Remontada

Уже пять лет прошло, как кончилась война; на остальном континенте гремит другая, там люди продолжают убивать друг друга сотнями тысяч, но никому в Испании, и Атлетико в особенности, нет до этого особого дела. Все заняты зализыванием собственных ран — и он, и все остальные. Кто-то восстанавливается быстро, как Реал — он стал любимчиком новых властей так же быстро, как когда-то подмазался к королю. Кому-то нужно больше времени. Кто-то не может оправиться вовсе. К счастью, Атлетико не из таких. Он довольно быстро чувствует, что силы вернулись к нему и можно двигаться дальше — в мире, который развалился, как детский конструктор, но наконец-то, пусть и как-то по-новому, собрался по частям. Чемпионат снова проводят, как и до войны. У Атлетико нет сильного желания ехать в Барселону, но нужно быть на матче со своими людьми. Он не уверен, что хочет встретиться лицом к лицу с Каэтаной, но она находит его сама — встречает на трибуне, улыбается, как старому другу, которым он никогда не был, потом предлагает выпить. Отказывать даме невежливо, и вечером они стоят у стойки в прокуренном кафе в Готическом квартале, пьют какую-то местную бурду, разлитую в поцарапанные стаканы. — Ты почти не изменился, — замечает Барселона. — Только форму носишь теперь. — Пришлось объединиться с командой военных пилотов, — объясняет Атлетико, пережевывая подсохший хлеб, посыпанный чесноком. — Потерял слишком много людей на этой сраной войне. Он сказал бы «ты тоже не изменилась», но к чему, если они оба поняли бы, что он лжет? От той женщины, которая заставила всех смотреть на себя, когда явилась на прием в Паласио Реаль, в ней мало что осталось: посеревшее лицо, убранные на затылке волосы, простое ситцевое платье, выцветшее от солнца и стирки. В глаза ей Атлетико не смотрит, потому что не хочет — его одолевают одновременно неловкость и вездесущий, грызущий стыд. — Ну и дрянь, — говорит Барселона, допивая вино и утирая рот тыльной стороной ладони. — У меня дома есть кое-что получше. Еще со старых времен. Не хочешь зайти? Здесь рядом. Нужно сказать «нет» и уйти, но Атлетико идет за ней — куда-то в дебри отсыревших переулков, в старое здание со щербатыми стенами и осыпающейся лестницей, лезть по которой — все равно что совершать восхождение на гору. Солнце не попадало сюда веками; по стенам ползет черная плесень, а дышать тяжело, как в могиле. — Отцовский дом у меня забрали, — Барселона, чертыхаясь, отпирает заедающий замок. — Пока приходится жить здесь. Она как будто спешит пропустить Атлетико в квартиру и захлопнуть дверь, и он впервые начинает чувствовать подвох. Обстановка напоминает казарму — узкое, еле пропускающее свет оконце, железная кровать, шкаф, нагреватель, таз для умывания в углу. Барселона копается в шкафу, достает пыльную, со стершейся этикеткой бутылку и два стакана. — Попробуй. Сейчас такое уже не найдешь. Он делает глоток осторожно, будто Барселона могла попробовать его отравить. Да, вино действительно хорошее — терпкое, выдержанное, с привкусом чего-то, похожего на шоколад. Жаль, не узнаешь, где оно было сделано — хотя если и узнаешь, то что с того? Винодельню могли разбомбить или изъять, а хозяин бежал или был убит — в бою или просто так, потому что сочувствовал, кому не следовало, и не сумел скрыть это как должно. — Спасибо, — говорит Атлетико, ведь нужно что-то сказать. — Гляди, оно у тебя быстро кончится, если будешь звать сюда кого попало. — Я никого не зову, — произносит Барселона глухо, — только тебя. Вот сейчас точно стоит попрощаться и уйти восвояси, но Атлетико с места сдвинуться не может — Барселона приближается к нему медленно, как хищник, кружащий вокруг добычи, и вдруг прижимается к нему всем телом, касается его лица раскрытой ладонью. — Останься. Атлетико думает, что в вино все-таки что-то подмешали и теперь у него галлюцинации. Ничем другим это объяснить невозможно. — Что ты делаешь? — интересуется он с дружелюбием, которого сам от себя не ждал. Барселона смотрит на него безотрывно, и он наконец-то видит вблизи ее глаза — ввалившиеся и покрасневшие, наполненные мольбой и болью, как у тяжело раненого, ждущего укол морфия. — Мне нужно, чтобы ты остался, — говорит она прерывисто, обнимает его за плечи, отчаянно сжимает пальцы. — Я не могу спать. Когда я остаюсь одна, они снова приходят за мной. Он понимает, о чем она. Он единственный, кто понимает — и осознание этого поселяет в нем гложущий ужас. — Нет, — Атлетико резко отступает, поднимает руки, чтобы она не смела снова подойти к нему, — нет, Каэтана! С