#18
25 декабря 2025 г., 16:00
6 декабря 2016
Накинув на плечи белый медицинский халат, Потёмкин проскользнул мимо загруженных с самого утра врачей по больничному коридору к двери палаты. — Ку-ку, — он, широко улыбаясь, заглянул за неё, и с одной из коек на него отвлеклась Анка. — К вам можно? — Бау! — она расставила руки в стороны, и Потёмкин кинулся к ней и приобнял, насколько то было возможно. Тётка с соседней койки, решавшая кроссворд в газете, странно на них покосилась. — Анка, уточка! Ты как? — А как я, — она качнула головой в сторону ноги. — Сотрясение мозга, рассечение икроножной мышцы и вывих коленного сустава… — Божечки, — Потёмкин жалостливо поднял бровки. — Да пройдёт! Жалко только, что долго проходить будет. Мне сказали, что я, скорее всего, и Новый год в больничке встречу. — Ну, ничего! — Потёмкин водрузил на колени рюкзак и расстегнул его. — Мы к тебе придём ещё; остальные сегодня не смогли, сама понимаешь, их на уроки погнали… а я перед олимпиадкой могу и подзадержаться! Смотри лучше, что я тебе принёс! Мандаринчики — для новогоднего настроения как раз! Бутербродиков тебе наделал, шоколад вот… — Бау, ты меня закормишь, — рассмеялась Анка. — Тебе надо сейчас хорошо кушать, чтобы скорее выздороветь! Вас тут, наверное, так себе кормят, да? — Пока не довелось оценить: вчера весь день, считай, под наркозом! Потёмкин, выложив гостинцы на прикроватную тумбочку, исступлённо посмотрел на Анку, часто-часто заморгав глазками. — Как! Так долго? — Да с ногой долго возились, зашивали, вправляли там всё, — махнула она рукой, будто это был так, пустяк незначительный. — И я, как очнулась, тоже чего-то как будто в тумане каком была, целый день, шайссе… — она прикусила губу и отвела взгляд. — Хотя… я знаю, с чем это могло быть связано. Потёмкин придвинулся поближе; Анка покосилась на соседку по палате, но та, видимо, не очень интересовалась их разговором. — Короче, представляешь, — Анка глянула на Потёмкина, перейдя на полушёпот, — я видела Серафима. Ну, того, нашего одноклассника, друга Серёжки. Прямо там. В храме. — Как? — ахнул Потёмкин. — Он же, это… умер… — Ну вот в том и дело, что он там был не в обычном своём виде, а как бы в виде ангела. Я это точно-точно видела. Парил прямо под потолком, с шестью крыльями, как и подобает серафимам, и светился весь. Там… до этого ещё резко темно так стало. Метель началась, когда в прогнозе её не было вообще. И я над храмом свет увидела, и что-то меня понесло прямо туда, не знаю… Но я правда-правда видела. Это не сон был, не бред… — Да я верю тебе, — Потёмкин аккуратно взял её за руку, которую она держала у себя на рёбрах. — Знаешь… у меня тоже подобное было. В Урманском лесу. Сежка сказал, это называется мистический опыт, и географу это вроде как тоже интересно, так что рассказать стоит. — Интересно-то интересно, но они, понимаешь, это всё больше как фольклор истолковывают, будто за этим можно разглядеть отсылки на какие-то реальные события, просто люди их так интерпретировали, а тут что? Почему Серафим — и в этом храме? — Он же вроде очень понравился ему в прошлом году, — Потёмкину, прочитавшему чёрную тетрадку, это хорошо было известно. — Или это не он… Может, просто дух, принявший его облик? Анка задумчиво уставилась в обшарпанный потолок. — Погоди, ты говорил, Серёжка об этом что-то знает? — Да он очень много знает! — восторженно воскликнул Потёмкин. Как же, такой момент, чтобы вдоволь расхвалить своё сокровище. — Мне он как раз в Урманском лесу и виделся… И он сказал, что это просто мистическая сущность забрала его образ у меня из головы и решила со мной поиграть, а так всё сходится: меня тоже тогда как будто что-то привело туда, и мрачно тоже было не по времени, и после этого… Ай, — Потёмкин схватился за голову. — И сейчас. Вот каждый раз, когда я об этом вспоминаю, у меня болит голова! — Надо бы ему это рассказать! — Анка воодушевилась и тут же поникла. — Только вот… он ж с Ореховым… — Не волнуйся, — Потёмкин заботливо улыбнулся и погладил её по руке. — Он ещё и очень радуется, когда его просят объяснить что-то про мистику, так что я поговорю с ним! …Подходя к школе, Потёмкин надумал вдруг одну дерзкую мысль: может, ему стоило сачкануть эту ненужную олимпиаду и вместо этого пойти на уроки, где, сидя с Леденцовым, он и рассказал бы ему про Серафима? Это было бы даже вдвойне удобней, так как на олимпиаду с ними отправлялся Орехов, значит, он не помешал бы их разговору и Леденцову было бы не к кому сбежать. Да, точно, именно так и надо было сделать! Учебники почти все нужные лежали у него в шкафчике — а даже если нет, то Леденцов поделится, обязательно! Потёмкин в приподнятом настроении взлетел вверх по школьной лестнице и едва не миновал безразлично толпу олимпиадников, собравшуюся в холле, как вдруг различил в ней дорогие ему голубые волосики и чёрные очочки. Леденцов стоял возле большого окна — и Орехов, к сожалению, тоже был там. Вот чёрт! Потёмкин, однако, собрал волю в кулак и направился прямо к ним — не должен был этот идиот быть ему помехой. — И что это мы так опаздываем? — с насмешливой строгостью спросил он. Орехов, до этого вещавший о