Вещи и люди

Скромный диванчик в кабинете лейтенанта повидал очень, очень многое, и хорошо, наверное, что был лишённой разума вещью — иначе бы свихнулся к чертям собачьим от всего пережитого. Начать хотя бы с того, как этот диван у него появился — уморительная, в самом деле, история. Не так уж сложно догадаться, что Цуруми не того полёта был птица, чтобы иметь собственный кабинет, но сам себя он считал много выше того положения, которое занимал, и был в своей самоуверенности весьма убедительным. Ну, ещё дураков не любил, а этого добра в армии, как известно, что говна за баней, пока с каждым поздороваешься, сам отупеешь. Иногда у лейтенанта натурально истерика начиналась после общения с некоторыми сослуживцами. В какой-то момент его терпение лопнуло — то ли кто-то пошутил неудачно, то ли просто разговоры работать мешали, сейчас уже и не вспомнишь, и он начал выбивать для себя отдельное помещение. Спустя некоторое время и одну малюсенькую взятку в виде иностранной керосиновой зажигалки у него получилось. По личному распоряжению одного падкого на лесть и подарки командира, кабинет ему всё-таки выделили, правда, в самой заднице штаба, но так было даже лучше: столовая находилась явно ближе, чем командование. Золотое правило воинского благополучия было соблюдено в идеальной пропорции. Кабинет был тесный, пыльный, весь какой-то скрипучий. Стул издавал звуки совершенно душераздирающие, у шкафа заедало всё, чему по конструкции положено было двигаться, но, как бы то ни было, даже такой кабинет считался победой одного конкретного разума над целой системой. К тому же, это очень помогало от мелких пакостников, которые ничего из себя не представляли и выживали единственно силой собственной подлости. Если учесть, сколько человек из офицерского состава лейтенанта недолюбливали, иметь материальное подтверждение высокопоставленного покровительства было не лишне. И всё бы ничего, но работы у лейтенанта стало на порядок больше. В отместку за выданную конуру его нагрузили так, что на работе он ночевал почти столько же, сколько на квартире. Предлог был самый благовидный, не отвертишься, и Цуруми пришлось помимо своих основных обязанностей заняться ещё и документами с хозчасти. Спать было некогда, но, что ещё хуже, негде. Очередная сидячая ночёвка закончилась для лейтенанта недельной болью в шее, и с тех пор началась очередная кровопролитная битва за удобство. Так или иначе, а у новой нагрузки по хозчасти нашлись свои плюсы. Диванчик, в итоге, обошёлся лейтенанту ещё дешевле, чем кабинет — три мешка казёного риса. Считай, бесплатно, не своё же отдал. Нет, Цуруми честно пытался добиться своего законными путями, не его вина, что на этих самых законных путях ноги переломать можно! Самая нелепая часть истории началась, когда кучка рядовых уже несла диван на новое место. Они попались на глаза майору, у которого на Цуруми была аллергия, по-другому такое отношение и не назовёшь. Выяснив, куда несут мебель, тот быстренько распорядился, мол, пока «этот чёрт вертлявый» бумагу ему лично не предъявит, диван будет стоять там, откуда его взяли. Лейтенант всё слышал и на чёрта вертлявого немного обиделся. Пока рядовые несли диван обратно, бумагу, как майор выразился, Цуруми сам себе написал и, похихикивая, печатью управляющего хозчастью завизировал. Тот по секрету передал её лейтенанту, как только он занялся их бюрократией, чтобы беспрепятственно лентяйничать целыми днями. К тому времени, как солдатики с виноватыми на всякий случай мордами стояли у Цуруми на пороге, тот от злорадства чуть ли не лопался. Послав рядовых обратно за диваном, сам направился к майору. Майор предсказуемо закапризничал. Заявил, будто оформлено неверно, и лично попёрся удостовериться, что диван понесли обратно. Вернувшись в кабинет, лейтенант невозмутимо сделал две копии распоряжения, просто переставив слова местами, и велел солдатам тащить диван куда положено. Такие несчастные глаза Цуруми видел в последний раз в маньчжурских полевых госпиталях, когда люди понимали, что на всю жизнь остались калеками, и невольно проникся. Вспомнились времена, когда он сам был желторотым новобранцем и вынужденно пресмыкался перед любой, даже самой ничтожной властью. Ситуация повторилась ровно четыре раза. Цуруми по кругу подсовывал майору одни и те же бумаги, чудом сдерживая ехидную ухмылочку. Майор, вероятно, так и гонял бы подозрительно повеселевших солдат, пока не осознал, что Цуруми хватит терпения шататься туда-сюда хоть до самой ночи, а у него самого уже возраст не тот, с этажа на этаж бегать. Потемнев лицом от