Let's make some art!

♫ Bella ciao (Goodbye Beautiful) — Singers of the «Bella Ciao» production of Spoleto

«Искусство — не зеркало, отражающее реальность, а молот, формирующий ее».

Бертольд Брехт

      Тварь с циркулярной пилой бродит по улице из конца в конец и истерически хохочет, будто в этом городе есть хоть что-то, блядь, смешное. Себастьян наблюдает за ней. Иногда сквозь смех пробивается чуть слышное потрескивание льда в бокале, иногда — визги и рычание с ближайшего перекрестка у закусочной. Пропащие почему-то любят кучковаться там. Что-то тянет их на улицы, на дорогу, парковку, — любое открытое пространство, поближе друг к другу. Как будто они хотят держать сородичей в поле видимости, даже если больше не могут общаться, даже если больше не помнят, как быть людьми.       — Почему она сюда не заходит? — спрашивает он и сам не понимает, зачем. По большому счету, плевать, почему Стражи не суются в здания, которые могут располовинить одним движением руки. Что Юнион, что калечная версия Кримсона, созданная Рувиком, доходчиво объясняют одну простую вещь: нужно радоваться мелочам, а некоторыми вопросами лучше не задаваться. Например, не спрашивать психопата, почему он сделал то, что сделал.       — Хотел бы я знать, — Стефано дергает плечом, бросив в окно короткий незаинтересованный взгляд. — Я вдохновлялся индийской богиней Кали, когда создавал их. Она отвечает за насильственные смерти, войны и природные катаклизмы, но кроме того ее почитают как дарительницу жизни, великую Мать. Смерть, ярость, разрушение — и женственность. Но если говорить о предназначении, это лишь грубая сила, Себастьян, и весьма устрашающая. Я могу приказывать им, но для некоторых вещей их разум слишком примитивен.       — Она может швырнуть в меня машиной, но не способна войти в сраный бар, — он слегка покачивает бокал, чтобы послушать, как лед стукается о стекло. Все лучше, чем инфернальный смех. — В этом нет смысла. Ты не подумал, что я могу просто сбежать от нее, отсидевшись где-нибудь и подождав, пока она отвернется?       — Я знал, что ты не станешь прятаться, — Валентини что-то доливает в свой бокал (хоть бы крысиный яд), перемешивает и поворачивается. Даже это движение у него как будто заранее отрепетировано. Он все делает так, словно воображает себя на сцене. Можно подумать, здесь каждый сантиметр утыкан камерами, и ему важно хорошо смотреться в кадре. — За тобой приятно наблюдать. Скучать не приходилось. Ты каждый раз находил интересные способы расправиться с моими творениями. В какой-то момент я даже начал опасаться, что столь же беспощадно ты разделаешься и со мной.       — Все еще думаю об этом, — залпом осушив бокал, Себастьян вытряхивает кусочек льда и закидывает в рот. — Ты раздражаешь.       — Чем же?       На самом деле, сейчас почти ничем, но Себастьян скорее удавится аляпистым розовым шарфом Валентини, чем признает это вслух, потому что в следующую секунду тот может решить, что невероятно забавно было бы пырнуть Себастьяна ножом и посмотреть, что он станет делать. Проходили уже. Приятного мало.       Его пижонский клетчатый пиджак небрежно брошен на стойку, рукава рубашки закатаны до локтей, и все равно Стефано не выглядит расслабленным. Во всех его движениях и жестах, в том, как он держит высокий бокал с каким-то наверняка вычурно называющимся коктейлем, как наклоняет голову — всегда только влево, как стоит, опираясь спиной на стол и слегка отклонившись назад — во всем этом сквозит идиотская, действующая на нервы манерность. Можно подумать, он вечно под прицелом объективов. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы рукава были подвернуты не идеально, брюки сидели не по фигуре, а шрамы слишком уж заметно виднелись из-под челки.       Челка, кстати говоря, раздражает и сейчас, особенно этот быстрый, чуть заметный рывок, чтобы вернуть ее на положенное место. Не слишком резкий, не слишком сильный — давно отточенное движение. Привычное. Как выхватить пистолет и прицелиться.       Он снова это делает — движением головы отбрасывает челку вправо. Себастьян с громким хрустом разгрызает лед.       Страж запрыгивает на один из домов и, судя по звукам, умирая со смеху, неспешно шагает в другую сторону. Циркулярная пила повизгивает, задевая крышу.       