чём-то, замолк и уставился на него, Леденцов тоже приподнял голову. — Привет, — Потёмкин улыбнулся и протянул ему руку. — Не твоё дело, — глухо ответил Леденцов, и Орехов хлопнул Потёмкина по пальцам, оставшимся без ответного рукопожатия. Смешно и нелепо… — Эй! Ты чего? — Чего-чего, иди, куда шёл, нечего мешать двум людям разговаривать, — усмехнулся Орехов. — Сежк, мне тоже нужно с тобой поговорить! — О чём? — Ну… это не во всеуслышанье. — Тогда отстань. — Н-но это правда очень важное! Я тогда… я… я вообще ни на какую олимпиаду не пойду, а мы пойдём сейчас на физику и после неё поговорим, — Потёмкин нагло схватил Леденцова за руку и потянул к себе, а тот весь задёргался, отпрянул, вырвался: это, похоже, очень сильно его разозлило. — Да делай что хочешь! Я не буду с тобой говорить! — прикрикнул он, видимо, довольно громко, раз даже подоспевшая ИВ обратила на него внимание. — Так, прогульщик, на уроки иди, а олимпиадники — ко мне! — она застегнула на себе дутую куртку, и ученики всех классов повскакивали со скамеек. — Давайте посмотрим, все ли есть… При виде ИВ у Потёмкина всё ещё копошилась внутри совесть, призывавшая его быть примерным исполнительным мальчиком и не заставлять других огорчаться и ругаться на него. Так случилось и в этот раз: просто придумать, что он никуда не пойдёт, оказалось в разы легче, чем действительно не пойти. Леденцов же послушно отошёл от подоконника и, специально на глазах у Потёмкина пожав руку Орехову, сказал коротко: — Удачи, — потом помахал рукой кому-то позади, — и вам тоже удачи. Потёмкин оглянулся: ему в ответ закивали человечки из компании Виноградского, а именно Лола, Ким и Америков. Ну да, хороших он себе друзей выбрал! — А мне, значит, неудачи, да? — обиженно нахмурился он, когда Леденцов прошёл мимо него и направился уже к лестнице. — А что тебе? — развернулся он на секунду. — Ты ведь и сам не хочешь туда идти, значит, тебе всё равно, как ты напишешь. Ты вообще, может быть, занимаешь тут чьё-то место! Потёмкин не смог ни слова в ответ вымолвить, лишь посмотрел вслед Леденцову, ощутив, как сильно сжалось его сердце. Орехов отошёл, намеренно толкнув его в бок, и зыркнул, бросив что-то вроде: видишь, как он с тобой теперь говорит! Но Потёмкин почему-то вместо этого подумал совсем о другом: хоть бы АС не отругала этого маленького хулигана за такое долгое опоздание…***
Пионтковскому неиронично хотелось бы, чтобы Настя с Милой помирились — тогда Настя бы пересела обратно, и он перестал бы видеть перед собой такие манящие и отталкивающие русо-бордовые волосы. Запала и уверенности в собственной непоколебимой правоте хватило ненадолго: уже с новой недели он засокрушался о том, что же умудрился натворить. ТН тогда без стеснения обложил его и Кропоткина всеми оскорбительными словами, какими только мог. Пионтковскому стало настолько не по себе от этого, да ещё и оттого, что отвечать пришлось вместе с этим недопионером, что он вечером аж вывалил всё маме. Не то чтобы откровенные разговоры со Светланой были чем-то из ряда вон выходящим — скорее просто редким, но естественным. Она пошлёпала его по голове и сказала: дурачок. Ну да, вот… В душном кабинете на третьем этаже, который, кажется, даже отапливался сильнее остальных, Лилия усыпляющим голосом вещала что-то о Смутном времени. О! У Пионтковского внутри теперь такая Смута была. Вроде бы каждый раз, как он видел Настю, он порывался извиниться перед ней; ему хотелось даже пасть ей в ноги, целовать чёрные балетки, схватить за щиколотку и отпустить только тогда, когда услышит заветное «Я прощаю тебя, Саша». Однако перед этим нужно было преодолеть огромную, крепкую, неприступную стену собственной гордости. Пионтковскому не нравилось чувствовать себя побеждённым, никогда. Так что нет, унижаться было нельзя. Нужно было взмыть на коне на самый верх этой стены, и уже оттуда объявить, что да, так уж и быть, Настенька, ты пала в моих глазах, но я дам тебе один шанс… — …И правильно сделали, — раздался сзади задорный голос Кропоткина. Кажется, перед этим Лилия сказала что-то про изгнание то ли Лжедмитрия, то ли вообще всех поляков Мининым и Пожарским. — Иностранцев в принципе нужно гнать из России, а то заполонили тут всё… — А я считаю, у людей должно быть свободное перемещение по всему земному шару, — сразу взялся оппонировать ему Геннадий, — независимо от гражданства или национальности. — Ой, да где тебе понять! Русская нация как раз и умирает из-за таких, как ты, которым пофиг, кто по русской земле ходить будет. — Ага, а ещё из-за девчонок, — вырвалось неожиданно у Пионтковского, — которые всяким муслимам отдаются. — Может, хватит? — раздражённо обернулась к нему Настя. — А что, правильно ведь! — поддержал Кропоткин. — Так, ребята, — Лилия застучала ручкой по столу, — балаган не разводим! Записывайте дальше… …После урока (это был третий, а четвёртым тоже была история) Кропоткин выпросил у Лилии разрешения воспользоваться чайником. Та по доброте душевной позволила ему — к тому же, время ведь действительно подбиралось к обеду, и вместе с Кропоткиным чай захотели и почти все остальные. Только Леденцов сбежал снова куда-то, опасаясь, что