досады, майор всё-таки сдался. Наверное, если бы он узнал, что рядовые по просьбе Цуруми несли диван только до ближайшего угла, и там ждали очередного витка противостояния, майора бы удар хватил. С тех пор диванчик, помимо основной своей функции, начал копить воспоминания, покрываясь различными пятнами, потёртостями, дырами и прочими неизбежными следами многолетнего пользования. Например, вот эти маленькие коричневато-бурые пятнышки у правого подлокотника были каплями крови одного рекрута. Он тогда прослужил в армии хорошо если месяц или полтора, не больше. Такой тупой был, что страшно — за языком вообще не следил, будто запасная жизнь в кармане. Однажды взял да и ляпнул при Огате, о чём некоторые за рюмочкой про его мать болтали. Может, и подговорил кто, дурака малолетнего, в конце концов, Огата никому не нравился, слишком уж он был себе на уме. От пацана Хякуноске оттаскивали трое, и спасло его только то, что среди снайперов мало тех, кто в полную силу тренируется для ближнего боя. Обоих привели к лейтенанту. Повезло, на самом деле, что он в тот день чуть ли не единственным начальником в штабе сидел. Перепуганный солдатик размазывал по морде кровавые сопли, щурился заплывающим глазом, Огата же... Ну, Огата просто был собой, хоть и бледный до того, что губы посинели, и ещё кулаки разбил чуть ли не до костей. Получили, разумеется, оба, по первое число. Огате дополнительно достался выговор с занесением в личное дело. Потом бумага, конечно же, потерялась, но совсем без неё нельзя было. Когда лейтенант ему об этом рассказал, новостям Огата в своей манере обрадовался, произошедшее из головы (наверное) выкинул, а у Цуруми от сердца отлегло. Ничего не поможет, если Хякуноске затаит обиду, а обижался он очень часто. Наверное, все снайперы такие — с мерзким характером, других не попадалось. Дождётся правильного момента, а потом нагадит так, что хоть плачь. Огата уже не раз такое проворачивал. На том их отношения и держались, что лейтенант не на секунду не забывал, с кем имеет дело. И такого, как Огата, не поймаешь ведь за руку, когда дерьма за шиворот навалит! Нет, не надо лейтенанту такого счастья. К тому же, чисто по-человечески Цуруми всё понимал - это ж какой дряни надо наговорить, что такой человек, как Огата, сорвался? Если бы хоть на минуту позже вмешались, солдатик поехал бы домой в сосновом ящике. И поделом было бы. Солдат тот, кстати, службу с тех пор нёс исправно. Полгода туалеты драил, а это кому угодно мозги на место поставит. Языком мести стал меньше, с товарищами не ругался, от работы не отлынивал. Говорили даже, что перед Огатой извинился, но в это, честно говоря, верилось слабо. Рядом с теми кровавыми пятнышками была россыпь мелких отверстий. Одно время Цуруми пристрастился к табаку, дымил сутки напролёт и дома, и на работе, пока до смерти не надоел запах, которым пропитывалось всё вокруг и сам лейтенант. В отдельном порядке начали раздражать эти вездесущие дырочки от горячего пепла. Бросил он так же легко, как и начал, но кашлять перестал ещё очень нескоро — больно крепкий табак покупал. Откуда взялось большое тёмное пятно на сидении посередине, лейтенант хорошо помнил. В тот раз, кажется, два с половиной года назад, полковника какого-то привозили, с большой ревизией. Делать этим штабным крысам нечего, вот они как говно в проруби по стране и мотаются, считал лейтенант. То, что сейчас он сам такая же штабная крыса, лейтенант благополучно игнорировал. Помогали бы ещё эти проверки против тех, кто воровал действительно масштабно. Полковник, помнится, даже выглядел, как редкостная гнида. Его, как водится, по злачным местам таскали до посинения. Цуруми, сколько бы не отнекивался, в результате вынужден был таскаться вместе со всеми, и в своём первом впечатлении только утвердился. Из-за этого бесился ещё сильнее, видя, куда уходят деньги, будто из собственного кармана за всё платил — бюджет такие гулянки жрали беспощадно. Полковник этот ещё очень уж девок любил, да помоложе... чересчур помоложе. Сразу всем об этом растрезвонил, будто бахвалился своими извращёнными вкусами. В местных борделях «помоложе» держали только как прислугу, но полковнику девку по вкусу всё же добыли. Цуруми стало по-настоящему тошно, когда он ту девчонку увидел. Она была ещё совсем дитя, неоформившийся росточек, пока лишь намёк на женщину, и до чего же нелепо смотрелись на ней белила! Будто что-то святое в грязи вываляли. И ведь не сделаешь ничего — Цуруми как никто другой знал, насколько безжалостно такие вот гниды забивают торчащие гвозди. Девочку было жалко, но