Хочется, конечно, чтобы тварь и правда сдохла, но Себастьян не ищет здесь легких решений своих проблем. В прошлый раз, когда всем вокруг заправлял психопат, ничего не давалось легко.       У того тоже было интересное чувство юмора.       Себастьян бездумно потирает плечо. Он знает — рана зажила, в СТЕМ вообще с этим все интересно, но телу не объяснишь. Место, куда до половины вошел здоровенный солдатский нож, ноет и тянет, болит не сильно, но беспокоит.       Стефано замечает — он же пялится в открытую, еще бы не заметил. Потягивает свой пижонский коктейль, смотрит и молчит. Верно, он ведь жаждет узнать, что в нем выводит Себастьяна из себя.       Что ж, одно он может назвать сию же секунду — эта самодовольная улыбка, появляющаяся именно тогда, когда Стефано созерцает творения рук своих. Впрочем, нет, на Стражей или свою трехногую стонущую тварь он так не смотрит, а вот глядя на то, как оставленная им рана, даже зажив, причиняет Себастьяну боль, прямо-таки светится от удовольствия.       — Что, нравится? — зло прищурившись, Себастьян толкает к нему бокал, подспудно надеясь, что тот проскользит по стойке и грохнется на пол, на звук сбегутся Пропащие, Валентини испарится, оставив его отбиваться в одиночестве, и все снова станет понятным и привычным.       Разумеется, Стефано все портит — подхватывает бокал, изящным движением цепляет бутылку, почти не глядя, наливает четко на два пальца и отправляет бокал обратно, как будто сто лет проработал барменом и все эти выкрутасы отточил до идеала.       — Определенно, — он улыбается шире, и по лицу, как трещины по стеклу, разбегаются мимические морщины. — Это было потрясающе красиво — как ты выдернул мой нож из себя и полоснул ее по лицу. Она держала тебя прямо в руках, но ты не медлил. Ты не видел себя со стороны, Себастьян, и потому едва ли можешь понять, о чем я говорю.       — Куда уж мне, — ворчит Себастьян. Виски, в котором осталось слишком мало льда, обжигает гортань и тепло устраивается в желудке. — Когда об этом говоришь ты, все звучит как что-то неприличное.       — В красоте нет ничего неприличного.       Стефано перекатывает в пальцах ножку своего бокала и смотрит на Себастьяна так жадно, что это почти смущает. Кожаные перчатки чуть слышно поскрипывают.       Он, честно говоря, не уверен, что еще способен стушеваться из-за подобного, но откровенное удовлетворение содеянным во взгляде Валентини — это, по меньшей мере, неловко.       Ладно, это просто охренеть как неловко, особенно когда их разделяет только узкая барная стойка и несколько шагов до того стола, на который опирается Стефано.       — Я, конечно, не художник, — хмыкает Себастьян, — но вкус у тебя просто ужасный, если в окровавленном, уставшем и грязном мужике, который хочет тебя убить, ты видишь что-то красивое.       Он намеренно проходится по больному в отместку за любование своей болью и успевает заметить, как по лицу Стефано пробегает тень. Опасно, они слишком близко друг к другу, а дробовик беспечно брошен на ближайшем ко входу столе, дулом к двери, чтобы можно было первому же вошедшему моментально снести башку. Но Себастьян не успевает напрячься — Валентини наклоняет голову и улыбается мягче, почти заигрывающе.       — И сейчас хочешь?       Можно подумать, от того, что они договорились вместе укокошить главную здесь сволочь, что-то кардинально изменилось.       А еще он снова говорит таким тоном, будто в его словах есть некий сексуальный подтекст. Какого черта? Мало было розовых лепестков перед входом в театр и странного желания фотографировать исподтишка? Куда он потом девает эти нелепые снимки? С другой стороны, наверное, лучше не знать.       Стефано не перестал быть поехавшим на искусстве серийным убийцей только оттого, что вдруг решил помочь Себастьяну найти дочь и убраться наконец из этого жуткого места. Вовсе это не всплеск ни с того ни с сего пробудившегося сочувствия и тем более не индульгенция за то, что он творил. Валентини явно преследует какие-то цели помимо тех, о которых успел рассказать, и если бы он решил, что Себастьян ему мешает…       Что ж.       