если он согласится, то Лилия будет настойчиво предлагать ему что-нибудь покушать; и Настя тоже ушла, не горя желанием сидеть в одном классе с двумя оскорбившими её дураками. Едва Кропоткин мирно заварил себе чай и достал домашние бутербродики, как к нему развернулся Пионтковский с ехидной ухмылкой, ещё и поставил свою чашку на его парту. — Тебе чего? — хмыкнул Кропоткин. — Татарская душа так требует разделить хоть с кем-то радость чаепития? — Ты сам знаешь, что татарского во мне только половина, и не по моей воле, — зашипел Пионтковский. — Я тут знаешь о чём подумал? Что мы очень похожи. — Интересно, чем… — Ну, смотри, — Пионтковский отпил чай. — Мы оба пострадали от Настеньки. Она нас обоих отшила, обоих променяла то на дага, то на татарина. Так что мы ещё и от ислама вместе пострадали и оба ненавидим его, сечёшь? — Ну, допустим… — Кропоткин скучающе подпёр голову рукой. — И что с того? — Ну как что с того? У нас много общего. К тому же… я тут давно прознал уже, что ты в школьной подсобке на гитаре бренчишь — а мог бы, например, на сцене кафешантана. — Ой, в этом твоём… — Кропоткин поморщился, собравшись тут же отказаться, но Пионтковский ещё не весь свой ораторский дар применил. — Да ты дальше слушай. Кафешантан — он не мой, да, я там работаю, да, я там на хорошем счету, и хозяин недавно обмолвился мне, что у нас сцена пустует, и нужно найти кого-нибудь на сцену. А мне абы кого советовать не хочется. К тому же, Комедчиков ведь, по-моему, кафешантан никогда не хаял? — Кропоткин прикусил губу: знал же этот паршивец, каким авторитетом надо на него воздействовать. — Он к нам часто заходит. Прикинь, он зайдёт, а там ты выступаешь — респект ведь будет. Тебе что, хочется всю жизнь проиграть в подсобке, чтоб тебя только уборщица и слышала? Можешь не отвечать, я давно заметил, что тебе хочется вырваться уже из этой сраной школы и от этих заебавших тебя учителей. — Ну… гитара вот только школьная, я же её туда не попру… — Блин, Кропоткин, ну ты чего? Ты же не за бесплатно выступать будешь, так что поднакопишь и выкупишь, школе всё равно эта гитара нафиг не сдалась, думаю, с Николаичем можно договориться, чтоб он и так её тебе отдал. И всё, пожалуйста! Просто, понимаешь, кафешантан — это даже идейно место именно для таких, как ты. Ты ведь внутри видел его! Видел, как мы обновили его в этом году? Я тебе отвечаю, это теперь место с настоящим русским духом. Аутентичное. Поэтому я и думаю, что именно ты должен там выступать. — Я… подумаю, — дипломатично ответил Кропоткин и, когда Пионтковский от него отвернулся, действительно стал думать. Ему не хотелось почему-то этого признавать, но предложение-то правда было дельным. Кропоткин давно мечтал об этом: нести в массы свет настоящего коммунистического панка — и, кажется, сейчас был уже вполне готов это делать. У него поднакопилось даже несколько текстов — грех было бы не положить их на музыку. Его смущало, наверное, только то, что план включал две очень ненавистные ему переменные: Пионтковский и кафешантан. Однако… почему он до сих пор относился к ним так предвзято? Пионтковский уже очень долгое время ничего в его сторону не выкидывал, работал себе спокойно. Может, правда у него от труда мозги на место встали? Да и Комедчиков много говорил ему о том, какой Пионтковский душевный, исполнительный и вообще молодец — а разве мог Комедчиков ошибаться в людях? Так что, после второй уже истории, когда 10А засобирался на выход, Кропоткин дёрнул Пионтковского за плечо и кратко ответил: — Я согласен.***
9 декабря 2016
Иван Иваныч бдительно следил за каждым учеником, заходившим в школу, поэтому, увидев Потёмкина, который притащил что-то в школу на саночках, тут же подскочил, чтобы остановить его, но тот сам задержался возле его поста. Широкая улыбка, как всегда, озаряла его круглое румяное лицо, а тёплый тёмно-коричневый пуховичок и меховая шапка-ушанка были обильно припорошены снегом. — Здрасьте, Иван Иваныч! Смотрите, что у нас теперь в школе будет! — Так! А ну-ка завези! Потёмкин послушно прошёл к нему внутрь раздевалки, хоть и по школьному линолеуму санки тащились несколько тяжелее, чем по снегу. — Вот! Микроволновка! — он уселся развязывать верёвочки, на которые была закреплена коробка. — Знаете, мы когда в восьмой школе английский писали, нас пустили в столовую, и у них там стоят аж две микроволновки, представляете, как удобно! Можно самим разогревать… — Ну ты не оттуда, надеюсь, стащил? — усмехнулся по-доброму Иваныч. — Вы что! — Потёмкин звонко рассмеялся. — Это у нас дома стояла; она не очень новая, но работает хорошо, мы продавать хотели, а что-то всё никак… Вот, пусть будет подарок школе, так сказать! — Ну ты выдумщик! Так, санки у меня на хранение оставляй, после уроков заберёшь. Куда ж ты эту махину устанавливать вздумал? Это ж… дорогая, наверное, техника, ей особое место нужно! — Я на третий этаж поставлю, там у одного подоконника розетка есть! Ну и учеников там поменьше ходит, так что за безопасность можно не переживать. — Ну, хорошо… — Иваныч покачал головой и тут же осёкся, вспомнив, что не спросил самого важного. — Так, а Николай Николаич-то