себя было жальче. И всё равно было невероятно тяжело с вежливой улыбкой смотреть, как эта пьяная скотина, рожа красная, лоснится, будто салом намазали, сидит, тискает ребёнка за те места, которые хорошо если года через два вырастут, гогочет со своих же шуток, а старшие офицеры в это время перед ним лебезят кто во что горазд. Много было тех, кто отводил глаза, а толку-то? Лейтенант покосился на сидевшего рядом с ним Който Отоношина. Хотя такие посиделки были ему не по заслугам, из-за отца всякое начальство постоянно его приглашало. Цуруми никогда не спрашивал, но был уверен — Отоношину такие пьянки были как кость в горле, а от этой даже привычного к мерзостям лейтенанта коробило. Каким чудом хороший мальчик Който Отоношин терпел происходящее, чёрт его знает. Забегая вперёд, терпел он действительно чудом, а чудо — это всегда короткий миг, никак не целый вечер. Он и так продержался немыслимо долго. В какой-то момент Отоношин стиснул покрепче зубы и кулаки, и пересел к полковнику близко-близко. Начал нести всякую ахинею, но рассказывал интересно, с юмором, поневоле заслушаешься. Чаша у полковника благодаря Отоношину пустеть перестала вообще и очень скоро тот набрался до того, что вырубился на полуслове. Отоношин, не мешкая, решительно поволок прочь зарёванную девчонку. Лицо у него при этом было... сложное. Девчонка молча пошла за ним, только слёзы на кимоно капали, а лейтенант чуть душу небесам не отдал. Да быть того не может! Просто не может! После Цуруми было немного стыдно за то, о чём он тогда подумал. Утром Който ему рассказал: девчонку он прямо среди ночи увёл к каким-то знакомым отца, тем как раз на кухню требовались рабочие руки, и дал денег, чтобы не пропала, если что. После он ещё неделю таскался по борделям. Искал, где согласились продать ребёнка, а когда нашёл, пригрозил, что если там ещё хоть раз надумают детьми торговать, он им всем такую весёленькую жизнь устроит, мало не покажется. Цуруми не сомневался, что Който мог осуществить каждое из своих мрачных обещаний. Полковнику Отоношин пару дней спустя (нечаянно, разумеется) опрокинул на брюки целый чайник чёрного чая. Тот как раз в кабинете у лейтенанта рассиживал, на том самом диване, притворялся, что, не страдает от похмелья и всецело увлечён бюджетами пятилетней давности. Перед этим Отоношин ещё проверил незаметно, достаточно ли чай горячий. Орал полковник как резаный, а Който ивинялся так искренне, что даже мёртвого бы проняло. Благодаря отцовским связям для Който ситуация не возымела никаких последствий — случайность же. Тем временем, ожог у полковника оказался серьёзный, в перспективе с пожизненными проблемами для мужского здоровья. Цуруми был восхищён. С яйцами у нас хороший мальчик, подумал он и сделал себе мысленную заметку: никому не позволять доводить Отоношина до ручки. У левого подлокотника на многострадальном диване было несколько пятен, не крупных, но очень заметных. Туда лейтенант периодически ронял куски жирных жареных лепёшек. То есть, это здесь, в Японии, их называли лепёшки, на самом деле это были «пирожки». В России он распробовал один рецепт, когда сдобное тесто начиняли мелко резаным луком и варёными яйцами. Со временем вкус угощения из памяти почти стёрся, но тут какой-то лавочник решил поэкспериментировать с начинками. Лейтенант учуял знакомый запах, ещё когда лавка даже в поле зрения не показалась. Купил сразу шесть штук, три съел прямо на ходу. Пирожки приятно согрели руки, желудок и сердце. Он до сих пор покупал их почти каждое утро, и обоснованно подозревал, что их продолжают жарить только из-за него. Всё-таки, несколько лет уже прошло, меню у лавки поменялось очень сильно. Было на диване ещё одно пятно, которое, наверное, смог бы узнать любой мужчина, если бы увидел, но то было в таком месте, что если не присматриваться, и не заметишь. Лейтенант иногда удивлялся, что такое пятно только одно. И иногда задавался вопросом, как человек может производить такое количество эякулята и при этом не сдохнуть от обезвоживания. Усами Токисиге был той ещё ошибкой природы. Взять хотя бы эту его насквозь больную влюблённость. Лейтенант частенько не знал, что с ней делать. Обычные люди ранились такими чувствами сами, но Усами, когда вожжа под хвост попадала, разрушал и себя, и всё вокруг себя, не задумываясь о последствиях, и это было проблемой. Очень серьёзной проблемой, вообще-то. Если учесть, как мало для него стоила человеческая жизнь — сущая катастрофа. Если бы в какой-то момент Усами не решил, что ему мало, и он хочет своё божество целиком, лейтенант, возможно, так