Пить бамбл

— Конечно, я присмотрю за Карлом, — заверяет Джон. — У меня в этом деле невероятно большой опыт, я ведь присматривал за ним уже дважды; а если вспомнить, что однажды мне доверили Генриха-младшего… Изабо закатывает глаза — сегодня с ярко-красными тенями, в тон майке и небрежно повязанной на пояс клетчатой рубашке. Чудо как хороша. Карла выдают в коляске — тоже, кстати, красной; интересно, это совпадение или у коляски несколько чехлов разного цвета, чтобы тоже под образ выбирать? Джон бы не удивился, Джон вообще, кажется, разучился удивляться. Хотя вот если однажды «французы» выиграют чемпионат бариста, он, пожалуй, удивится — а может быть, даже обрадуется. Жаль, что это маловероятно: своими силами они вряд ли выгребут, а давать советы Джон не намерен — все зовут это войной, а на войне, знаете ли, как на войне. К счастью, война идёт на территориях кофеен и в рабочее время, так что, сняв фартук, он перестаёт быть солдатом и имеет полное право общаться с кем угодно и как угодно, хоть драться с коллегами и конкурентами, хоть пиво с ними пить. А сегодня — присматривать за юным наследником «Франции», которого Изабо воспитывает одна; ещё и бизнес при этом тянет, ну разве не чудо-женщина? Говорят, впрочем, не совсем одна; говорят, у неё невероятное количество любовников, которым она то и дело сдаёт Карла, чтобы пробежаться по магазинам, обновить причёску, сделать маникюр, посплетничать за кофе — в общем, чем там ещё занимаются женщины в свободное время?.. Говорят, среди этих любовников Жиль и Генрих, и если в первое Джон верит, то второе — уморительная выдумка: чтобы Генрих — и по доброй воле за ребёнком присматривал? Да он, кажется, по уши в кофейни закопался именно потому, что это принимаемый обществом (и, главное, женой) предлог не видеть сына. А когда остаться с ним всё-таки пришлось — спихнул на Джона, отец-герой. «У меня, — думает Джон, — никогда не будет детей». Ну, не считая ближайших часа-полтора: ребёнку положен дневной сон, спит он обычно крепко, так что в идеальном варианте Джон катает коляску в парке, а Изабо как раз успевает управиться со своими женскими делами. Джон готов к варианту неидеальному, где Карл орёт так, что срывает голос, а оставшееся время то ли сипит, то ли хрипит и не успокаивается ни песнями, ни плясками, ни качанием на руках. Впрочем, можно подсунуть бороду: в прошлые разы он приходил в восторг, водя ладонью то по росту волос, то против; но если даже это не поможет… Да ладно, бывали дни и похуже! Спроси кто, почему он, не пылая любовью к детям, из раза в раз соглашается, Джон затруднился бы ответить. Может быть, потому, что он хороший друг. Да и любовник тоже ничего. — А куда ты, кстати, собралась? Если это не стра-ашный секрет. — Пить бамбл с твоим парнем, — довольно улыбается Изабо. И смотрит чуть насмешливо, мол, ну что же, ревнуешь, хочешь, чтобы он пил бамбл только с тобой? Джон наигранно недовольно цокает языком: — Вот ведь познакомил на свою голову! Он, конечно же, не ревнует: Пьер не во вкусе Изабо, так что заманивание в ряды любовников ему не грозит, а сам он, кажется, в принципе не настолько любит людей, чтобы строить с ними близкие отношения (за одним-единственным исключением). На чём они двое вообще сошлись, та ещё загадка; Джон как-то спросил, а Пьер усмехнулся: «Мы две крысы и обсуждаем свои крысиные дела». Джон не врёт себе: он не слишком хорошо знает Изабо и не так давно знаком с Пьером, чтобы предположить, о каких крысиных делах речь. Впрочем, главное, что их всё устраивает; настолько устраивает, что они уже не первый раз ходят вместе пить бамбл, просто раньше, видимо, за Карлом присматривал кто-нибудь другой. Интересно, что более оскорбительно: когда на тебя оставляют ребёнка, чтобы поболтать со случайным, едва ли знакомым тебе человеком, или когда этот человек — твой парень? А может, «пить бамбл» — хитрый эвфемизм для чего-нибудь ужасно непристойного? Ой, да даже вздумай Пьер закрутить интрижку с Изабо, Джон бы только плечами пожал: какая разница, с кем он пьёт бамбл, если за кофе из джезвы приходит в конце концов к Джону? — Он не любит шум и яркое солнце, так что лучше гулять в безлюдных местах в тени. Если заплачет, покачай коляску или возьми на руки. Можно покормить, бутылочка в кармашке, вот здесь; смесь, конечно, остынет, но это же на крайний случай… — Изабо придирчиво оглядывает коляску со спящим Карлом, нерешительно поджимает губы (помада, разумеется, тоже ярко-красная), и Джон мягко заверяет: — Я справлюсь. У меня, между прочим, есть младший брат; нянчил я его давно, но что-нибудь да вспомню. — А говорил, опыта нет! — Неправда, я как раз говорил, что у меня невероятно большой опыт! Они смеются, Изабо проверяет время, бросает вместо прощания: — Если что, звони, — и уходит торопливо по парковой дорожке. Джон задумчиво смотрит ей вслед, думая — в первый ли раз? — что при ином раскладе они могли бы встречаться, может даже официально заключить брак, вместе воспитывать Карла… Всех ли из её любовников рано или поздно посещают такие мысли? Пытался ли кто-нибудь из них воплотить это в реальности? Хотел бы попробовать Джон — или так, воображает от скуки? Нет, пожалуй, в своей нынешней жизни он бы ничего не стал менять. Джон толкает коляску к дорожке с редкими пятнами солнца, проникающего сквозь листву. Интересно, вот здесь достаточно тихо и тенисто для такого капризного ребёнка, как Карл?