чего вдруг я? У тебя мало поклонников? Попроси кого-нибудь из своих, они же наверняка тебя обожают… Ее лицо искажается отвращением. На мгновение кажется, будто ее сейчас вырвет. — Люди, — цедит она, будто ругательство или проклятие. — Не могу их вынести. Даже их запах. Их всегда слишком много. — Тогда… — то, что она предлагает — неправильное, больное, и Атлетико защищается так яростно, будто ему приходится драться за собственную жизнь, — тогда кто угодно из наших, но не я, Каэтана. Я не смогу. — Почему нет? — она снова близко, и с плеча ее соскользнул рукав платья, и Атлетико хочет ее отстранить, но замирает, едва коснувшись ее гладкой кожи, горячей, как от болезни. — Ты дотрагивался до меня. Я помню. Ты не причинил мне боли. Мне могло бы это понравиться. Да, он дотрагивался, но разве было возможно иначе, когда он нашел ее истерзанную рядом с дорогой в Сьерра-де-Гвадаррама? Трупы ее людей лежали рядом; будь она человеком — наверняка тоже не выжила бы после того, что с ней сделали. Она была без сознания, иногда приходила в себя, но не до конца — все еще не понимала, кто с ней рядом, пыталась отбиваться, поставила ему синяк и расцарапала лицо. Атлетико сделал то немногое, что мог — занес ее в машину, привез обратно в Барселону, занял номер в каком-то замшелом отеле на окраине и провел там с ней полтора суток: ждал, пока она очнется, пытался давать ей воды, отнес в ванную, чтобы смыть засохшую грязь и кровь, и все остальное; крик, который она испустила, когда он, сжимая в руке мокрое полотенце, коснулся ее между ног, до сих пор стоял у него в ушах. А теперь она хотела, чтобы он… нет, она просто сошла с ума. «Это должен был быть ты, — зло думает он, обращаясь к Мануэлю, избалованному, тупоголовому кретину, который всегда мнил о себе слишком много, — ты должен был ее спасти, вылечить ее, помочь ей. Сколько раз ты говорил мне, что вы предназначены друг другу с рождения — и где ты был, когда эти ублюдки мучили ее, когда бросили ее умирать? Ты гордо пошел в тюрьму вместе со своими людьми, а мне оставил делать всю грязную работу. Быть гребанным героем, которым я не хотел быть. Тебе всегда важно было только это — чтобы ничто не запятнало твой невыносимо белый королевский зад». — Алехандро, — Барселона снова его обнимает и обращается к нему по имени, и Атлетико ничего не может сделать в ответ: пусть ослабшая, поврежденная где-то глубоко внутри, она все еще может выжать волю до последней капли из кого угодно, как цитрусовый сок, который она пьет на завтрак. — Хорошо, — Атлетико закрывает глаза. — Хорошо, я останусь. Она радостно вздрагивает, притискивается к нему крепче, но больше ничего не говорит. Ждет. — Хм, — у Атлетико спирает в горле, и он быстро откашливается, как неуклюжий оратор, который не готовил речь, но все равно поднялся на трибуну, чтобы опозориться с полным осознанием и даже со вкусом. — Целоваться будем? — Не стоит, — отвечает она, подумав. Это слегка сбивает его с толку — надо же с чего-то начать, — и он рассеянно гладит ее по шее, плечам, прижимается губами к ключице. Она откидывает голову назад, кладет руку ему на затылок и как будто немного обмякает — позволяет Атлетико облапать себя за талию, залезть рукой под платье, огладить бедра. Она все еще хороша — тело ей досталось что надо, и это заметно даже сейчас, в полутемной, грязной комнате, где скрипит пол и вода капает с потолка. Атлетико отступает. У него пересохло во рту. — Раздевайся. Она не спорит — расстегивает и снимает платье, стаскивает чулки и белье. Атлетико свою одежду отправляет куда попало, надеясь только, что мундир и брюки не пожрут крысы с клопами, пока он будет занят делом. Кровать протяжно скрипит под весом их обоих; Барселона рассматривает Атлетико с интересом, проводит по его груди ладонью. На лице ее ничего не написано — ни страха, ни желания. Она пытаться улыбаться, но получается как-то неловко и нервно. — Не передумала? — говорит он. Она мотает головой, отвечает с толикой раздражения: — Нет. Больше можешь не спрашивать. Атлетико держит в уме запрет целовать ее в губы, но с удовольствием целует все остальное — шею, плечи, грудь, забирает в рот маленький, твердый сосок, и тогда она впервые стонет, сильнее вцепляется в его плечо. Он хотел бы не помнить, как видел это тело другим, в ссадинах и кровоподтеках, следах от пинков и укусов; он больше не закрывает глаз, смотрит на нее, чтобы держаться только в настоящем, ласкать ее настоящую, не бледный призрак из его воспоминаний, с которыми он, как и она, все эти годы жил один