и не смог бы надеть на эту бешеную суку ошейник. Хорошо, что сука сама принесла ему всё необходимое, в зубах, восторженно виляя при этом хвостом, и чуть ли не обмочилась в экстазе, когда Цуруми согласился принять предложенное. Вечер, когда это произошло между ними впервые, лейтенант вспоминать не любил, как не любил вспоминать каждый из моментов, когда был растерян, напуган, и не знал, как поступить. В принципе, так было всегда, когда Усами начинал исполнять. Смешно, конечно: у лейтенанта в подарок от китайцев осталась тяжёлая контузия, но с головой проблем всё равно было меньше. Цуруми частенько продолжал засиживаться допоздна, хотя давным-давно приноровился к своей огромной повседневной нагрузке. Армейская бюрократическая махина была раздута непомерно, и стабильно в конце квартала на каждого, кто имел хоть какое-то отношение к бюджету, хозяйственным вопросам, и особенно к снабжению, валилась тонна бесконечной бумажной волокиты. Темнота за окном явственно намекала, что, скорее всего, снова придётся ночевать на работе, но лейтенант принимал этот факт стоически. Не в первый раз, в конце концов. Он настолько погрузился в бумажкоперекладывание, что не сразу услышал стук в дверь. Когда услышал, пару секунд раздумывал — прикинуться, что он уже ушёл, лишь бы его не отвлекали, казалось хорошей идеей, но ровно до того момента, как он сообразил, что визитёр видел свет, льющийся из щели под дверью. - Войдите, - каркнул лейтенант, по-новой закопавшись в очередную накладную. От цифр тошнило уже не фигурально выражаясь, но если его решили побеспокоить из-за какой-то ерунды, он три шкуры с этих дармоедов спустит. Дверь открылась, по полу заскрипели солдатские сапоги, а потом в нос ударил тяжёлый запах перегара и на бумаги грохнулась до последнего заусенца знакомая ладонь. Ну, допустим, подумал Цуруми, и поднял глаза. Усами, очевидно, был пьян. Не критично, но достаточно, чтобы ему показалось нормальным переться в штаб в такое время. Как его вообще пропустили? - Лейтенант, - прошептал Усами и улыбнулся так, как улыбался только ему одному. - Мой командир. - Ты что-то хотел? - устало поинтересовался Цуруми. Усами глупо хихикнул. Пошатываясь, обошёл рабочий стол, бухнулся на колени, неловко задев локтем столешницу. - Мой командир, - сказал он и положил лейтенанту на бедро обе руки. Руки были горячие, как угли. - Мой командир! Ну, посмотрите же на меня! - Смотрю, смотрю, - обречённо согласился Цуруми. Подобное случалось не в первый раз. Когда Токисиге выпивал лишнего, то мог начать виснуть на нём даже на людях. Спасибо, что при посторонних ему в любом состоянии хватало ума оставаться в рамках приличия. У него хорошо получалось делать вид, будто не происходит ничего необычного, мол, перепил парень, с кем не бывает? Из своих все знали, что их знакомство очень давнее, и в поведении Токисиге ничего, о чём можно было бы посплетничать, не замечали. Или не хотели замечать — лейтенанта устраивали оба варианта. Наедине же Усами плевать хотел и на приличия, и на субординацию, и — отдельно — на здравый смысл. Временами даже без алкогольного оправдания он становился самой назойливой прилипалой в мире, пока не получал желаемое количество внимания. Ни тот, ни другой уже не помнили, когда подобное стало для них нормальным, как-то само собой получилось. Обычно Токисиге хватало самой элементарной ласки, и иногда, если было подходящее настроение, Цуруми даже нравилось его тискать. Однажды, правда, когда Усами напился сильнее обычного, то устроил довольно-таки жуткую истерику, и тот факт, что у этой сцены не было свидетелей, Цуруми расценивал не иначе как божью подачку. Как говорится, сплетни живут семьдесят пять дней, но чтобы уничтожить чью-то репутацию, хватит и одного — многократно проверенный опыт, который лейтенант предпочитал не подтверждать собственным примером. Они тогда до самой ночи бесцельно шатались от одного питейного заведения до другого, вели разговоры ни о чём и просто хорошо проводили время. Цуруми понял, что его спутник перебрал, когда Токисиге, нахально скалясь, ляпнул что-то невыносимо скабрёзное о том, как им следовало бы закончить вечер. До этого он ни разу не озвучивал подобное в таком тоне, а тут будто храброй воды перепил. Лейтенант, которого аж передёрнуло, в ответ заявил, что с такими вот пьяными предложениями — до ближайшего свинарника, и что тогда началось... Во-первых, Токисиге уродливо разрыдался, во-вторых, начал пороть всякую чушь. Много чего тогда наговорил. Лейтенант мог только молчаливо ужасаться тому, что этот засранец таил в своём сердце. Угрозы прикончить каждого, кто в сторону Цуруми даже просто «посмотрит», а потом и себя, были, наверное, самым безобидным из услышанного. Когда крики окончательно его утомили, лейтенант отопнул Усами в ближайшую лужу, понадеявшись, что холодная вода поможет это прекратить, или у него хотя бы появится время сбежать куда подальше.