небо в сахарной вате. /// cotton candy sky.

Лес гудел прохладой и потаённой в гуще сосновых лап жизнью. Химено тащила его за собой, сжимая его ладонь в своей. Аки не сопротивлялся, покорно поспевая за ней. Они вышли на поляну, густо усеянную свежей травой. Кроссовки промокли от росы, алмазами покрывавшей высокие стебли. Голову вскружило от запахов, переполняющих воздух. Горло сжимается от долгого поспешного полубега. — Ну же. Присядь. — Химено усаживается на землю. Её тело теряется в травах. Синева глаз добродушно отливает золотом заходящего солнца, пародируя небольшое светило вдали с невинностью. Аки садится. Поле охватывает его колосистыми объятиями, баюкая. Воздух становится свежим, сам по себе с удовольствием толкается в лёгкие, набиваясь до упора. Верхушек леса вдали не видно. Только безразмерный кусок неба над головой — голубого с мыльными разводами облаков. Солнце прячется сбоку, покрывая позолотой окрестности. — Странно ведь, правда? — спрашивает Химено, двигаясь ближе. — Что? — Курить совсем не хочется. Аки и не задумывался об этом. Он пожимает плечами, провожая взглядом мохнатого, рыжего в чёрную полосу шмеля, совсем неуклюжего и толстого, басовито урчащего. — Ну да. — соглашается он. — Надо почаще ходить сюда после всего этого демонического дерьма, — заключает Химено, вытягивая руки назад, откидываясь на них. — Просто отдыхать. Аки находится в прострации и кивает. Недолго наблюдает за напарницей, следуя взглядом за задумчивой линией тонких губ, частыми взмахами чёрных ресниц, за небрежными волнами коротких волос, ласкаемых прохладой. Взгляд невольно опускается ниже, бегло пробегаясь по плавному взъёму пышных грудей, вздымающихся в аккурат во время её дыхания, по слегка помятой форме и явно в спешке неглаженным брюкам. На белой рубашке размыты пятна демонической крови. Химено была целёхонька. Аки отделался парой ссадин на руках и лице. Юноша смущённо ведёт кончиками пальцев до запястья по верху травинок. Щекотно. Он не знал, чем себя занять. Он не привык расслабляться. Аки хотелось курить. Хотя бы одну, на несколько минут. Пригубить, повтягивать дым и проклять Химено за то, что пристрастила его к курению. Как сейчас помнит — она, ещё с ясными двумя глазами, вьющимися до плеч волосами и большей невинностью во взгляде тянет к нему сигарету, зажав между тонких пальцев. Перед ними пылает в чашках рамен, от которого уже чешутся зубы, горит рот и стынет душа. — Попробуй, а. Всего одну. — прячет взгляд за ресницами, а губы плавятся в ухмылке. Томно, или просто устало щемит в щёлки глаза, соблазняя на авантюру без пяти минут совершеннолетнего Аки. Парень морщился тогда, и сейчас тоже, потому что трава оказывается между его пальцев сжатой. Пачка притягательно выступает чёткими линиями в его кармане, остаётся только достать и поджечь. Химено почти что уже лежит, утонув в объятиях поляны, тихо, с передышками рассказывая о всякой чепухе, даже не дожидаясь от Аки ответа, или отзывчивости. Она ведь совсем одна жила. Возраст у неё был такой, когда уже многие женщины ходили замужние. А она отдалась работе. И впрочем жила тоже там. Если не охотилась на демонов, то перебирала бумажную волокиту, под конец дня в небольшом раздражении посылая всех и вся. И всё же, где-то в глубине её единственного, чёрт возьми, глаза, в грустной нежности отливающем бежевым она была безудержно одинока. Перед глазами её стояли могильные холмы прошлых напарников, и по всем она скорбила. Аки знал, что могилки никогда не пустовали. На каждой лежало по букету ласковых снежно-молочных белых лилий в шелестящей обёртке. Лежали до тех пор, пока не наступало время завять, пока их не склевали и не распотрошили вороны — вечные спутники каменных надгробий, или пока не наступали холода, и снег не покрывал всё вокруг, усыпляя покойников, погребённых в холодной, промозглой почве. Аки знал, что он был единственным чем-то особенным для Химено. Она писала про него в письмах своей семье, украдкой пряча улыбку в кулак сжатой ладони, которым она придерживала подбородок, она звала его в свободное от работы время по барам и втайне мечтала, что бы находящиеся там думали, что они пара, она явно наслаждалась одним его присутствием, даже когда он колюче и клинически отстранялся при её попытках приобнять его, или по пьяни расцеловать. Он не разделял это. Просто не мог. — Уходи с этой чёртовой работы. — Не могу. — Я знаю. Но пожалуйста. Химено замолкает. Она недолго шевелит плотно сжатыми губами, после проводя по ним языком. — Ради меня. Она прощупывает почву. В её голосе слышна тоска. Надежда. Отчаяние. Аки хмурится. Химено придвигается настолько близко, насколько может. Она сидит перед ним на коленях и аккуратно валит на траву. Аки задыхается. Роса плачет по лицу, холодит затылок. Напарница ложится рядом, прильнув к его плечу. — Ты мне нравишься, Аки. Небо растекается персиковым цветом, сгорая где-то на краю горизонта тёмно-синим. Сердце Химено стучит, ударяясь о плечо юноши. — Пообещай, что ты не умрёшь раньше, чем я. Аки молчит. Химено шумно прочищает горло, на секунду замирая и опускаясь по голову в полотно трав. Она закрывает глаз и безмятежный вздох испускается с её губ. Под нижним веком стынет мокрота и Аки думает, что это роса течёт по её лицу, стекая по бледным щекам. Она слабо улыбается. — Мы ещё долго пробудем в паре вместе. Вот увидишь. Она не знала, говорит это себе, или ему. Аки молчит и наконец слыша, как она сопит у него под боком, слегка отстраняется, встаёт и шагает вперёд по мокрой траве. Солнце село. Небо покрывается седой сахарной ватой. Он достаёт сигарету и прикуривает. Щелчок зажигалки. Дым стелится наверх, уходя в небо. Аки затягивается и думает о том, что никогда не сможет подарить Химено любовь, которой она так хотела.