на один. — Алехандро, — тихо произносит Барселона и подается навстречу ему, не меньше нее возбужденному, тоже жаждущему прикосновений. Он опускает ее руку себе на член, и она гладит его медленно, по всей длине, задевает пальцами головку, размазывает каплю смазки. Ждать он больше не может — касается ее промежности, и она вздрагивает, но не отстраняется, и Атлетико расценивает это как дозволение продолжать. — Ну что, Каэтана, — она уже мокрая, и он чувствует это, и с улыбкой шепчет ей в ухо, — трахнуть тебя? Трахнуть тебя как следует? Она быстро, еле заметно кивает и прикусывает губу, когда он оказывается на ней, направляет член внутрь. В первую секунду она безумно напряжена, будто все ее тело выламывает судорога; Атлетико склоняется к ее лицу, касается губами щеки, затем другой. — Эй, все нормально. Это я. Посмотри на меня. Барселона смотрит — долго, не моргая, и ему кажется, что она снова его не узнает, что сейчас закричит и вырвется, но по лицу ее проходит рябь расслабления, и она вдруг мелко смеется, и смотрит на Атлетико так, что сердце у него останавливается на пару мгновений: — Матрасник. Ты такой смешной. Дурацкое прозвище ничего не портит и почему-то в устах Барселоны не звучит как насмешка. Атлетико двигается в ней неторопливо, желая растянуть удовольствие, и она обхватывает его бедрами, вздыхает в такт его толчкам, подставляет шею под поцелуи. Это больше не ощущается как что-то неправильное, даже наоборот — где-то на краю сознания Атлетико ловит мысль, что им обоим, должно быть, чертовски сложно было обходиться без этого. Они прижаты друг к другу слишком тесно, и когда Барселона пытается протиснуть руку между их телами, Атлетико ее останавливает. — Не так, — сбивчиво говорит он. — Перевернись. Хочу тебя сзади. Она послушно делает, как он хочет — встает на четвереньки, разведя колени в стороны, — и это молчаливое доверие заставляет Атлетико содрогнуться от нежности, прошившей его с ног до головы, как электрический разряд. Он толкается в нее сильно и глубоко, зацеловывает ее между лопаток, бережно придерживает ее ладонь, которой она ласкает себя. Ему самому хорошо до того, что это кажется невыносимым; он продлил бы эти минуты в вечность, если бы мог, и брал бы Барселону еще и еще, до полного изнеможения, на этой самой старой кровати, в этой самой пыльной комнате, посреди этого самого дерьмового мира, который оказался так беспощаден к ним. — Еще… — придушенно бормочет она, напрягаясь всем телом; на шее ее выступил пот, и Атлетико жадно проводит по ней языком. — Еще немного… Когда ее настигает оргазм, она вскрикивает и содрогается, падает на постель. Атлетико отстраняется от нее, обхватывает ладонью горящий, ноющий член. — Возьмешь в рот? Она чуть бледнеет, пытается отодвинуться. Зря он спросил. — Нет. — Как хочешь, — отвечает он и несколькими движениями доводит себя до разрядки. В голове не остается ничего, кроме острого, звенящего удовольствия; сперма попадает ему на ладонь и на простыни, но утереться нечем, да и ему слишком лень искать. Они лежат с Барселоной рядом: она — уткнувшись лицом в подушку, он — рассматривая искромсанный трещинами потолок. — Как ты? — спрашивает Атлетико наконец. Барселона медленно поворачивает голову в его сторону, но лица ее он не видит — только растрепавшиеся волосы и тревожно блестящий глаз. — Все в порядке, — произносит она и добавляет с сомнением, — но это… «Ну вот, — проявляется на фоне всей мути, что собралась у Атлетико в голове, — сейчас начнется». — Это как будто… — Барселона садится на постели, внимательно осматривает себя, словно пытается понять, что могло измениться. — Как будто не совсем то, что я думала. Не знаю, как объяснить. — Да чего тут объяснять, — Атлетико вздыхает, приподнимается, взглядом ищет по комнате разбросанную одежду. — Я же еще тогда тебе про это говорил. Я не герой. Не один из тех ублюдков, конечно. Но и не тот принц из сказки, с которым вас знакомили сорок лет назад на Кубке Коронации. Принцев вообще в мире немного, и все какие-то не очень. Не стоит так уж сильно на них рассчитывать. — Не ублюдок и не герой, — повторяет Барселона с кривой улыбкой. — Кто ты тогда? Атлетико разводит руками: — Матрасник. Ты сама сказала. Барселона смеется, запрокинув голову, и в этом смехе чувствуется жизнь. — Хорошо же, господин матрасник, — она перебирается через него по кровати, и он не может отказать себе в том, чтобы легко ущипнуть ее за бок, — вы, кажется, возвращаетесь в Мадрид только завтра? Позволь угостить тебя кофе в благодарность за твои труды.