в курсе? — Конечно, я вчера подходил к нему, и он разрешил! — А, тогда ладно… Что, помочь тебе дотащить? — Спасибо, я сам справлюсь! Я сейчас! — Потёмкин отбежал на несколько минут в раздевалку со шкафчиками, чтоб повесить верхнюю одежду и переобуться, и, вернувшись к Иванычу, водрузил себе на руки коробку и потопал на третий этаж. Ему правда было совсем не тяжело: носил же он несколько раз на руках Леденцова — а тот в случае продолжения своего безумного эксперимента с питанием сам рисковал приблизиться к весу микроволновки. Потёмкин ведь не для себя вовсе её ставил — он совершенно нормально ел всё остывшее — и не для других, так как мало кто приносил в школу целые обеды. Леденцов — вот была истинная причина появления в школе этого чудо-агрегата. Установив микроволновку, Потёмкин глянул в даль коридора — и тут же, словно услышав его мысли, там показалось его голубоволосое горюшко. Досадно только, что опять с Ореховым, но это было неизбежно: единственным поводом ему подняться сейчас на третий этаж было как раз то, что здесь был урок у 9Б. Едва завидев Потёмкина, Леденцов чуть не спрятался за спиной Орехова, но тот шепнул ему что-то и, наоборот, потащил прямо к Потёмкину. — Нифига себе тут тяжёлая артиллерия, — облокотился он вальяжно на микроволновку. — Не думал, что твоя тоска по закрытой столовке зайдёт так далеко. — Можешь не пользоваться, дело твоё, — хмыкнул Потёмкин и, переведя взгляд на Леденцова, блаженно улыбнулся. — Я Сежке здесь всё буду разогревать, правда? Сегодня у меня для тебя — вкуснейшие паровые котлетки! — Д-да ты отстанешь от меня или нет, — Леденцов попытался прозвучать грубо, но вышло лишь как-то смущённо. — В унитаз свои котлетки спускай, им там самое место, — ответил за него Орехов, и прежде чем Потёмкин успел что-то возразить, к ним подскочили Шваб с Лихтштайнером. — О, Тоте! — заверещали они наперебой. — Мы как раз тебя везде ищем! Нужно кое-что спросить! Очень важное! — Какой я к чёрту вам Тоте! — Леденцов прикрикнул на них и схватил Орехова за руку. — Слав, спаси меня от этих ненормальных! Пошли! И он потянул Орехова в другой конец коридора, мимо Потёмкина. Пробежав через всё крыло, они слетели вниз по лестнице до запертых дверей возле столовой. — Фига ты резво иногда носишься, — отдышавшись, выдал Орехов. — Достали, — Леденцов стукнул по двери в самом низу, служившей как бы пожарным выходом, и чуть не полетел вперёд: она поддалась и открылась. Внутрь проник морозный воздух и аромат табака. — А, тут у рабочих курилка, походу, — Орехов невозмутимо выглянул наружу. — Хочешь выйти? — Блин, закрой, холодно! — Леденцов сам же и захлопнул её и забился под лестницу. — Эй, ты чего, — Орехов присел рядом на корты. — Извини! Я просто не знаю уже… куда мне ещё спрятаться, чтоб они меня не нашли. — От Потёмкина прятаться — дохлый номер, — сказал Орехов с полным знанием дела. — Он ещё с Леночки такой, а, возможно, и раньше… — Чего? — Леденцов настороженно и недоверчиво нахмурился. — Да была у него тут одна в пятом классе. Объект обожания, в общем. Он ей точно так же проходу не давал. Ну, там, рюкзак носил — это понятно, провожал её от школы до дома, хотя она жила вообще в другой части Яндска, а он прямо даже утром вставал и чапал с Урманки до её дома, чтоб её встретить. Она сидела с Катюхой, это наша староста была, а потом Катюха как-то заболела, и как-то так получилось, что Леночку временно посадили с Потёмкиным, и ему это, естественно, очень понравилось. Да так, что он потом, когда Катюха вернулась, подсыпал ей какую-то фигню в хавчик на уроке труда, так что она снова слегла с диареей, а он продолжил с Леночкой сидеть. Потом она от него сбежала в зимний лагерь; так он выведал, где этот лагерь находится, и писал ей туда, блять, письма, прикинь? Короче, заебал её так, что она в третьей четверти ушла в другую школу. У него там, конечно, депрессняк, жизнь тлен, он опять к её дому ходил, караулил её там, и её в итоге спасло только то, что её родаки работу в Нижнем получили и свинтили туда. Леденцов слушал, испуганно обхватив коленки и нервно теребя пальцами. — Тебе что, — прищурился Орехов с усмешкой, — страшно, что ли? — тот промолчал. — Я тебя умоляю. Нечего бояться этого изнеженного бабья. — Я и… не боюсь, — пробормотал Леденцов, хотя невооружённым глазом видно было, что он обманывал. Ему и раньше забота Потёмкина часто казалась чересчур навязчивой, почти что удушающей. Страшно было попасть в её цепкие объятья — и столь же страшно было вырваться из них. — Правильно, — Орехов похлопал его по плечу и поднялся, так как речь его прервал звонок. — Ну, бывай, — он взбежал вверх по лестнице. Леденцову тоже, наверное, надо было встать; он попробовал и пошатнулся. Голова неприятно загудела, будто… Будто микроволновка? Закружилась тоже. Он попытался вспомнить, а когда же, в самом деле, последний раз в его рот попадало что-то тёплое и разогретое. Когда он вообще чувствовал тепло? Как так Потёмкин блестяще догадался, что этого уже очень давно не было? Дверь пожарного выхода сквозила мертвенным холодом — экстренного выхода, на случай чего. Мрак перед глазами рассеялся, открыв взору промёрзшие, синюшные, плоские ладони с кровоподтёками. Леденцов мотнул головой и убежал. Сейчас не стоило давать новых поводов для волнения и заботы.***