Усами продолжил рыдать в луже, правда, уже молча, и очень скоро затих. Цуруми пришлось проверять, не захлебнулся ли он, и, когда выяснилось, что тот всего лишь навсего в отключке, из лужи выволок, правда, только наполовину - от усилия внаклон разболелась голова. Так он его и оставил, наполовину в луже, в какой-то подворотне. Самая ироничная деталь заключалась в том, что до свинарника оставалось буквально полквартала. Самую малость не дотерпел, пофыркивал лейтенант по дороге домой. Усами пришёл к нему только через два дня, поразительно виноватый для человека, которым был. Извинялся чуть ли не в слезах. Лейтенанту было, в общем-то, всё равно, но он сделал вид, что ему надо хорошенько подумать. После Токисиге полгода ходил как шёлковый. ...В общем, Цуруми если и напрягся, то совсем чуть-чуть. За исключением той истерики, Токисиге практически не доставлял проблем. Тот улыбался нежной улыбкой маньяка, глядя на лейтенанта снизу вверх. Его ладони еле заметно поглаживали чужое бедро, взгляд был мечтательным и слегка игривым, и Цуруми легко решил, что в этот раз можно выдать немного поощрения. Очень важно держать псину сытой. Лейтенант отодвинулся от стола и развернул стул лицом к Токисиге. Тот сразу же подполз вплотную, едва не уткнувшись лицом Цуруми в пах. Руки он убрал, смирно сложив их на своих коленках, но взамен прижался к облюбованному бедру уже щекой, блаженно зажмурившись, без малейшего стеснения наслаждаясь происходящим. Лейтенант коротко огладил короткий ёжик волос. - И что был за повод? - спросил он, усмехнувшись. - Не было повода, - пробормотал Усами, не открывая глаз. - Надо было отказаться, наверное? - Но ты не отказался. - Но я не отказался, - покаялся Усами с уморительной серьёзностью. - Понятно, - вздохнул Цуруми. - От тебя разит, будто ты целую бочку вылакал. Если хочешь, можешь лечь здесь, на диване. - Можно мне остаться так? - прошептал Токисиге и прижался губами к плотной ткани форменных брюк. - Мне надо работать, - ответил лейтенант, с некоторым усилием заставив голос звучать мягко. - Пожалуйста, - выдохнул Усами и всё же открыл глаза. Взгляд у него был влюблённый и откровенно больной. Это было что-то новенькое. Обычно он отстранялся по первому требованию. ...и тогда лейтенант совершил первую критическую ошибку. Смалодушничал, поленился. Захотелось, видите ли, передохнуть от работы. - Если ты просишь, то ладно, но не долго, - сказал Цуруми и ещё раз погладил Токисиге по голове. Коротенькие жёсткие волосы приятно покалывали ладонь и в чём-то действительно напоминали ежиные иголки. Руку его Усами перехватил и вжался в неё всем лицом, не целуя даже, просто прижимаясь. Дышал он при этом тяжело и прерывисто, явно переживая нечто огромное и, наверное, пугающее в своей силе. - Я люблю вас, - сообщил он, слегка задыхаясь, когда переместил чужую ладонь себе на щёку. - Больше всего в мире. - Я знаю, - улыбнулся Цуруми. - Я очень ценю это. - Не знаете, - покачал Усами головой. - Я бы умер за вас. И, возможно, когда-нибудь тебе придётся, подумал лейтенант, но вслух, разумеется, ничего не сказал. Вместо ответа он дотронулся большим пальцем до одной из приметных родинок и зачем-то надавил на неё, будто хотел расплющить, как какого-то мелкого жучка. - Мой командир, - подал голос Усами некоторое время спустя. Пауза не успела стать неловкой, но всё равно странно затянулась. Цуруми всё это время бездумно теребил пальцем родинку. Какая же всё-таки приметная деталь, эти парные отметины. Делают лицо каким-то невинным. Он вопросительно вскинул подбородок, молча прося продолжить. Токисиге подался к нему вплотную и одним отчаянным рывком обхватил лейтенанта за пояс, сжимая в медвежьих объятиях. Обнаглевшая морда его при этом расположилась точно на причинном месте. Цуруми пришлось огромным волевым усилием подавить первую реакцию: сначала он просто испугался резкого движения, но уже через мгновение на смену обычному испугу пришёл полноценный, осмысленный страх. Он буквально всем своим нутром ощутил, что теряет контроль над ситуацией, и от этого ему стало не по себе. Он попытался за плечи отстранить потерявшего всякий стыд подчинённого, но тот вцепился в него клещом. И тогда Цуруми совершил вторую критическую ошибку. Надо было настоять на своём. Надо было во что бы то ни стало отлепить эту ходячую проблему от себя, дать по морде, да хоть шею свернуть! Знал же ведь, что тут не то что палец в рот не клади, тут в принципе за конечностями очень внимательно следить надо. На что понадеялся? Чего ожидал от конченого психа, благородства? ...