Если на то пошло, все стало бы гораздо проще. Переть напролом, с переменным успехом уничтожая все, что пыталось его остановить, Себастьян умеет как никто другой. Пришлось научиться. А вот договариваться с врагом своего врага за стаканчиком горячительного в местном баре после всех оставшихся за плечами трупов напрягает, раздражает, заставляет каждую секунду нетерпеливо ждать взрыва, чтобы окунуться в привычные уже безумие и хаос, выхватить «Магнум» и… И будь что будет — со Стефано не предугадаешь, да и попасть в него не так-то просто, даже если стрелять в упор. Себастьян попытался — неудачно.       Что у психопатов за необъяснимая любовь такая к телепортации и манипуляциям со временем? Почему все прочие, попав в СТЕМ, превращаются в чудовищ, а эти, которые чудовищами были задолго до, обретают сверхспособности и начинают перекраивать окружение под себя?       — Прямо сейчас — нет, — нехотя отвечает Себастьян. Бокал пуст, но сидеть неподвижно, как экспонат на выставке, под этим ненормально влюбленным взглядом неуютно. Себастьян выуживает сигареты — нашел на заправке нераспечатанную пачку, схватил, почти не думая, потому что мысли были заняты совсем другим. Сунув сигарету в рот, хлопает себя по карманам и понимает, что по-идиотски забыл прихватить зажигалку. Чудесно! Что теперь, так и сидеть, перекатывая незажженную сигарету во рту, пока Валентини смотрит с этой своей сальной улыбочкой?       — Позволь! — отставив свой бокал, Стефано вдруг шагает ближе, жестом фокусника извлекает невесть откуда зажигалку, и не пластиковую дешевку, мимо каких Себастьян прошел на заправке — красную, в металлическом корпусе, — облокотившись на стол, слегка наклоняется, приглашающе протягивает руку и щелкает колесиком, высекая пламя.       Себастьян не скрывает, как инстинктивно всем корпусом подается прочь, но остается на месте и сходу не отказывается; прищурившись, смотрит Валентини в лицо, с дотошностью детектива выискивая подвох.       Взорвется сейчас эта пижонская зажигалка или что? Да нет, взрывы любил другой убийца… Или огонь ненастоящий? Тепло от него, кажется, вполне реальное. Или Стефано снова корчит из себя джентльмена?       Вместо благодарности ему достается сухой кивок. Себастьян опускает голову, но на всякий случай не отводит взгляда. Белесые шрамы, из-под челки Валентини выползающие на щеку и переносицу, похожи на паучьи лапки. В единственном голубом глазу колышется отражение оранжевого огонька, и пока Себастьян затягивается, зрачок расширяется, растекается, как нефтяное пятно по чистой лазурной воде — того и гляди загорится. От Стефано едва уловимо пахнет кожей, как в салоне дорогой машины, крепким алкоголем и холодными розами. Он молчит и не двигается, но атмосфера с каждой секундой накаляется. Не как перед дракой, иначе, в этом месте и с этим человеком совершенно некстати. К лицу приливает кровь, становится жарковато, но отвести глаза неожиданно тяжело. В воздухе словно медленно копится статическое напряжение, от бикфордового шнура летят искры. Вдруг откуда-то из глубины поднимается темное любопытство: что будет, если не прерывать это, остановиться и просто смотреть, к чему оно приведет; что будет, если позволить вести интуиции, а не страху выпустить из-под контроля хоть что-нибудь.       Себастьян отстраняется, отступает, испугавшись этого странного, неправильного ощущения, что между ними вот-вот полыхнет; находит предлог отвернуться — выдыхает дым в сторону.       Это что еще такое было?       Блядский Валентини — в прямом и любом другом смысле. На кой он встал так близко… Здесь тоже, как в «Маяке», у всех какие-то проблемы с соблюдением личных границ.       По крайней мере, за горло Стефано его пока не хватает.       — Я смутил тебя? — ухмыляется Стефано. Он не отходит, облокачивается на барную стойку, отодвинув плечом салфетницу, и снова пялится, явно наслаждаясь. — Приношу свои извинения.       — Ага, разбежался, — вздыхает Себастьян. Хочется отвлечься, пока странные мысли не оформились во что-то внятное. — Зачем таскать с собой зажигалку, если не куришь?       — Я тоже порой сентиментален, — Стефано откидывает крышку зажигалки и со щелчком захлопывает, разглядывает ее и вертит в руках, будто видит впервые. Красный металл — ну, конечно — точно того же оттенка, что и его перчатки. — Эта пагубная привычка для меня в прошлом.       — А начал зачем?       — В армии, видишь ли, все курили. К сигаретам относились с тем же пиететом, что и к воде, батареям или бензину. На мой взгляд, это ужасно неразумно. С их помощью можно было договориться или на что-нибудь их обменять, а любая минута затишья превращалась в перекур. Я, увы, не стал исключением.       Себастьян давится очередной затяжкой, кашляет и удивленно смотрит на Стефано. Меньше всего тот похож на человека, когда-либо имевшего дело с военной службой — чего только стоит этот его розовый шарф. Но, с другой стороны, разве мало людей вышли из армии напрочь слетевшими с катушек? Может, Валентини сбрендил именно там.       — Ты служил?       — Не совсем так, хотя под обстрелами бывать приходилось. Но я не участвовал напрямую — был там как военный фотограф.       Пресса, значит.       — Ирак?       Глаз, наверное, оставил там же.       — Уродливая страна, бескультурные грубые люди, вонь, песок и грохот. Ничего приятного.       Однако, улыбка у него какая-то ностальгическая, совершенно не соответствующая словам. Как будто он вспоминает счастливое детство, а не войну. Словно место, перемоловшее тысячи жизней, нравилось ему не меньше, чем сошедший с орбиты Юнион, от которого любой нормальный человек пришел бы в ужас.       — Это там ты крышей поехал? — язвительно спрашивает Себастьян. Сигаретный дым горчит на языке.       Стефано перестает мучить зажигалку, в последний раз захлопывает крышку и поворачивается, нисколько не задетый.       — Люди часто называют сумасшедшими тех, чья деятельность выше их примитивного сознания.       — Ох, извини! Я и забыл, что ты у нас непонятый гений, — Себастьян с такой силой тычет окурком в пепельницу, что из нее высыпается часть содержимого. — Странно, что ты так и не попытался присовокупить меня к своим чертовым «шедеврам», раз уж красота тебе видится в изувеченных мертвых женщинах.       — Не только женщинах, — усмехается Стефано, пропустив все остальное мимо ушей. — Я вижу прекрасное в твоей разрушительной ярости и страданиях ради высшей цели, в том, как эффектно и в то же время эффективно ты расправляешься с этими отвратительными созданиями. Я восхищен сочетанием в тебе беспощадности и необъяснимого стремления к самопожертвованию. Жаль, я не сумел бы сохранить все это, сделав из тебя шедевр. Ужасная потеря для мира искусства.       — Даже не представляю, как ты с этим справишься, — фыркает Себастьян.       Таких ебанутых комплиментов ему еще не делали, и слава, блядь, богу, или кто там за него в этом слетевшем с катушек мире. От Валентини ничего другого и не ждешь. Ему, кажется, просто нравится слушать собственный голос, разглагольствуя об искусстве или своей исключительности.       Снаружи коротко взвизгивает Пропащая. Ей вторит циркулярная пила.       Если кто-то вроде Стефано оказывается в участке и в конце концов попадает в допросную, только успевай записывать, и не забывай время от времени поглаживать его эго. Из членов банд и мелких преступников, бывает, слова не вытянешь, а маньяков со сдвигом по фазе не заткнешь, даже если захочешь. Они выкладывают на стол одну отвратительную карту за другой, жадно смотрят в лицо, ждут оценки, ждут, когда подтвердят, что их заметили и запомнят.       Одно, впрочем, не дает Себастьяну покоя.       Чертовы лепестки красных роз, подписи на полароидных снимках: «Улыбнись мне», «Жду тебя», долгий взгляд и укоряющее «Я мог бы обидеться», то, с какой гордостью Валентини провел его через целую выставку своих кошмарных творений — Стефано демонстрировал невесть с чего возникшую симпатию вполне доходчиво. При этом, все его жертвы мужского пола были просто и безыскусно застрелены или зарезаны одним молниеносным точным движением, и ни одна не осталась законсервированной во временном кармане обнаженной в откровенной позе. Стефано нападал на них неожиданно, фотографировал разлетевшиеся по воздуху мозги или брызги крови и уходил, довольствуясь этим. Женщинам же он уделял несравнимо больше времени и сил: убивал их со вкусом, продлевая агонию, затем выстраивал композицию, передвигая тела и их отделенные части, как детали от кукол, с места на место, украшал их цветами, делал множество снимков одной и той же женщины в разных образах и ракурсах. Своего ручного монстра в пуантах — невероятно жуткая хреновина — он называет «mia bella Obscura». Не то чтобы Себастьян знал итальянский, но эта фраза ему известна.       