Светлана и не заметила, как квартира в розовом домике едва не стала ей роднее, чем собственная урманская. Она приходила сюда каждый день, рассказывая мужу и сыну байки про то, что нашла работу домохозяйкой у одних хороших и, главное, богатых людей. Те не проверяли, хотя лгала Светлана только в одном пункте: людей было не несколько, а один-единственный Тафгиль Назарович, которого она привыкла уже называть Тафой. Себя она успокаивала тем, что представляла, будто она актриса, которой просто нужно было несколько часов поиграть в его близкого человека, а на выходе снова стать тем, кем она являлась: уставшей женщиной с домом, полным алкашей. Как там только Воланд не начал ещё балдеть от её валерьянки… Просто так ТН никогда не отпускал её: всегда приглашал попить с ним чай «на дорожку», в той же гостиной, за тем же журнальным столиком. Так случилось и сегодня. — …Вообще-то Саша, мне кажется, очень переживает, — она откинулась на спинку кресла. — Ну, насчёт истории с этой Настей. Он, когда мне рассказывал, чуть не плакал прямо… Я так понимаю, это и есть та девочка, которая ему нравится. — В таком случае… он избрал очень странный способ привлечь её внимание, — ТН говорил непривычно мягко для своего образа. — Да, но и ей надо было бы думать, кому и что она присылает! Я вообще стараюсь как бы… убедить его в том, что ему это сейчас не надо. А то заморочит себе голову влюблённостями, а там… — Светлана махнула рукой. — Нам сдержать это немного сложно. К тому же, кто знает, вдруг она его судьба? Вот я со своей женой как раз в школе и познакомился. — Так ты был женат, — Светлана подозрительно прищурилась. — Был, — ТН тоскливо уставился в потолок. — Мы, говорю, ещё со школы вместе были, я ей футляр для скрипки таскал, она в музыкалку ходила… Убили её потом, что поделаешь. Девяностые. — Извини, — лицо Светланы помрачнело. — Ничего. Я за эти годы вообще-то научился говорить об этом с каменным лицом, но последнее время с этим что-то… не задаётся. Даже фотографию их с видного места убрал, что-то слишком бередит она меня. — Их? — Да. Нас трое там. Я, она и сын наш. Ильнар. Тоже убили его. — Поставьте её обратно, — вдруг потребовала Светлана. ТН промолчал, ни единой частью тела не дрогнув. — Таф, посмотри на меня, — она выпрямилась и сложила руки на краю кресла; он медленно перевёл на неё взгляд. — Мы с Сашей их тебе не заменим, ты же понимаешь? — Я не прошу… — машинально ответил ТН, отвернувшись, хотя сам внутренне ужаснулся тому, насколько проницательна была эта женщина. Он сам неоднократно нащупывал эту мысль: когда хвалил Пионтковского, когда отчитывал Пионтковского, когда обнаружил его в кафешантане, когда боялся звонить Светлане, когда придумывал, как перенести их встречу в интимную обстановку его квартиры. Но вот так, в лоб, ему эту мысль никто ещё не говорил, и первый раз оказался ожидаемо неприятным — для них обоих. — Поставьте её на место, — повторила Светлана. — На то место, которое она занимает в вашей жизни. ТН, пообещавший быть её песиком, покорно поднялся и отошёл к одному из деревянных лакированных шкафов. Фотография в тёмно-бордовой рамке была спрятана от чужих и собственных глаз между книгами; на ней он был ещё молодой и счастливо смотрел в объектив светлого будущего, одной рукой обнимая за талию статную женщину с густыми тёмными бровями, а другую положив на плечо задорного загорелого мальчугана. ТН молча поставил рамку на столик, между его и Светланиной чашками. Та нагнулась и тут же отпрянула. Что испугало её? Она всегда сидела словно замороженная, всегда чем-то напуганная, отграничивая себя от ТН высоким проволочным забором под напряжением. Чего она всё время боялась? Неужели неаккуратной близости с ним? — Я… пойду, — нерешительно вымолвила она и поднялась с кресла. — Света, не обижайся только, прошу тебя, — ТН бросился за ней. — Я… не буду больше давать тебе повода так думать. Только… приходи, пожалуйста. — Приду, куда я денусь, — она изобразила напоследок ледяную улыбку, мастерски скрыв свои внутренние терзания.***
10 декабря 2016
Каждую субботу Геннадий не понимал одного: каким дураком ему надо было быть в начале четверти, чтобы согласиться шастать вместо физ-ры в первую школу, да ещё и в компании Виноградского? Ладно, своего зама он готов был ещё кое-как стерпеть — но сегодня тот нахлобучил сверху ещё Пионтковского, который неведомо зачем привёл с собой Кропоткина! Что ему с ними понадобилось? У него был в распоряжении Лилин чайник и стратегический запас хавки в её шкафу. В какой момент вообще обычное хождение в чужую столовую по причине ремонта своей стало чем-то бóльшим и стало привлекать больше людей? Виноградский снова согнал всех в тамошний актовый зал: занятия стрельбой проводились именно здесь, чтобы можно было учиться попадать в цель в том числе с больших расстояний. Пока Арина вместе с другими первошкольниками пошла, собственно, упражняться, лицеисты сели поодаль, и Пионтковский стал выкладывать: — В общем, я с хозяином поговорил, он