Пускай в итоге всё обернулось в его пользу и тем, что он тогда поддался, лейтенант был доволен, непосредственно в моменте ему пришлось нелегко. - Отпусти, - как мог твёрдо попросил - пока просто попросил - Цуруми. - Сейчас же. - Нет. - Что? - Нет, - повторил Усами громче, хотя звучало всё равно невнятно. Трудно сохранить хорошую дикцию, когда ты пьяный, а твой рот от чьего-то члена отделяет только два слоя ткани. - Я ни за что вас не отпущу. Я люблю вас, как вы не понимаете? - Я понимаю, - как мог спокойно ответил лейтенант. - Но ты должен меня отпустить. - Нет! - практически выкрикнул Усами. - Я бы жизнь за вас отдал, а вы столько лет меня... Ни туда, ни сюда! Я ведь только и могу, что смотреть на вас! - Он громко всхлипнул. - Вы просто не представляете, что это такое, всегда только смотреть! Лейтенанту вспомнились кошки и курицы. Те самые, которых целый месяц находили по всей родной деревне Токисиге. Задушенные, изрезанные, с переломанными костями. Тогда деревенские сильно перепугались. Незадолго до того, как нашли первую жертву, Токисиге признался лейтенанту в своих чувствах. Ему тогда было всего ничего, и Цуруми подумал, что это мимолётная детская увлечённость, какая бывает у каждого ребёнка с определёнными наклонностями. Когда Усами получил в ответ бесконечно вежливое, но непоколебимое "поговорим об этом, когда ты станешь взрослым", то горевал совсем не так, как это делают дети, не получившие желаемого. Потом были кошки. И куры. Двенадцать замученных до смерти маленьких трупов. Ведь чувствовалось же, ещё тогда, годы назад, что с этим ребёнком что-то не так! Ещё до того, как он на глазах Цуруми безжалостно убил того мальчика. Возможно, додумайся тогда лейтенант, на чьей совести те несчастные кошки, то в будущем пересмотрел бы своё решение. Бешеной суке в конечном счёте никто не указ. Честное слово, каким же дураком он был, если верил, что подобного эпизода между ними не случится! Что какое-то там уважение способно пересилить одержимость! Дурак, как есть дурак. Усами Токисиге никогда не был из тех, кто просто орёт и плачет. Будто такого, как он, мог изменить сон в луже. - Ты хочешь не только смотреть? - не без труда удерживая тон ровным, спросил Цуруми. - Все на вас смотрят, - Токисиге всё-таки разжал свои стальные объятия. Поднял раскрасневшееся лицо, стиснул пальцами ткань кителя на груди лейтенанта, потянул на себя, вынуждая его наклониться. - Я не хочу, как все. Я больше не могу, как все! По вам кто только не сохнет! Никто из них не знает вас так, как знаю я! Никто из них не любит вас так, как люблю я! Последние слова он крикнул так громко, что у Цуруми зазвенело в ушах. После - заплакал, глядя ему в глаза, и было в этих его слезах нечто такое, от чего лейтенанта пробрало уже ледяной окопной жутью, когда сама жизнь стоит на кону. Усами Токисиге, очевидно, был в отчаянии, и могло ли произойти что-то хуже? Существовало ли что-то, что могло быть хуже, чем Усами Токисиге, достигший отчаяния?! Лейтенант потерянно наблюдал, как крупные слёзы катятся по щекам с дурацкими родинками, и не имел ни малейшего понятия, что ему делать. ...не надо им было становится сообщниками. Цуруми ни разу в жизни не жалел так сильно буквально о каждом решении, принятом относительно человека. - Это я убил Того Кёхея, - выдал вдруг Усами. Лейтенант крупно вздрогнул. - Расскажи. - Контуженый инвалид! Башка дырявая! - кривляясь и передразнивая, ответил Усами. - Безмозглым вас назвал, представляете?! Сучий выблядок! - выплюнул он с отвращением. Он сердито насупился и вытер слёзы кулаками, как дитя. Лейтенант поспешил воспользоваться возможностью, и постарался хоть немного отодвинуться, чтобы в случае чего иметь возможность подняться на ноги, но не успел. Жадные руки снова оказались у него на бёдрах, и в этот раз он чувствовал, как острые ногти дерут плотные брючины. Усами вперился в него взглядом фанатика. - Я сломал ему шею. Труп выкинул в сортир. Там ему самое место. Не было никакого дезертирства, понимаете? Он не дезертир. Он покойник. - А ты всё так же стоишь на страже моей чести, - вздохнул Цуруми. Понятно теперь, почему Того не смогли найти. - Кто, если не я? - шмыгнул носом Токисиге и понуро опустил голову. В кабинете повисла гробовая