Центральными фигурами в инсталляциях Валентини всегда выступают женские тела в призывных сексуализированных позах. Однако на тех немногих развешанных по театру фотографиях, на которых были изображены мужчины, они, что интересно, остались не обезображены больным воображением Стефано. Он запечатлел мертвые, обреченные и испуганные взгляды, сильную, бугрящуюся мышцами спину и перерезанное горло, кровавый веер из брызнувших во все стороны мозгов агента, запрокинувшего голову, как в экстазе — по сравнению с женскими фотографиями эти, казалось, были изображены в моменте, не требующим особой подготовки. Стефано любовался мужественностью своих моделей при жизни и после смерти как есть, не испытывая потребности дополнить снимок каким-то сюрреалистичным сюжетом.       Но женщинам, чтобы стать красивее, в его понимании, недостаточно просто умереть. Они нуждаются в исправлении и доработке, и под руками Валентини теряют всякий человеческий облик вообще, получая, к примеру, букеты красных роз вместо голов, как на той колоссальных размеров изуверской скульптуре, подвешенной на тросах на первом этаже театра. «Перерождение». Четыре изломанных тела окружали женщину с замотанным окровавленной тряпкой лицом, а из спины, как продолжение лопаток, тянулись десятки человеческих рук, изображая крылья вознесенного ангела. Подол платья расширялся в огромный бутон, краями почти касающийся груды человеческих останков на полу. Увидев это, Себастьян не сдержал пораженного вздоха: «Нихрена ж себе», отступил на шаг и какое-то время не мог отвести глаз — настолько это была запредельная жуть, застывшая во времени и угрожающем молчании театра.       Себастьян вдруг подумал про внезапную, как снег на голову, «любовь с первого взгляда». Не приди они к соглашению, он, вполне возможно, превратился бы в героя одной из черно-белых фотографий или стал бы основной фигурой очередного ужасающего арт-объекта.       — Еще? — Валентини кивает на его бокал, лед в котором почти растаял.       — Хочешь меня споить?       Откровенно говоря, надо было остановиться на предыдущей порции, однако Себастьян не ощущает себя пьяным даже слегка. Может, привычка сказывается, а может, этот виски еще аукнется, когда придется уворачиваться от ножа Истерики или тех Пропащих, которые швыряются топорами. На то, что Стефано благородно прикроет ему спину, Себастьян и не рассчитывает.       — Подобные обвинения оскорбительны, — Валентини отпивает немного из своего бокала. — До сих пор я обходился своим обаянием.       Это уж точно. Неизвестно, сколько женщин повелись на его голубые глаза, когда оба еще были на месте, на ослепительную улыбку, все эти модные костюмы, идеально сидящие на идеальной фигуре, нарочито подчеркнутый итальянский акцент и безупречные манеры, создающие иллюзию безопасности. Сначала он помогал надевать пальто и открывал для них дверь машины, а потом выбрасывал в парке обезглавленное тело и честными глазами смотрел на полицейских: «Ужасное несчастье… Моя любимая модель…»       Прямо-таки убийственное обаяние.       Себастьян фыркает и достает новую сигарету. В руке Валентини тут же появляется зажигалка, но в этот раз Себастьян действует на опережение.       — Не-а, дай сюда, — он бесцеремонно выхватывает ее и на мгновение замирает — вдруг это было слишком панибратски, «грубо», как заметил бы Стефано, и сейчас в него за неимением ножа воткнут коктейльную трубочку, но тот, кажется, не возражает. Валентини хмыкает и пожимает плечами:       — Как будет угодно.       Прежде, чем закурить, Себастьян немного рассматривает зажигалку. Он ни разу не видел «Зиппо» такого цвета. Может, эту сделали на заказ. Темно-красная, цвета запекшейся крови, она могла бы принадлежать женщине, но надо признать — рукам Стефано, его красным перчаткам, она тоже подходит.       Гравировку Себастьян нащупывает раньше, чем успевает увидеть. На дне зажигалки выведена витиеватая «S» и дата — «04.2008». Краска на месте надписи затерта до серебристого металла многочисленными прикосновениями.       Здесь, очевидно, что-то личное. Лезть Валентини в душу, чтобы найти там самых жутких его демонов, нет ни малейшего желания, так что Себастьян закуривает, кладет зажигалку на стойку и поднимает глаза.       