сказал, что пока у нас до Нового года всё плотно под корпораты забито, так что у них там, в принципе, есть собственные выступающие, а вот потом уже можно будет выпускать вас, — он заговорщически захихикал. — Но всё равно он попросил вас пораньше привести, послушать, так что, это, определяйтесь с репертуаром. — Ты что, и Кропоткина хочешь на сцену пустить? — хмыкнул Геннадий. — Чем он там заниматься будет, митинги устраивать? — Тихонь, Ген, — похлопал его по плечу Виноградский. — Данька на гитаре бренчит ещё; тебе, Дань, кстати, респект вообще, что согласился. Кафешантан — мировое место… Так, надо теперь решить, что с долями. — Ну, у Даньки доход цельный, так сказать, будет, — кивнул Пионтковский. — Николаич, кстати, сказал, что я гитару куда угодно брать могу, и вообще он её мне типа на Новый год дарит, — засмеялся Кропоткин, а Геннадия аж передёрнуло: вот как бы тот ни старался протестовать, а всё равно выходил из него всё тот же учительский любимчик. — Окей, так, у нас что? — обратился Виноградский к Геннадию. — Соображаем на троих: я, ты и Ариша? — Нет, — тот помотал головой. — Я всё ещё не понимаю, какую роль могу сыграть в твоём становлении сверхновой суперзвездой. — Ген, ну ты хоть что-нибудь в музыке смыслишь? — На уровне четырёх классов музыкалки. — Сойдёт, — махнул рукой Пионтковский. — На чём учился-то? — На пианинке. — Вот! Это именно то, что нужно! — вмиг воодушевился Виноградский. — Короче, ты напишешь мне биты. Я тебе сегодня скину примеры, а потом почапаем к Арише всё записывать. Геннадий вынужден был согласиться: в настоящее время ему пока только это дело обещало хоть какой-то дополнительный доход. С тётей Полиной жить стало, конечно, с финансовой стороны попроще, но вот с чисто человеческой — едва ли. А так у него хоть могли появиться деньги на то, чтобы сбегать от домашних в тот же кафешантан, как бы он ему поперёк горла ни стоял. Тут на весь актовый зал раздался победный возглас Арины, и она, положив винтовку, побежала к лицеистам. — Что ты там, в Вашингтон попала, Ариш? — пошутил Виноградский. — Почти по самому Белому дому! — Так там же теперь Трамп заседает, он вроде пророссийский, — решил поумничать Геннадий, хотя в политике сам мало что смыслил. — А Америка ни при каком президенте не может быть пророссийской, — заявил Кропоткин. — У нас различия, можно сказать, генетические!***
На физкультуре Леденцов снова затаился в библиотеке и уже больше двадцати минут сидел в одиночестве, скрючившись над столом. С самого утра его самым неприятным образом мутило — с того момента, как он между делом, умываясь, снова глянул на себя в зеркало и ужаснулся. Он часто выпадал вот так из жизни, терял ощущение собственного тела, а потом в один миг вдруг всем нутром осознавал, что оно его. Что эти впалые щёки — его, и что это его жевательные мышцы просвечивают уже сквозь них, будто давая остальным заглянуть ещё глубже в него, до самого уровня органов. На других парнях это выглядело привлекательно: у Орехова, например, было так же, и всё лицо от этого у него сквозило мужественной уверенностью — а из Леденцова только ещё больше получался какой-то трупак. Он всегда знал, что он был худой, но теперь, разглядывая себя, понимал, что раньше-то он был ещё ничего. А теперь даже, чёрт возьми, межфаланговые суставы проступали заметными шайбочками на его узких пальцах. Шея осунулась, и он постоянно одёргивал воротник рубашки вверх, надеясь расположить его на остреньких плечах так, чтобы людям особо не было видно его выпирающих ключиц и первых рёбер. И вот это всё — это был результат того, что Леденцов больше месяца уже производил над собой в рамках, казалось бы, самосовершенствования? Нет, это была уже какая-то самодеградация. Сил не хватало теперь вообще ни на что; только встав с постели, он уже чувствовал себя разбитым и только и делал, что разгонял тьму, застилавшую его глаза всякий раз, когда он резко поднимался. И как в таком состоянии можно было быть таким же энергичным, харизматичным и наглым, как Орехов? Как получилось так, что желание Леденцова стать нормальным столь незаметно вернулось к его прежнему желанию стать мёртвым? Он различил, как в коридоре пиликнула микроволновка, и съёжился весь от страха. Это точно Потёмкин! Сейчас придёт и будет снова пытаться накормить его, хотя Леденцов мириады раз уже говорил о том, что его тошнит от его помощи. Надо было спрятаться! Леденцов поднялся со стула — и тут же голова предательски зашумела. — Сежка! — в библиотеку весело заглянул Потёмкин. — Слушай, не уходи пока! Я вот тут тебе разогрел… — Как ты достал меня уже! — прошипел он, неестественно встряхнув руками. — Ну, это не повод от еды отказываться. Это просто совпадение, что только я её тебе готовлю и ношу. — Совпадение?! — Леденцов отпрянул назад; сознание его вроде прояснилось, а к сердцу прилила яростная кровь. — Да ты всё специально подстраиваешь, я теперь понял! Тебе нужно, чтобы мне всегда было плохо, чтобы я из-за этого нуждался в тебе, вот ты и придумываешь мне какие-то проблемы! — Сежк, — лицо Потёмкина попыталось изобразить строгость, но вышло только с массивным налётом жалости на