тишина. Лейтенант молча ждал, что произойдёт дальше, но, видимо, нервничал сильнее, чем ему самому казалось, и пропустил момент, когда чужие ладони забрались под китель и начали расстёгивать ремень. - Хотя бы раз, - вышептал Усами, вскинув на него умоляющие заплаканные глаза. - Хотя бы раз, пожалуйста... Токуширо, пожалуйста, хотя бы раз! Я знаю, что делать, вам точно понравится! После хоть застрелите, но хотя бы раз... Хотя бы один-единственный раз! Он и до этого обращался к лейтенанту по имени, но привыкнуть возможности не было. Цуруми старался не допускать лишней интимности в их отношениях. Достарался. Усами Токисиге был незаменим. Из всей дивизии в нём одном сочеталось всё, что Цуруми было нужно. Извращённый, подвижный ум, прекрасная подготовка, не уникальные, но крайне высокие навыки, но главное - преданность, исходившая из самой глубины его естества. Любовь, которую он жаждал подарить, была такой же частью его самого, как жестокость, как способность наслаждаться чужими страданиями. Он буквально рос с этой любовью. Он был единственным, в отношении кого лейтенант не рассматривал вариант с предательством. Как бы то ни было, Усами переживёт отказ, но что будет после? Не сделает ли он какую-то... глупость? О, небеса. В тот момент, когда лейтенант понял, что потерять этого своего солдата не готов ни в каком из смыслов, к нему пришло усталое смирение. Так решиться было немного проще. По крайней мере, у него оставалась возможность пережить эту метаморфозу их связи на своих условиях. Была у лейтенанта одна догадка, проверить которую до этого не было способа. Если он окажется прав, может, им действительно стоит перевести отношения в такую плоскость. Цуруми всегда был человеком широких взглядов и по-полной использовал любые имеющиеся ресурсы. Если он прав, то получит не просто преданную, а способную на любое безумство, на самое глубокое самопожертвование суку, у которой нет ни чести, ни морали, ни принципов, и у которой в жизни только одна цель: служить. - Хочешь сделать мне приятно, стало быть? Хочешь побыть хорошим мальчиком? - усмехнулся Цуруми, монотонно разминая характерно занывшую переносицу. Токисиге издал странный звук, нечто среднее между восторженным аханьем и скулежом, а после лейтенанту в свободную руку легко что-то продолговатое и жёсткое, кажется, кожаное. Ремень? Лейтенант прекратил мусолить переносицу и посмотрел на то, что ему подсунули. Точно, ремень. Один конец лежал у лейтенанта в руке, а другой был затянут у Токисиге на шее. Впечатляющая, однако, скорость. - Я хочу, - задыхаясь от избытка чувств, ответил Усами. Его слегка трясло. - Я буду не просто хорошим мальчиком, я буду самым лучшим, самым послушным! - И чтобы доказать это, хороший мальчик отдал мне свой поводок? - улыбнулся лейтенант. Облегчение от того, что он был прав, и что Усами хотел подчиняться ему в каждом из смыслов этого слова, существенно улучшило его настроение, аж голова болеть перестала. Всё произойдёт на его условиях. Усами кивнул раз десять подряд. - Пожалуйста, позвольте мне, - пролепетал Токисиге, и принялся активно шерудить у лейтенанта под кителем, расстёгивая его ремень и штаны. - Я хорошо постараюсь, обещаю, вам понравится, вы ни о чём не пожалеете! - Не сомневаюсь, - кивнул Цуруми с важным видом. Его вполне искренне умиляло то, как у Усами дрожали от волнения руки и голос. Пока тот возился, он накрутил "поводок" на ладонь, так, что петля на чужой шее затянулась до того, что над ней проступила краснота. Усами, кажется, завёлся от этого ещё сильнее, потому что движения стали совсем дёргаными. Не сдержавшись, тот прижался приоткрытым ртом к показавшемуся в треугольнике расстёгнутой ширинки белью и, обдавая открывшиеся виды тяжёлым дыханием, потёрся носом по отчётливо проступающим под тканью очертаниям члена. Высунул язык, повторил движение уже с ним, потом ещё раз, и ещё, а после и вовсе на какое-то время замер, вжавшись в пах лейтенанта лицом. - Я так счастлив, - прошептал он, когда поднял на Цуруми взгляд. - Тогда самое время осчастливить и меня, - отозвался уже слегка разомлевший лейтенант, в очередной раз за вечер погладив его по голове. - Ты обещал постараться, помнишь? Не подведи. Усами после этих слов на пару секунд впал в ступор, после чего закрыл глаза, прикусил нижнюю губу и выдал такой довольный стон, будто "постараться" собрались над ним. За дело он взялся основательно. Явно опасался сделать что-то не так и потому осторожничал, но так было даже лучше. Цуруми, как и все остальные, периодически шлялся по продажным девкам, и одному только богу