Внутренности словно стискивает ледяной кулак. Тлеющая сигарета падает на пол, оставляя за собой тонкий дымовой след, как сбитый самолет. Рука автоматически дергается к кобуре и там остается.       Не было ни шипящего звука телепортации, ни голубой вспышки, или Себастьян все благополучно прошляпил. Стефано вдруг обнаруживается на соседнем стуле — сидит боком, вытянув ноги, опасно близко. В его руках даже бокала нет, он безоружен, в отличие от Себастьяна, но ощущение — как перед грозой. Нет, хуже — как будто застрял в чистом поле, пока над головой гремит и сверкает. Деваться некуда, можно только ждать удара.       — Это был подарок, — не обращая внимания на его судорожное движение, говорит Стефано. Эта мягкая улыбка наверняка растопила не одно сердце, но здесь и сейчас она напрягает.       — Да? — Себастьян по привычке следит за его руками, хотя знает, что в случае чего не успеет отреагировать вовремя — останется только разбираться с последствиями. — От кого?       — От человека, который меня любил.       Себастьян удивленно моргает, недоверчиво глядя на Валентини.       Это правда? Или опять издевается?       — И где она сейчас?       — Он, — Стефано широко улыбается, глядя на его замешательство. — Остался в раскаленных песках Ирака. И в моей памяти, разумеется.       Валентини не выглядит скорбящим или хотя бы расстроенным неприятными воспоминаниями, поэтому первый порыв — выразить сожаление — кажется неуместным. Себастьян даже забывает про свой испуг, отпускает кобуру «Магнума».       — Я думал, твое обаяние распространяется только на женщин, — наконец осторожно произносит он.       — Потому что я убивал только их, по большей части? — усмехается Стефано. — Вокруг множество великолепных женщин, которые вдохновляли меня. Эмили была моей музой. Я боготворил ее. Мужчины, ради которых хочется создавать искусство, встречались, может быть, два или три раза за всю мою жизнь. Тот человек был одним из них.       — Ты убил его?       Стефано коротко смеется и отвечает не сразу. Его долгий пристальный взгляд ощущается как прикосновение горячей сухой ладони, и когда она касается правого плеча Себастьяна, зажившая рана словно оживает — жжется, ноет и болит. Прежде, чем успевает остановить себя, Себастьян потирает то место костяшками пальцев.       Стефано выдыхает чуть более шумно.       — Нет, — наконец говорит он и встает — очень аккуратно, словно боится спугнуть дикое животное. — Он стал моим первым шедевром.       Солдат на черно-белом снимке, который Себастьян нашел в театре. Валентини поймал в объектив его смерть.       Стефано делает шаг вперед и медленно поднимает руки, как будто показывая, что не опасен.       Вранье.       Себастьян чувствует, как внутри что-то мелко вибрирует от желания выхватить пистолет и ткнуть в лицо Валентини, оскалиться и зарычать, как пес. Все это явно не закончится ничем хорошим, только не с ним, и все же Себастьян не двигается.       Еще шаг, и Стефано останавливается практически между его разведенных колен.       Собственное заполошное сердцебиение оглушает.       Все так же неспешно Стефано подносит руку ко рту, зажимает край перчатки зубами и стягивает ее. Когда он кладет ее на стойку, на темно-красной коже отчетливо виден влажный след.       Одному богу известно, в чем Себастьян видит здесь связь, но внезапная догадка бьет под дых.       — Это ты оставлял мне патроны, — почему-то вполголоса произносит он, глядя на Стефано широко распахнутыми глазами. Тот и не пытается отрицать, и хорошо, а то иначе, кажется, Себастьян бы его ударил.       — Si, — довольно улыбается Валентини.       — И порох. И запчасти.       — Виновен по всем статьям. Надеюсь, пользоваться моим ножом тебе тоже нравится.       — Зачем? — почти шепотом выдыхает Себастьян. Стефано плавно наклоняется и, бросив на него вопросительный взгляд, медленно опускает руку на подлокотник стула.       — Мне показалось, это более уместно в нашей ситуации, чем коробка сигар или, скажем, бутылка «Макаллана». Какой здесь тебе от них прок?       Акцент становится заметнее, грубее; резче выделяется «р», слова обрываются шепотом.       Стефано пахнет дорогим лосьоном для бритья и сложносочиненным парфюмом. От Себастьяна разит дымом, кровью и порохом.       