заднем плане, — я не придумываю. Ты ведь правда уже выглядишь нездорово, и тебе надо… — Придумываешь! Ты везде за мной носишься, мне надоело уже! Чего ты всё время в мамку мою играешь? Выпытываешь, что я ел и надел ли шапку с перчатками? Это смотрится не то чтобы даже смешно — это уже ненормально! Мне… мне хочется быть нормальным самостоятельным человеком, и сейчас у меня появился шанс это сделать, а ты меня продолжаешь преследовать, как… как какой-то призрак из моего прошлого, из моей старой жизни! Почему я не могу хотя бы что-то сделать сам, без тебя? Я не маленький уже, в конце концов! — Ах, так! — мелкие светлые бровки Потёмкина сдвинулись к переносице. — Ты уже понаделал тут сам! Расстроил своё питание так, что от тебя кожа да кости остались! И ты мне прикажешь просто стоять в сторонке и смотреть, когда мне просто даже больно на это смотреть? Да у тебя… у тебя даже щёчки пропали, Сежка! — Не было их у меня никогда! — Были! — Не было, я лучше знаю! — Леденцов бросился прямо на Потёмкина, пихнул его в грудь и побежал к выходу, выпалив напоследок: — И не дай бог ты сейчас побежишь за мной! Достал! Дверь оглушительно хлопнула. — Ты добегаешься до того, что мне придётся тебя с ложечки кормить! — раздосадованно крикнул Потёмкин и, выждав немного времени, сложил судочек в рюкзак и пошёл в коридор. Там его внезапно окликнул ТН — по субботам у него тут проходил урок у какого-то класса в кабинете Лилии. — Вадим! Что тут произошло, что за грохот? — Да… — Потёмкин махнул рукой и устало присел на трёхместную скамейку напротив библиотеки. — Серёжка опять капризничает… — Вы с ним поссорились? — спросил ТН, подойдя ближе. Он, разумеется, не мог не замечать, что так оно было уже больше месяца, но почему-то полагал, что они разберутся сами. — Самостоятельности я ему, видите ли, не даю, — шмыгнул носом Потёмкин. — Так я просто… заботиться пытаюсь… — Нет, Вадим, это очень хорошо, что ты ему помогаешь. Но иногда, понимаешь, правда нужно оставить человека одного. Знаешь, как приходится родителям, у которых дети-подростки точно так же рвутся на свободу, устав от из заботы? Иногда нужно дать им эту свободу, дать им, возможно, совершить какие-то ошибки, но при этом всегда быть рядом, но ненавязчиво… — Он уже совершил, пожалуйста… Вы что, не замечаете, что он исхудал так, что уже по школе еле ходит? Ещё немного — и совсем помрёт. ТН медленно заморгал. Н-да, сейчас явно было не до его пространной философии. — Мне казалось, он всегда такой… ну, изначально по своей комплекции. — Нет, не всегда, — буркнул Потёмкин; потом вдохнул, желая, видимо, как-то продолжить мысль, но тут ТН похлопал его часто-часто по плечу. Он осмотрелся: с другого конца коридора поднимался Леденцов, сбежавший до этого, видимо, на этаж пониже. Потёмкин вскочил со скамейки. — Что тебе, Серёж? — спросил ТН. Леденцов приблизился к ним — тяжело, прерывисто, будто заторможенное привидение. — Отойди, — рявкнул он на Потёмкина, и тот покорно отошёл к другой стене. — Тафгиль Назарович, отпустите меня, пожалуйста, домой, мне очень плохо. ТН глянул мимо Леденцова в обеспокоенные глаза Потёмкина. — Как же я могу отпустить тебя домой, если тебе плохо? Ты дойдёшь хотя бы? — Да. — Всё равно, вообще-то нам запрещается отпускать учеников одних домой, мы всё-таки несём за вас ответственность. Звони маме, пусть она тебя заберёт. — Её сегодня дома нет, — Леденцов потупил взгляд. — Хорошо. Тогда пусть, вот, Вадим тебя проводит. — Нет! — вырвалось у Леденцова неестественно громко. — Тише, тише, — ТН тоном балансировал где-то между заботливым участием и невозмутимой наглостью. — Не надо кричать на учителя, я могу то же самое сделать в твою сторону. — Может, я его в медпункт отведу? — Потёмкин отпрянул от стены и подошёл к Леденцову, почувствовав, что ТН разрешил ему это. — Тебе где именно плохо, Сежк? — он наклонился к его опущенному лицу; тот нерешительно поднял руку, сжатую в кулачок, и расположил в области сердца. — С сердечком что-то? — он помотал головой, и вдруг уши его будто резко накрыло плёнкой. Он не разбирал уже, о чём дальше говорили ТН и Потёмкин. Пол коридора, и так затемнённый от чёрный линз, стал будто сужаться и быстро съедаться со всех концов мутной копошащейся массой. Он тихо кашлянул и не услышал своего кашля. Попытался до хруста отогнуть пальцы, а вышло лишь далёкое-далёкое неясное щёлканье. Тьма поплыла вниз… Тело резко мобилизовалось от испуга, отдавшись инстинкту выживания, и он схватился за то ближайшее, что могло быть его крепкой опорой прямо сейчас — за зелёную жилетку Потёмкина. — Сежка! — тот сразу же подхватил его под руки. — Что такое? — Сюда, Вадим, — ТН отошёл от скамейки, и Потёмкин криво усадил на неё Леденцова. Тот поморщился, оглушённый первыми секундами после обморока. — Я знаю, что это; это анемия! — выпалил Потёмкин. — Тафгиль Назарович, а вы в Лилином кабинете сейчас, да? Сделайте чаю — крепкого, с сахаром! — Момент, — ТН умчался в класс. — Сежка, — Потёмкин вытер проступившую испарину на лбу Леденцова. — Ты как? — Положи… на пол, — слабо-слабо прошептал тот. — Что, прямо на пол?! — Да! Потёмкин послушно взял Леденцова за