известно, как его коробило от их многоопытной техничности. Их равнодушие не ранило, но напоминало о том, что чего он был лишён. То, что делал Усами, делалось из любви. Это сквозило в каждом движении, читалось по глазам, которые он то и дело вскидывал, чтобы посмотреть, как лейтенант реагирует. Реагировал тот положительно. Где Токисиге так наловчился обрабатывать члены, история умалчивала, но он был хорош, не соврал. Начал с невесомых, дразнящих поцелуев, продолжил уже языком, пока не добился просто каменной эрекции. Время от времени вспоминал про мошонку, и по очереди посасывал яйца, прокатывал их по бархатистой спинке языка, буквально на секунду цеплял зубами, когда выпускал изо рта, и от этих ощущений дух захватывало. Цуруми чувствовал, как с каждой минутой всё слабее становятся колени, как пониже живота всё наливается тягучей томностью, и как-то незаметно для себя уверился в правильности выбранного решения. Когда Усами наконец-то решил продемонстрировать ему возможности своей глотки, всё стало ещё лучше. Он издавал множество различных звуков. Влажное хлюпанье, стоны, причмокивание — целая симфония. Удивило не столько отсутствие рвотного рефлекса, сколько то, что ему удавалась сохранять относительно ровное дыхание — и это с ремнём шее! Не зря, всё-таки, столько лет в додзё бывал чаще, чем дома. Дыхание самого лейтенанта сбилось уже давно и основательно. Оргазм зрел постепенно, в самом правильном темпе из возможных, и когда Цуруми почувствовал, как промежность затапливает пульсирующей волной жара, не выдержал и сдавленно охнул. Ему очень давно не было так хорошо. Усами проглотил всё без остатка, после чего поднял на лейтенанта сияющие чистым безумием глаза и пошлым звуком выпустил его пенис изо рта. Цуруми поспешил ослабить ремень, но совсем его снять не успел. Токисиге раскашлялся после первого же глубокого вдоха. Цепляясь за колени Цуруми, он всё кашлял и кашлял, как спасённый в последний момент утопающий, в промежутках между спазмами лихорадочно хватал ртом воздух, страшно хрипел, и никак не мог перестать. Всё это время лейтенант едва ли осознанно придерживал его за плечи. На то, чтобы прийти в норму, Усами потребовалось не меньше пяти минут. Очень своевременно — лейтенант как раз подумывал плюнуть на репутацию и бежать за помощью. - Ты в порядке? - спросил Цуруми, с некоторым удивлением отмечая, что и правда заволновался. - Позвать врача? - Нет, - просипел Усами, стягивая ремень через голову. Лейтенанту стало немного не по себе, когда он увидел багровую полосу на его шее. В некоторых местах необработанные кожаные края врезались настолько глубоко в плоть, что сорвали кожу. Ещё и сосуды в глазах полопались. Из-за этого Усами походил на кролика как никогда сильно. - Не надо врача, всё хорошо. - Мне кажется, тебе стоит прилечь, - мягко заметил Цуруми. - Вид у тебя, прямо говоря, нездоровый. - Я в порядке, - помотал Токисиге головой, но, судя по тому, как его повело от этого жеста, он бессовестно врал. - Считай это приказом командира, - вздохнул лейтенант. Он привёл себя в подобающий вид и встал, за локоть утягивая Усами вверх. На ногах тот держался неуверенно, его шатало, хотя действие алкоголя уже прошло. Цуруми пришлось подхватить его, когда того качнуло с такой силой, что он чуть не завалился на спину. Некоторое время они стояли, молча прижавшись друг другу. От Усами жарило, как от печки. Он обнял лейтенанта за шею, беспомощно повиснув на нём. - Идти можешь? - поинтересовался лейтенант. - Да, - еле слышно отозвался Токисиге. - Вы... - Я помогу, - заверил его Цуруми. Они медленно двинулись в сторону дивана. Усами рухнул на сиденье, как подстреленный и, путаясь в пальцах, принялся расстёгивать пуговицы на кителе. - Жарко, - зачем-то сообщил он. - Да, душновато здесь, - согласился лейтенант. - Открыть окно? - Вам никогда не хотелось меня выпороть? Цуруми буквально застыл на месте. На то, чтобы переварить услышанное, ему потребовалось время и определённое мыслительное усилие. Токисиге успел стянуть с себя китель и остался в одной рубашке. Оказалось, рукава у него были закатаны выше локтей и почему-то именно эта деталь помогла лейтенанту прийти в чувство. Было в этом нечто очень мальчишеское, вот так исподтишка пренебрегать уставом. Лейтенант хмыкнул и сел рядом с Токисиге, откинулся на спинку дивана, закинул ногу на ногу. Сцепил пальцы в замок. Что ж, пусть будет так. Воображаемый поводок лежал в руке с каждой минутой всё надёжнее и крепче. - Хотелось, и не раз. Намного чаще, чем ты думаешь, - ответил он, абсолютно, между прочим, честно.