Он видит собственное отражение в глазу Валентини, когда тот наклоняется еще ближе. Дорогая кожа, свежесрезанные розы, сладкий алкогольный коктейль. «Магнум» ощущается тяжеленным, как кувалда, оттягивает пояс, но настойчивая мысль разрастается, набирает силу, занимает сознание целиком.       Что, если просто позволить этому случиться, посмотреть, что произойдет, если не предпринимать ничего? Если дать догореть этому бикфордову шнуру, насколько мощным будет взрыв?       Неужели тебе не любопытно, неужели не хочется узнать, что будет, если?       Он опасен, он чертов маньяк, ради бога, он мог бы убить Себастьяна быстрее, чем тот успел бы понять, что произошло. Он, блядь, заводится, видя, что затянувшаяся рана от его ножа до сих пор болит! Он натравил на Себастьяна Стража у мэрии и расставил вокруг свои камеры-ловушки, чтобы посмотреть, как Себастьян будет отбиваться от твари, заманивая ее во временные карманы и расстреливая в упор, он…       Но что он станет делать, если остаться и просто наблюдать?       Горячая ладонь ложится Себастьяну на щеку — обнаженная ладонь, он вдруг остро осознает это и вздрагивает, напряженно смотрит Стефано в лицо. Вот сейчас, сейчас по нему расползется паскудная ухмылка, обещающая жестокие игры и боль. Но Валентини только осторожно проводит по его скуле большим пальцем. Прикосновение мягкое и шероховатое, неожиданно приятное. Хочется прикрыть глаза и податься навстречу, прижаться, чтобы ощутить это полнее.       Когда к нему в последний раз вот так прикасались? Пожалуй, еще до «Маяка», а это было, господи, больше трех лет назад…       Ладонь смещается чуть ниже, пальцы ложатся под челюстью и слегка давят, тянут голову вверх. Себастьян поддается, успевает разглядеть в черном зеркале чужого зрачка собственное растерянное, испуганное лицо, а затем…       Затем Стефано целует его.       Себастьян забывает, как дышать, рефлекторно вскидывает руку и вцепляется в его рубашку, сминает пальцами голубую ткань.       Первое прикосновение почти невесомое. Стефано мягко касается губами, двигаясь неторопливо и неспешно, уговаривая не брыкаться, не ощетиниваться, как обычно, всеми стволами и лезвиями, распиханными по карманам, и только дождавшись судорожного хриплого вздоха, смелеет — прижимается плотнее, вынуждая шире приоткрыть рот, целует глубже, касается языком.       Себастьян закрывает глаза.       Он почти не отвечает — на самом деле, с трудом вспоминает, как это делается, но Стефано ничего не требует, не давит и не жадничает. Он слегка царапает подбородок Себастьяна совсем короткой щетиной и наверняка царапается сам, но не возражает, только дышит громче обычного. Себастьян ощущает слабый вкус его коктейля и собственных сигарет, чувствует, как ладонь Стефано соскальзывает ему на шею, и по спине от этого сбегают вниз горячие колкие мурашки. Сидеть становится неудобно, хочется шире развести ноги, а еще — разжать наконец, пальцы, судорожно стиснувшие рубашку Валентини, взять его за плечо и притянуть ближе к себе, чтобы удобнее было…       Откуда-то издалека долетает низкий гул, а затем весь бар вздрагивает, вибрирует, и сам воздух дрожит.       Горячее напряжение испаряется в момент, как разлитый спирт, и враз становится холоднее.       Они отстраняются одновременно. Себастьян хватается за пистолет и резко, до хруста в шее, оглядывается на дверь, с содроганием ожидая увидеть, что очередной кусок Юниона откололся и застыл посреди пустоты, в которой даже звезд нет — кусок с «Личным баром Дьявола» и этой дьявольски странной ситуацией, из которой непонятно теперь как выбираться.       Стефано убирает ладонь с его шеи, но все еще держится за подлокотник стула. Он моментально теряет всю томность и игривое настроение, чуть покачивается от тряски и настороженно смотрит в окно, будто к чему-то прислушиваясь. Себастьян слышит только крики переполошившихся Пропащих. Он смотрит на Валентини, тщетно ища ответы на все свои вопросы разом, но в конце концов не выдерживает и коротко спрашивает:       — Что?       Дрожь прекращается. Судя по всему, бар остался на месте.       — Полагаю, нам пора, — Стефано опускает взгляд, облизывает губы и усмехается. — Боюсь, мы и так слишком задержались.       