спину и под коленями и стащил со скамейки. Тот приподнял ножки под прямым углом и немного задёргал пяткой. — Скамейку… туда… Потёмкин придвинул скамейку, чтобы Леденцов разместил там ноги, и присел над ним, аккуратно дотронувшись до его груди; тот вдруг резко схватил его руку, сжал так сильно, как только мог, чуть не царапая его. Потёмкин айкнул и непроизвольно дёрнулся назад, но худые пальчики лишь ещё отчаяннее и глубже впились ему в ладонь. Леденцов весь обмяк и задрожал, задышал усиленно, очень высоко поднимая грудь, будто изо всех сил пытался удержать что-то ускользавшее от него. — Сежка? — Потёмкин взволнованно склонился над ним. — Сежка, всё хорошо? — тот невнятно простонал, и он понял, что вовсе не с вопросительной интонацией должен был сказать эту фразу. Он нагнулся к самому его ушку, побледневшему и вспотевшему, и погладил по голове. — Сежка, ты меня слышишь? Я рядышком, не волнуйся! Я рядом! Сейчас всё пройдёт, сейчас всё-всё обязательно пройдёт! Всё в порядке… Через пару минут ладонь его почувствовала, что гулкое и неровное сердцебиение стало возвращать себе привычный ритм. Леденцов подотпустил его руку, недовольно поморщившись: его собственные свело колючими иголками чуть ли не до самых локтей. Потёмкин выдохнул, опустив напряжённые плечи. — Ты скажи, когда сможешь встать. Леденцов освободил его руку и медленно закрыл своё лицо, а через несколько секунд осторожно снял ноги со скамейки и поставил на пол, согнув в коленях. — Давай попробуем подняться? — Потёмкин проскользнул рукой между полом и спиной Леденцова. — Опирайся на меня, — тот нерешительно оторвал ладони от лица, потянулся ими вперёд и, приподнимаясь, схватил Потёмкина чуть ниже плеча. Тот, хоть и сам еле отходивший от сковавшего его страха за Леденцова, отметил вдруг, что действительно будто держал сейчас прежнего Сежку, совсем такого, как раньше: со смущённо отведённым взглядом, с поджатыми посередине губками, с виновато приподнятыми бровями, такого потерянного, беззащитного — и, чёрт, ему ведь правда было приятно, что именно он в этот момент мог быть рядом и помогать ему. — Вот, умничка, — прошептал Потёмкин, легонько улыбнувшись. — Давай теперь на ножки попробуем? Леденцов растерянно кивнул и, всё ещё держась крепко за Потёмкина, сумел встать. В глазах снова потемнело, но, к счастью, так же быстро и рассеялось. — Пойдём, — Потёмкин отвёл его обратно в библиотеку и усадил за стол. — Это у тебя от голода. Так что сейчас будешь кушать у меня, как миленький! — он достал снова судочек, ещё даже вполне горяченький, и отвлёкся в коридор. — Мы здесь, Тафгиль Назарович! Вот спасибо! Всё хорошо, Сежка встал, сейчас всё хорошо будет! Леденцов сидел, обхватив руками голову — но уже не потому что она у него гудела, а от стыда. Потёмкин поставил перед ним чашку со сладким ароматным чёрным чаем, судочек с нежными паровыми тефтельками и запечённой картошкой с сыром и положил два прянских пряничка в узорчатой упаковке. — Это от Тафгиля Назаровича, — Потёмкин вновь улыбнулся так весело, как это всегда у него получалось. — Спасибо, — мрачно произнёс Леденцов и, оторвав одну руку от головы, взялся за вилку, но есть, ощущая на себе пристальный взгляд Потёмкина, оказалось попросту невозможным. — Ты можешь не смотреть на меня? — прикрикнул он. — И вообще… вообще, уйди! — Хорошо, — Потёмкин потрепал его напоследок за плечики. — Не буду тебе мешать. Пришлось есть, а что ещё было делать. Потёмкин ещё и, как ни крути, правда готовил всё очень вкусно, зараза. Такое всё мягкое, тёплое, сытное — все позабытые текстуры и ощущения бережно укутали Леденцова, так что у него аж несколько слезинок по щекам скатилось, и он сам не понял, отчего. Наверное, ему просто было дико стыдно. Грохнуться в обморок в школе — это же надо было такое устроить… Умяв всё и почувствовав приятную тёплую заполненность в теле, Леденцов вышел с посудой в коридор. — Спасибо, — он угрюмо протянул судочек с вилкой сидевшему на скамейке Потёмкину. — Только больше так не надо. — Пойдём помоем? — тот подмигнул ему, так сначала и не обозначив, понял он его просьбу или нет. Они направились к туалету. — Хорошо, Сежк, ты только, знаешь, разреши мне только… Ну, например, я каждый день буду носить в рюкзаке батончик — он же тебе понравился тогда? Просто носить, и если вдруг тебе захочется — ты всегда сможешь попросить у меня. А если ты до конца дня не захочешь — я сам его слопаю. — Ну… ладно, — Леденцов пожал плечами. Он выглядел чрезвычайно задумчивым и зажатым, будто что-то связывало его изнутри, и, когда они встали у раковин и приготовились орудовать губкой и моющим средством, у него вдруг вырвалось: — Ты же понял, что мне просто… ну, пришлось это сделать? — О чём ты? — Ну, схватиться за тебя. Ты просто ближе всего ко мне стоял, вот я и… А потом у меня руки онемели, и вообще, я без сознания был, я плохо соображал. Это само собой вышло. — Ну да, — Потёмкин кивнул, но будто с нотой недоверия: вот как же упорно Леденцов отказывался признавать, что нуждался в нём! — Ты только, Сежка, знай… что ты в любой совершенно момент можешь за меня схватиться. И опереться. Я всегда тебе помогу.
