Насколько сильна боль, способная вызвать искры соли под густыми ресницами. Знает только, что Крэйн совершенно зря надел очки. Что ему совсем не обязательно было бы рассматривать косую геометрию овощей в желтоватом бульоне. Что он делает это только из уважения к нему, но себя всё ещё не уважает. Не смеет даже попытаться стряхнуть боль с застывшего в страдании предплечья. Его бледную кожу так портит впадающая, мучительная судорога. Но Джонатан ничего не делает, только отворачивается, пытаясь скрыть дрожь. Собственная слабость его обижает так же, как сочувственный взгляд. Дюкард рассеянно пытается сосчитать следы, вызванные пустяковым падением ложки. Всё, лишь бы не показать своего раздражения. А раздражает многое — почти острая необходимость покупки анти-конвульсантов, грядущее ощущение мокрой тряпки под такой долгой линией жизни, остывающий суп, который так не хочется снова ставить в микроволновую печь. Всё, но не Джонатан. Никогда не Джонатан. Даже если он застывает, как статуя, вместо того, чтобы попытаться себе помочь. — Я не инвалид, чтобы ты кормил меня. — Крэйн говорит совсем серьёзно, совсем отчаянно. Вместо того, чтобы принять помощь, он отказывается. Здоровым людям не нужно помогать правильно держать ложку. Он с удовольствием бы жил один. Не мог бы встать с кровати, совсем не спал бы, не ел и даже не думал бы возвращаться к научной работе. Вся его жизнь, до этого переполненная адреналином и кортизолом, сомкнулась бы на приятном, но пресном существовании. Так бы он никому не мешал. — Иногда я даже думаю, что тебе нравится видеть меня беспомощным. — Голубой отблеск абсолютно честных глаз пугает куда больше его слов. У него снова либо давление, либо температура, и это куда важнее беспочвенного, гнусного и жестокого обвинения. Он может думать, что угодно, может злиться, может отказывать в нелепом, почти милосердном предложении донести ложку до его измученного голодом рта. Анри пытается вынести это с терпением, которого не испытывал со времён военной дисциплины и командирского произвола, из раза ы раз повторяя про себя, что это Джонатану плохо, а не ему. — Мне хватило бы ресурсов, чтобы просто наблюдать за тобой. — А не изощренным молчанием заставлять поесть. Но сказать всё это вслух кажется большим предательством, чем мудро промолчать. Дюкард продолжает без надежды на то, что его услышат. — Но мне не нравится видеть тебя беспомощным, поэтому я пытаюсь тебе помочь. Даже эта фраза теперь слишком сложна, чтобы он понял. Докторская степень в двадцать один год, рьяное желание голыми руками взяться за синий мак — лишь бы ему позволили работать на Лигу. Он никогда не допускал мысли, что его можно уважать просто так, делал всё, чтобы для уважения была причина. А Анри совсем не уверен, что неудачная попытка провести ладонью по напряженной коже — проявление его бескорыстной любви. Где-то теплилась склизкая, кислотная надежда, что однажды они снова сработаются. А потом совсем перестанут разговаривать, потому что из раза в раз слышать его недовольство через хрупкий шепот напряженных связок — гораздо мучительнее, чем научиться принимать его частое молчание. Когда судорога проходит, Джонатан расслабляет веки. Это единственное, что он делает, перед тем как одернуть руку. Перед тем, как дрожащими пальцами положить жирную ложку не на ту фалангу. Перед тем, как отчетливо всем своим видом показать, что ему совсем не нужен небезразличный взгляд. Вода, стекающая на старый кусок ткани, используемый вместо тряпки, кажется невыносимо холодной. То ли от того, что вокруг истерично жарко, то ли от того, что это яркое, теперь холодное нечто на его руке, никогда не принадлежало ни Ра’су, ни Джонатану. Эта квартира не предоставляет выбора, не дает доступа к объективной реальности, не дает увидеть вообще ничего, кроме красной пелены лопнувших капилляров. — Ты всё ещё меня любишь? - Джонатан спрашивает не во время трапезы, а вместо. И Анри не знает правильного ответа. Кажется, вне зависимости от того, прозвучит романтичная правда или приятная ложь, Джонатан останется недоволен. В первую очередь собой, потому что ему больно чаще, чем не больно. И впервые за день, который давно уже слился с другими извечно одинаковыми событиями странно реалистичного кошмара, Крэйн издаёт жалобный всхлип. Вода, обжигающая своим холодом, продолжает литься в раковину, украшенную мерзкими разводами. Вместо обручального кольца безымянный палец Дюкарда опоясывает испуг, выраженный тихим укусом собственной огрубевшей кожи. Ещё немного и зубы сломают кости. Анри хочет выдохнуть очевидное «Да», но не может заставить себя обернуться. Он любит, но не настолько сильно, чтобы от переживаний за каждый жалобный вздох по-настоящему тошнило. Не настолько ведь… Перспектива любить его в чужой постели кажется проще, чем любить его сейчас, когда он поцарапал новые очки. Когда он не принимает помощь. Когда слишком долго думает над каждым сказанным словом. Он не размышляет над чужими чувствами, он теперь просто не может быстро сообразить.       — Конечно. — Полуправда, искренность, прошедшая все щиты самосохранения. Анри не поворачивается, не желает видеть реакцию, которую Джонатан не показывает, а пытается воспроизвести из прохудившейся памяти.              Ложка снова падает в суп. Теперь Джонатан роняет её нарочно.