Что верно то верно. Радуясь возможности временно выбросить из головы этот поцелуй — Иисус, Мария и ебучий сукин сын, какого хера это было? — Себастьян соскакивает со стула и хватает дробовик.       На губах все еще ощущается привкус коктейля Валентини, и если задержать дыхание, можно покатать на языке запах его духов.       Не-а. Себастьян обдумает это позже, когда они закончат с чертовым священником и он окажется в безопасности, с Лили. Еще будет время для рефлексии, если он вообще решится вернуться к тому, что произошло, а сейчас он должен сделать то, что умеет лучше всего — найти очередного сумасшедшего ублюдка и стрелять в него до тех пор, пока все не закончится.       Звучит как хренов отличный план.       Стефано надевает перчатку и застегивает пиджак с пугающе пустым лицом. Ни мягкой улыбки, ни смущающего любования — только ледяное спокойствие и какое-то мрачное предвкушение во взгляде. Он берет свою камеру — винтажный «Veritas» с громоздкой фотовспышкой (в гробу Себастьян ее видел, если честно), ласково оглаживает кнопку затвора и криво, зло, неприятно усмехается.       Себастьяна передергивает.       — Что он тебе сделал?       Валентини оборачивается и вопросительно вздергивает бровь.       — Теодор. За что ты хочешь его убить?       — Не люблю, когда меня держат за идиота, — акцент Стефано становится ярче, словно он перестает контролировать произношение. В отрывистом голосе ни намека на прежние мурлыкающие нотки. — Он манипулировал мной, использовал меня. В этот раз я позабочусь о том, чтобы не попасть под его влияние.       — Что, если ты не справишься? Не то чтобы я в тебе сомневался, но я видел, что он делает с людьми.       — Я надеялся, ты заступишься за меня. Не позволишь «Мёбиусу» и дальше использовать мое сознание и тело…       — Нет уж. Мы убиваем святошу и я ухожу вместе с дочерью, а ты забираешь Юнион себе. Мы договорились!       Если он сейчас начнет юлить и выдвигать новые условия, Себастьян не выдержит и одним точным выстрелом выбьет ему оставшийся глаз.       — Я всего лишь предположил, — Стефано разводит руками, ухмыляясь. — С моей стороны было неразумно надеяться на продолжение знакомства.       — Продолжение знакомства? Ты же не считаешь, что…       — Конечно, нет! Очень жаль, но что поделать. Достаточно и того, что ты больше не будешь мешать моему творчеству.       Хочется с чувством послать этого мудака нахрен.       Где он собирается брать материал для своего «творчества»? Все жители либо мертвы, либо превратились в чудовищ. Впрочем, это не его, Себастьяна, дело. Некоторыми вопросами, как он уже понял, лучше не задаваться.       Плечо дергает болью. Себастьян касается рукояти ножа, который ее оставил, и вдруг понимает, что должен кое-что сделать перед тем, как они уйдут.       — Эй! — пока не успел понять, насколько это безумная идея, и передумать, он выхватывает свой старый револьвер, злорадно усмехается, заметив, как напрягается Стефано, и бросает револьвер ему. Валентини, конечно, ловит, одной рукой, тут же проверяет магазин — полный. Он ничего не спрашивает, но смотрит так, что и без слов все ясно.       Это как сунуться лицом в печь — горячо и хочется отвернуться.       Себастьян заставляет себя смотреть прямо.       — Так будет честно, — он снова находит пальцами нож и про себя сокрушается: для пущего равновесия стоило бы прострелить Стефано плечо и только затем отдать револьвер, но хорошая мысль, как всегда, запаздывает. Не зная, что еще сказать, он произносит: — Юнион все равно ждет коллапс.       — Предоставь это мне, carino, — широко улыбнувшись, Стефано исчезает в голубой вспышке и, появившись за дверью, не спеша направляется прочь. Заметив его, Страж спрыгивает с крыши и одним размашистым движением срезает Пропащих с перекрестка, как газонокосилка — разросшуюся траву. По асфальту растекается кровь и мерзкая зеленая жижа. Валентини бросает в ту сторону короткий равнодушный взгляд и привычным движением головы поправляет челку.       — Что это значит? — выругавшись себе под нос, Себастьян окидывает бар прощальным цепким взглядом, чтобы убедиться, что ничего не забыл, и выбегает следом. — Эй, как это переводится?       — Быстрее, tesoro mio! — Стефано не замедляется и не оборачивается, уверенно шагая в сторону театра. — Мы теряем время.       — Да говори же ты по-английски! Иисус, Мария и ебучий сукин сын…