***

Сухие губы в невыносимо тёплой комнате отдают неживой прохладой. Анри отвечает на поцелуй совсем легко, давая возможность отстраниться, ощущая стыд за то как серьёзно напряжена острая линия челюсти. Джонатан продолжает кусать его губы, словно говорит что-то, но не языком, а зубами. Требовательными следами, готовыми вот-вот раскровиться. — Ты знаешь, что я бы не остался с тобой, если бы ты был на моём месте? — Крэйн устало опускается на собственные бёдра, говорит, совсем не чувствуя вины, но без злорадства и гордости, которая должна быть свойственна всём властволюбивым людям. Он хочет поговорить об этом сейчас? Дюкарда почти вырывает на новые, специально нескользящие тапочки. На пол, который совсем не видно из-за спасительной темени. Джонатан ждёт ответа, почти ждёт слов, от которых его тоже затошнит. Ещё сильнее, чем обычно, ещё сильнее, чем каждое утро после приёма очередной нужной горсти таблеток. Анри, конечно, знает. Никто, кроме трости, не помогал ему ходить. Ни на кого, кроме себя, он никогда не надеялся. Но Джонатан не как остальные, он не подразумевает, он объявляет, бесстыдно облокачиваясь на его тело. — Oui. — Родной язык не к месту интимен, Дюкард поднимает глаза к потолку, не желая видеть расстройства на чужом лице. Переходит на столь неэлегантный английский, на котором можно уважать, но никак не признаваться в любви. — Да, знаю. Крэйна это расстраивает. Он наверняка бы ударил, капризно и зря, если бы удар принес больше боли другому, чем ему. — Тебя устраивать тратить свою жизнь на это? — Устраивает прожигать остаток жизни с больным человеком. Он не произносит этого вслух, но не пытается представить себя чем-то лучше, чем сломанный, неполный набор воспоминаний в изредка предающем теле. Он настолько боится, что его оставят, что просит оставить себя сейчас, лишь бы боль не настигла его неожиданно. Тратить жизнь на это. На бессонницу, потому что Джонатан почти не спит, на заточение в беспорядке, потому что Джонатан не хочет появляться на улице, на попытки восстановить Джонатану интеллектуальность, пока тот заливается слезами перед простейшей задачкой. На всё то, что нормальные люди называют бременем. Если бы Анри только мог поступить иначе, наверняка бы его не устраивала такая жизнь. Но его не устраивает только то, что Джонатан говорит. Говорит снова и говорит ему на зло. Мечтает о возможности расстаться, но для этого даже не притворяется, просто чрезмерно честно говорит обо всём, о чем нормальные люди молчат. И как бы ему иногда не хотелось, Анит не может его оставить, потому что уже оставил Сору. А если бы вернулся за ней — она бы была благодарна? — В этом доме только я тебя не устраиваю. — Анри смеётся, пытаясь скрыть нервозность, пронизывающую обмякшее мышцы. Доктор мог бы найти кого-нибудь добрее и лучше. Он никого более сломленного найти уже не сможет. Крэйн обвивает его шею руками, шепчет что-то совсем не сексуальное, почти оскорбительное, почти признание в том что Дюкард его действительно не устраивает, но так и не намеревается слезть. Спать тоже совсем не думает, в бессознании его ждут кошмары, и Анри совсем не знает о чëм они, не догадывается самостоятельно и не желает спрашивать, потому что жалость обглодает его желание до простых объятий. А оно и без того слишком мало, чтобы позволить себе языком провести по солёной шее, так, как от него требует хватка укуса на мочке уха. Джонатан близко, и пахнет как и прежде — препаратами, но теперь другими. Сладость сменилась на горечь, вместо пальцев аптечной тошнотой фонят его губы. О том, что кто-то любит больше, можно будет поговорить завтра, когда Джонатан снова ничего не ощутит кроме боли, которая как и возбуждение, задевает всё тело целиком.